Агония

      Круглосуточных магазинов в Японии было достаточно.       Томико одним только чудом взяла с собой, помимо телефона, кошелек. Налички там было больше, чем она собирала за целый день милостыни на вокзале, а тех денег ей хватало на еду. То, что она имеет сейчас, окупит лекарства, за которыми девушка пошла в магазин. Он был совсем рядом с домом, скромный супермаркет с мигающей вывеской. Томико вошла внутрь, вся в грязи и ссадинах, игнорируя косой взгляд кассира — подростка с крашеными волосами и пирсингом в носу.       Антисептик и йод были найдены быстро, следом за ними пачка пластырей, бинты и упаковка ватных дисков. В общине Томико аптечка была, но использовали ее только в самых крайних случаях, наверняка у всех препаратов в ней давно вышел срок годности, но это все, на что могли рассчитывать бездомные. Девушка жила, можно сказать, роскошно, в сравнении с другими бродягами.       — Чего тут сидишь? — мужчина средних лет со спутанной бородой, в которой уже появилась седина, подошел к маленькой девочке, забившейся в угол у жилого дома. Она обнимала себя за ободранный коленки и специально проигнорировала незнакомца. — Родители учили не говорить ни с кем на улице? — мужчина по-доброму посмеялся. От него пахло рыбой и чем-то кислым.       Девочка подняла взгляд, беспардонно принюхалась и сморщила свой маленький носик. Только сейчас незнакомец заметил, что она плакала. Не говоря больше ни слова, он сел на крыльцо чуть поодаль, не желая пугать ребенка еще больше. Она вся дрожала, ни то от голода, ни то от страха, а, может, от всего вместе.       — Меня зовут Изао, просто Изао, без фамилии и прочего. Выгляжу неприятно, да? Так уж вышло, — уже без грусти вздохнул он, смирившись со своей жалкой жизнью, скатившейся на самое дно.       Томико расплатилась на кассе, едва не дав сумму больше, чем было нужно. Ее клонило в сон, руки дрожали: она не могла унять слабость в теле, была не в силах справиться с эмоциями, выжавшими ее до последней капли. Воспоминания обрывками мелькали перед глазами, отчего становилось только больнее. Девушка прижимала к груди купленные лекарства, по привычке не взяв пакет — для нее это была лишняя трата денег. Она еще не скоро привыкнет к тому, что больше ни в чем не нуждается.       — Что у тебя случилось? Почему одна? — Изао вновь попытался заговорить с девчушкой, которая уже почти перестала хныкать. — У меня дочка совсем как ты. Давно ее не видел, она ушла вместе с женой, — спокойно, будто в этом не было ничего особенного, сказал мужчина. — Помню, мы никогда не оставляли ее одну. Не правильно это.       — Мне сказали, что мамы с папой больше… — она громко шмыгнула, губки ее задрожали, но девочка нашла в себе силы продолжить. — Больше нет, — и слезы полились рекой, от них щеки стали до того влажными, что блестели в свете уличного фонаря.       — Поплачь, милая, станет легче, — тихо ответил Изао, понимая, что ничем не сможет утешить ребенка. Слова ей не помогут — слишком мала.       До дома она едва дошла, ввалившись внутрь. Знакомые улицы стали чужими, она чуть не забыла дорогу, которую отчетливо помнила, зная большую часть районов города. Она никогда не блуждала, никогда не терялась, а сейчас с трудом понимала, где находится. Словно оглушенная, обессилевшая, Томико споткнулась об порог своей квартиры и с грохотом свалилась на ободранные колени и ладони, уже не чувствуя боли.       Девушка шумно выдохнула, прикрыв глаза. Последние капли слез упали с ее ресниц прямо на бинт, тут же впитавшись в него. Будто сомневаясь, стоит ли ей вообще подниматься и делать что-либо, она взяла в руку моток. Встать было тяжело, но еще тяжелее было заставить себя дойти до ванны, скинув с плеч обожженную куртку. Томико бросила в раковину лекарства и посмотрела на себя в зеркало, не узнав лицо перед собой: слишком много ссадин, слишком красные глаза и слишком дорогая рубашка, пропитанная ее кровью. Не она должна стоять в этой ванной, жить в этой квартире и работать на Мафию. Не ей тратить деньги на лекарства, носить новую одежду и убивать по указке.       Она не должна быть здесь.       Изао дошел до ближайшего полицейского участка, оставив с девочкой одного из своих знакомых, кому мог доверять. Бедняжка уснула, обессилев от слез, да и сейчас была глубокая ночь. Мужчине не давало покоя то, что ребенок просидел на крыльце дома весь вечер, а его никто не искал. Не подошел, не помог, не отвел в полицию. Никто ничего не сделал. Если ее родители умерли, то она, должно быть, сбежала из приюта, так почему же на ее поиски никого не отправили?       Никто никогда не обращает внимания на бездомных, и они в ответ не обязаны заботиться о всех подряд, кто оказывался на улице, но дети… Дети — это то, что было неприкосновенно для многих людей. Особенно для тех, кто потерял семьи, кто еще помнил своих собственных детей, кто был родителем. Изао им был, Изао не забывал ничего и никогда, и сейчас он точно знал, что пропавшего ребенка должны искать, а не бросить на улице на произвол судьбы.       — Офицер! — окликнул он мужчину, курящего на крыльце полицейского участка.       — Чего тебе? — грубо рявкнул тот, недоверчиво и с нескрываемым отвращением обведя взглядом бездомного. — Денег не дам, лучше катись отсюда.       — Я не за деньгами пришел, — Изао уже привык к такому отношению, он был спокоен. — Здесь, на соседней улице сидит девочка. Она сказала, что ее родители умерли. Вы можете ее забрать? Наверняка ее ищет приют.       — Ребенок? Так я тебе и поверил. Никто не сообщал о пропаже. Может, она одна из ваших, а? А мамаша ее просто сдохла от сифилиса в канаве, — мужчина прокашлялся и сплюнул на землю, демонстративно потушив сигарету об перила, совсем рядом с рукой Изао. — Проваливай, я сказал.       — Если нет заявления о пропаже, тогда ее надо доставить в приют, ей на вид не больше пяти лет!       — Вот ты и отводи, — с надменной ухмылкой ответил офицер и отвернулся от бездомного, закончив разговор. Он захлопнул дверь участка прямо перед носом мужчины, не дав тому и шанса добиться своего. Ему либо не поверили, либо всем было глубоко насрать на одинокую девочку.       Раны Томико обработала кое-как, действуя по наитию, потратив при этом почти половину антисептика. Она не знала, что следовало делать в таких ситуациях, не слишком понимала, насколько серьезные раны, а ожогов у нее просто никогда не было. Кожа выглядела отвратительно: как обветренные внутренности свиной туши на прилавке мясника. Плечо горело, его было невозможно коснуться.       Томико не сразу вспомнила, что теперь у нее был телефон. Возможно, даже с выходом в интернет. В общих чертах она понимала, как пользоваться этим гаджетом: что-то помнила из детства, что-то насмотрелась у прохожих. Неуклюже тыкаясь во все иконки на экране, девушка все же смогла найти поисковик, с трудом ввести слово «ожог» и найти простейшую инструкцию, которую могла прочитать даже она со своим дошкольным знанием японского.       К счастью, она не успела полить жгучую рану антисептиком. От ледяной воды из-под крана стало намного легче. Но звон в ушах, крики людей и собственный безжалостный голос, не дрогнувший от одного слова: «боль», никуда не делись. Томико не верила, как легко она поддалась способности и убила Изао. Заслужил ли он такой смерти? Теперь уже девушка сомневалась. В тот момент ненависть пропитала каждую клеточку ее тела, она чувствовала только боль, и только ее могла в отместку вернуть тем, кто ее причинил.       Изао никогда не вредил Томико. Он всегда оберегал ее, спас ей жизнь тогда, когда все отвернулись. Если бы не он, кто знает, нашлись бы еще неравнодушные люди? А, самое главное, нашлись бы они первее тех, кто мог бы воспользоваться беззащитным ребенком?       Он помог ей продолжить жить, боролся за нее, несмотря ни на что, и так легко отвернулся.       Также и Томико — легко убила его, будто избавилась от мусора.       Она ведь им стала — мусором. Чем-то отвратительным и опасным, хотя она ничуть не изменилась. Всего лишь сказала, что смогла выжить, как ее и учили, выкрутилась, как ее и учили, и вернулась домой. Как ее учили.       Девочка открыла все еще слегка опухшие от слез глаза, морща носик. Она чувствовала тот же неприятный запах, как ночью от странного мужчины. Не сразу она заметила, что лежит в сухом, теплом и даже чистом спальном мешке под покосившимся навесом. На улице было раннее утро, а все вокруг такое незнакомое, обветшалое и страшное.       Томико еле выпуталась из спального мешка и подскочила на ноги, сжав руки в маленькие кулачки. Ее серьезное лицо больше умиляло, чем пугало, но по ее виду можно было с уверенностью сказать: девчушка без боя не сдастся.       — Спокойнее, милая, все хорошо, — знакомый голос раздался откуда-то сбоку.       Обессилевшая и худая Томико упала на землю от слишком резкого разворота и поджала губы, не давая себе заплакать. Она обещала родителям, что не будет плакать, как маленький ребенок, от таких случайностей. Родители всегда ей говорили, что жизнь — сложная штука, вечно посылающая испытания. Разве в одной маленькой девочке может быть столько слез, чтобы хватило на все? Нет, слезы нужно беречь на те случаи, когда очень-очень больно, потому что от них становилось легче. Но легче, почему-то, Томико не стало, а она наверняка выплакала почти все, что у нее было.       — Все хорошо, — мужчина запнулся, сразу подумав, что, вообще-то, у девочки все совсем не хорошо. — Точнее, все чуточку лучше, чем было вчера. Ты помнишь меня?       Томико медленно кивнула, так и оставшись сидеть на земле. Ее лицо по-прежнему было убийственно-серьезным, насколько вообще могло таким быть лицо ребенка.       — Скажи, ты потерялась? У тебя есть какой-то другой дом? Родственники? Тебя ищут?       — Я не знаю, — сипло ответила она — наверняка простыла ночью.       — Хорошо, тебя отвезли в приют?       — Да, — кивнула она. — Я сбежала оттуда. Там плохие люди. Они говорили, что родители меня бросили, но я знаю, что это не так!       Изао не должно быть смешно, но он не мог не усмехнуться тому, что приюты всегда были и будут жестоким местом, идущим по одному сценарию. Девочка говорила будто бы заученный текст для сериала — такой уж стереотипной и несуразной она выглядела. В ее возрасте сбежать из такого места — невозможно. Мужчина это понял сразу, и оттого ему уже было совсем не смешно. Выходит, ей позволили сбежать?       — Конечно, они не бросили тебя, милая, — успокаивающе ответил Изао. — Они ушли не по своей воле, — мужчина прекрасно мог видеть, как вновь задрожали губы девчушки, как она зажмурилась, не давая слезам снова пойти. Она ведь обещала родителям, что не истратит их все за раз. Они ведь нужны ей на всю долгую жизнь, чтобы в трудные моменты становилось чуточку легче. — Ты не хочешь туда возвращаться, да? — девочка начала активно махать головой. — Понимаю. Как тебя зовут?       — Томико.       Томико лежала на футоне, обняв себя за колени. Наверняка она уже выплакала все свои слезы, но в этот раз ведь можно? Потому что сейчас ей очень-очень больно, и она по-настоящему боялась, что дальше будет только хуже. Она не хотела больше никогда видеть лицо Дазая Осаму, и особенно слышать его надменное «милая». Такое фальшивое, садистское и мерзкое, это обращение использовалось только с одной целью — принизить, показать, что она принадлежит ему после всего, что он для нее сделал. Только вот просил ли его хоть кто-то? Был отдан приказ убить ее, и лучше бы он так и поступил.

***

      Девушку рано утром разбудил стук в дверь. Она не помнила, как уснула, так и оставшись полуобнаженная и в грязных брюках. Кое-как вчера она перемотала плечо и обвязала грудь: так ей казалось, будет, надежнее, поэтому сейчас она могла накинуть на себя пиджак и спокойно встретить пришедшего. Она не боялась, что увидит на пороге Исполнителя — это не в его стиле. Он бы вошел без стука, использовав собственные ключи. Сел бы где-то в комнате, либо вообще у постели Томико, и ждал бы, пока она проснется. Возможно, это вообще пришел кто-то из соседей.       Томико с трудом поднялась на ноги, придерживаясь за обожжённое плечо. Ей действительно было тяжело терпеть такие раны: раньше девушке удавалось их избегать, а боль от ссадин на коленях не сравнится с тем, что чувствовала она сейчас. Больше всего ей не хотелось снова возвращаться в больницу. Это было бы так унизительно. Дазай Осаму едва смог уговорить Босса на один месяц, и через пару дней Томико опять возвращается искалеченная. Такое заставило бы любого задуматься о правильности своего выбора.       Девушка подошла к двери, не смотря в глазок. Она почти перестала чувствовать себя в опасности, окруженная людьми. Точнее, она всегда знала, что у нее есть весомое преимущество над многими. На пороге стоял мужчина. Щетина на его лице и синяки под глазами добавляли ему лет пять к настоящему возрасту, и все-таки Томико предположила, что ее гостю было около двадцати пяти. Он был ей незнаком, но что-то в его виде так и говорило: он из мафии. Может, взгляд, осанка или еще какая-то незаметная черта, которую девушка заметила, проведя некоторое время в окружении этих людей.       — Томико, верно? — голос мужчины мог показаться холодным и равнодушным, но он сквозил усталостью. — Мое имя — Ода Сакуноске. Дазай-сан поручил мне приехать к тебе. Я войду? — беглый взгляд по бинтам и кровавым разводам на них было невозможно не заметить.       Томико пропустила в квартиру мужчину. Несмотря на то, что его послал Исполнитель, он не создавал впечатление какого-то морального урода или очередного жесткого вояки.       Ему было… просто все равно? Так даже лучше.       Ода огляделся по сторонам, практически безучастно обвел взглядом разбросанные лекарства.       — Зачем вы пришли?       — Не за тем, о чем ты могла подумать, — Ода сел на подушку радом с котацу, в этой квартире он выглядел более гармонично, чем сама Томико. — Вот, возьми, — мужчина протянул белый полиэтиленовый пакет, на вид, из супермаркета.       Девушка нерешительно взяла его и сразу же заглянула внутрь: новая рубашка. Такая же белоснежная, один в один похожая на ту, что валялась в ванной на полу с обожжённым плечом и пропитанная кровью. Томико коснулась ткани. Да, это точно такая же рубашка, только совсем новая. На дне было еще что-то. Осторожно приподняв сложенную одежду, девушка сначала не поняла, что там лежало, а когда рассмотрела внимательнее, почувствовала сильную неловкость. Это был топ. Спортивный, такой же белый, на широких лямках: практично и удобно, особенно для нее. Раньше Томико как-то обходилась и без нижнего белья, точнее, без бюстгальтеров и прочего. И ей стало совсем не по себе, когда она задумалась о том, кто именно все это покупал, и по чьему приказу.       — Я знаю, откуда ты, и хорошо тебя понимаю. Дазай-сан попросил меня побыть твоим гидом на этот день. У тебя ведь мало времени, чтобы во всем разобраться.       Томико пропустила мимо последнюю фразу Оды: уж она-то об этом думала постоянно. Ее больше заинтересовало то, как мужчина выразился. Дазай Осаму попросил его? Не приказал? Может, он просто оговорился, но девушка все равно почувствовала, что не вполне доверяет этому Оде Сакуноске. Он был совсем не так прост, как показался на первый взгляд.       — За квартиру нужно платить. Надеюсь, тебе придется это делать не один раз. Вода, электричество, отопление. Скоро зима, поэтому это сейчас важно.       — И только? — не удержалась девушка, абсолютно не ожидавшая, что приказ Дазая Осаму может быть таким обыденным, словно он сказал своему подчиненному сходить в магазин за продуктами и по пути проверить племянницу, недавно съехавшую от родителей.       — Из простых вещей складывается наша жизнь, и некоторые из них необходимо знать, — мужчина кивнул в сторону ее раненого плеча. — Накинь на себя еще что-нибудь, помимо пиджака. Пойдем в аптеку, я покажу тебе, какие лекарства стоит купить заранее.       У Томико не возникло даже мысли ослушаться. Несмотря на ее опасения, она все же понимала: Ода пришел сюда не ради ее страданий, он обычный человек, рабочий и пешка, совсем как она. Возможно, заслуживший доверие Исполнителя, потому и выглядел относительно беззаботным, если так можно было назвать его непоколебимое спокойствие.       — Далеко не отходи, слышишь меня, Томико? Мы почти пришли.       Девочка с серьезным видом побежала за Изао, отвлекшись на аппетитный запах вареного риса и жареной курочки. Ее живот с самого утра урчал от голода. От вида уличной еды так и текли слюнки, но дядя не разрешал ей поддаваться своим чувствам, ведь у них не было денег, чтобы позволить себе купить еду на один раз, тем более быстро портящуюся.       — Изао-сан, когда мы сможем поесть? — совершенно невинно спросила девушка, подбежав к мужчине. Уже без отвращения она взяла его за руку, хотя все еще изредка морщила носик от неприятного запаха, к которому почти привыкла.       — Я постараюсь сделать так, чтобы ты уснула сытая. В общине наверняка найдется что-то съестное, в последнее время удача на нашей стороне.       — Уда-ча? Что это значит?       — Это значит, что случайно происходит что-то хорошее.       — Вот бы нам всегда везло, — рассудительно ответила девчушка. — Тогда бы мы жили лучше, чем я в том противном приюте.       — Томико, милая, в жизни нельзя все время надеяться на удачу, тебе придется думать о еде, воде и сухом укрытии каждый день. По началу это сложно, но я буду рядом.       Даже спустя ночь Томико не могла заглушить череду воспоминаний, которые, будто нарочно, виделись так отчетливо, что ее сердце с каждым разом ныло все сильнее. Она сгорала от обиды и злости, но не понимала, на кого именно злится: на себя, за то, что отняла жизнь дорогого ей человека? Или за то, что этот самый человек ее предал? Он ведь учил ее всему, много раз повторял, что они живут, пока живет община, что он должен о ней заботиться. Может, он все же поступил правильно?       Нет, не правильно. Совсем неправильно! Он позволил кому-то ранить Томико, а ведь она сама до последнего сдерживала способность, не желая вредить. Кто, как не Изао знал, что сильная вспышка гнева и страха могла ее спровоцировать? Он знал, что это произойдет, и все равно ничего не сделал. Это его вина.       Но отчего-то легче на сердце совсем не становилось… Слезы опять скопились в уголках глаз, и Томико вытерла их тыльной стороной ладони, начав переодеваться.

***

      Ода осторожно обрабатывал плечо девушки, и та почти не чувствовала боли, хотя каждую секунду боялась, что ее слабостью могут воспользоваться. Мужчина не давал ей повода усомниться в себе: он прошел с ней по нескольким магазинам, заставив собрать самые необходимые вещи, от некоторых она сильно смущалась, а о каких-то узнала впервые. Что-то для нее было слишком «дорого» — она еще не привыкла к своему положению. Так было нужно — это Томико повторяла себе.       Ее аптечка пополнилась, в шкафу появилась пара разных запасных рубашек и комплект спортивной одежды. Она не стесняла движения, не давила на кожу, и в ней Томико почувствовала себя намного комфортнее даже в примерочной. Мыло, зубная паста и щетка — мелочи, которых у нее не было большую часть жизни.       — Чтобы зажил такой ожог, потребуется недели две… — задумчиво протянул Ода, чуть повернув руку девушки. — Но тебе нельзя ждать, будешь много двигаться. Рана будет часто рваться. Привыкнешь, — Томико прикусила губу, не желая даже думать о том, как это будет больно. — Месяц тебе придется с ней ходить.       — Не говорите об этом Дазай-сану, — неожиданно вырвалось у девушки. Первым же делом она подумала о том, как мог отреагировать Исполнитель, а, самое главное, что он мог сделать.       — Думаешь, он не знает? — кажется, Сакуноске это немного позабавило. — Не пытайся ничего от него скрыть, — серьезно добавил он. Томико кивнула, решив, что прикусит язык и будет помалкивать. — Намеренно, — Ода чуть смягчился и отпустил руку девушки, закончив ее обрабатывать. — Не жалуйся, но и не строй из себя того, кем не являешься. Больно, значит больно. Жалеть никто не будет, но не станешь скрывать — никто и не захочет залезть к тебе под кожу.       — Не показывай, что тебе больно. Этим могут воспользоваться, — строго проговорил Изао, пррисев рядом с Томико, глаза которой уже покраснели от накатывающих слез: она поскользнулась на каменистом склоне с разрушенными ступеньками и кубарем скатилась вниз, заработав парочку синяков и разбитые колени. — Ты можешь быть сильной даже сейчас.       Томико послушно кивнула и громко шмыгнула.       — Разбитые колени не самое страшное, что с тобой случилось, верно? — Изао намеренно напоминал при всех происшествиях и случайных травмах девочки о смерти ее родителей, желая, чтобы она быстрее смирилась с этим. Он не мог выдерживать ее жалостливый плач по ночам, до боли напоминавший скулеж брошенного щенка.       — Так-то лучше, — Ода закончил перевязку. — Запомнила? Хорошо. Дай мне свой телефон.       Томико на мгновение даже растерялась. Она совсем забыла о его существовании. Наверняка, еще не скоро она вообще поймет, что это ее вещь. Должно пройти много, очень много времени. И сейчас перед мужчиной ей стало совсем уж стыдно за свою бестолковость. Она подскочила с места, начала суетиться, пока не вспомнила, что оставила его на футоне еще ночью.       От сердца отлегло — он действительно был там. Потерять дорогую вещи в довесок к ожогу было бы верхом идиотизма, она не имеет права так глупо себя вести. Ей надо собраться.       — Не теряй его. Никогда. Это твоя связь с организацией. Все приказы, задачи, ты все будешь получать через него. Дазай будет писать тебе лично, Мори-сан может написать лично, еще вышестоящие члены мафии. Не заметишь, пропустишь или забудешь — жесткий косяк. А их за тобой уже водится несколько. Не делай свое положение еще хуже — это попросил тебе передать Дазай.       Томико всю жизнь нравоучали. Наставляли, критиковали и показывали, как глупой. Тыкали носом в свои ошибки, и все на ее же благо. Не сказать, что она привыкла: стыдно ей было все еще. С возрастом она научилась достойно принимать все, что ей говорят. Извинения никому не нужны, оправдания тоже, а слезы — уж тем более. Она ведь не ребенок. Сейчас она была благодарна, что слушает это все не от Дазая Осаму, а от Оды Сакуноске — простого, грустного и уставшего дядьки, пришедшего сюда не по своей воле, но оставшегося до самого вечера ради Томико, потому что ему все же так захотелось.       Девушка сразу заметила, как постепенно он перестал использовать суффикс «сан» в отношении Исполнителя, и это укрепило ее предположение о том, что он был намного ближе к Дазаю Осаму, чем казалось. Такой мужчина, едва старше него, был каким-то другим, не вписывающимся в рамки, их как будто подстроили под него и сделали исключение, а вот какое — Томико еще не понимала. Он был странным, этот Ода Сакуноске. Не свой и не чужой, отдельно существующий.       Томико ему искренне благодарна.       И вот, он ушел, оставив после себя гнетущую пустоту.