Аванс

      Эта идея пришла к нему не сразу. Где-то через несколько месяцев после возвращения родителей начались сны. Сперва запоминались лишь обрывки, но с каждым разом под утро деталей удавалось вспомнить всё больше. Он начал записывать.       Заметки, потом целые развёрнутые куски. Потом завел документ на компьютере. Некоторые сны повторялись и он правил снова и снова, добавляя вводные. Документов становилось всё больше – они сортировались словно интуитивно, по хронологии, по реальностям. Ему потребовалось ещё несколько месяцев, чтобы вспомнить всё достаточно точно для понимания – это не просто сны. Всё это происходило с ним. Всё это было. Существовало. И он там был. Закончил, замкнул, исправил. История сложилась воедино.       Если бы подобное осознание навалилось на Пашу в одночасье – кто знает, возможно, он бы просто рехнулся. Скорее всего. Но у него было достаточно времени подготовиться к этому осознанию. Он будто сразу догадывался, предчувствовал. Готовился к полноценному знанию и в итоге его получил. Только что с этим знанием делать дальше не понимал совершенно.       Когда текста накопилось достаточно много, возникла мысль – почему бы не попробовать сделать из этого книгу? Только подправить, заменить имена для приличия. Что он теряет?       Костенко, кстати, он вспомнил довольно быстро – ещё бы, сложно забыть, как твоих друзей убили у тебя на глазах. Вспомнил он и их короткую встречу во дворе в тот самый поворотный день, когда история пошла другим путём. Он не исчез ведь? Не испарился после?       Не хотелось бы, чтобы он попытался предпринять ещё одну попытку исправить собственную судьбу, но, во-первых, Вершинин теперь знал достаточно, чтобы держаться как можно дальше от Припяти до конца своих дней. А во-вторых – Сергей больше не пугал. Казалось, Паша знал его очень долго. Так же долго, как знает Аню, хотя настоящая Аня и думает, что познакомились они в этом году. Помимо смутного ощущения, будто они знакомы целую вечность ни снов, ни воспоминаний из других жизней ни у неё, ни у остальных участников событий не было. Он проверял. Всем подсовывал обрывки своего творчества под предлогом «оценить от одного до десяти». Несмотря на очевидную художественную скудность текста, друзья льстили, убеждая Пашу, что у него талант. Только Гоша честно указал на стилистические ошибки, хотя подсунуть ему текст и не выглядеть при этом подозрительно оказалось сложнее всего. Что же в итоге – талант его мало интересовал, а вот отсутствие узнавания говорило лишь о том, что он, похоже, единственный, унесший с собой из Зоны воспоминания. И эта мысль не грела. Она попахивала безумием.       Когда он дописал весь цикл, подумал правда, что может оно и к лучшему, что никто не помнит. Свыкся с тем фактом, что спас свой мир и никакой похвалы за этот подвиг не хочет. Близкие живы, реальность та – большего и не требовалось. Вот только что же случилось с Костенко?       По правде говоря, ему должно быть наплевать – даже если тот всё-таки испарился, разомкнув петлю. Но почему-то было не. Отчасти из-за того, что в случившемся с капитаном есть его прямая вина. Отчасти, потому что знал его в другой жизни – в той, где не вмешался. Знал, каким он мог стать и каким был по самой своей сути. Что, если он всё ещё жив? Как поведёт себя, прочитав эту историю полностью?       Идея была рисковой – снова приманивать к себе такого опасного человека. Но какое-то чутьё подсказывало – Паше ничего не угрожает. В конце концов, какова вероятность, что бандит, капитан КГБ СССР в прошлом на досуге решит почитать современную фантастику малоизвестного молодого автора? Внутренний голос шептал «такое просто не может случиться», но Вершинин уже не мог отказаться от задуманного, кидая сообщения на почту нескольких мелких издательств.       И в очередной раз судьба ему благоволила – откликнулись быстро, заинтересовались, предложили приличный тираж. Если первая книга выстрелит – опубликуют всю трилогию.       Это была долгая игра с низким шансом на успех, но Паша верил. Даже сайт сделал и придумал небольшую проверку, которую Костенко бы точно прошёл. А когда у книги появились первые поклонники – кто-то даже отозвался. К огромному разочарованию Вершинина – случайный везунчик. Благо, удалось отделаться молочным коктейлем и автографом на обложке.       Спустя ещё полгода верить стало сложнее, а надеяться – больнее. На что он тратил свою жизнь? На ожидание встречи с сомнительным мужиком – единственным, похоже, в целом мире способным впечатлиться его историей немного сильнее, чем малолетние любители фантастики. Был универ, новые друзья, встречи со старыми. Были вечеринки, праздники, дни рождения, походы в кино, поездки. Всё было, и с Аней у них долгое время всё было хорошо, вот только Вершинин словно находился не здесь. Часть его застряла где-то между мирами, сны по-прежнему не отпускали, а мысли сводились к одному единственному человеку, видевшему его в Припяти в восемьдесят шестом году.       Он даже несколько раз думал, что видел его на улице, но каждый раз ошибался. Аня всё чаще обижалась, что Паша будто где-то в своём мире, сильно беспокоилась, пыталась поговорить. В какой-то момент даже хотелось признаться, вывалить всё как есть. Но что он скажет? «Прости, но мои книги вовсе не книги, а реальность, которая со всеми нами происходила, но ты просто не помнишь» - так что-ли? Она примет его за психа и всё равно уйдёт. А если не уйдёт – ещё ужаснее. Будет бесконечно страдать рядом с ним и верить, что однажды ему станет лучше и он поймёт, что книги это просто книги.       В какой-то момент Паша сам начал считать себя сумасшедшим. Поначалу сопротивлялся, перечитывал собственные записи десятки раз, будто они что-то доказывали. Потом смирился, что никаких доказательств у него нет. Могли бы быть, найди он Костенко, но всё, что он мог – по сто раз на дню обновлять страницу своего сайта в ожидании новой заявки. Вся жизнь превратилась в репит этого набора действий. Аня ушла и сделала правильный выбор. Паша и сам бы от себя ушёл. Да он и ушёл – в воспоминания, в прошлое, в бессмысленное ожидание.       Иногда он позволял себе помечтать и представлял, как было бы здорово, если бы хоть кто-то ещё помнил всё. Всего-то один человечек на белом свете и ему хватило бы. Просто понять, что он не сумасшедший или сойти с ума вместе – тут как посмотреть. И поскольку об осведомленности друзей после всех проверок как-то не мечталось, он представлял, что Костенко тоже помнит их другие жизни. Что ему тоже снятся сны. Что он тоже знает.       С этими мыслями почему-то уютно было засыпать и в редкие моменты ему снилось хоть что-то кроме Зоны. Ему снился Сергей Костенко. В черной водолазке, подчёркивающей крепкое телосложение и с тяжёлым взглядом. Дерзкий, подготовленный будто бы ко всему на свете, как хорошо слаженный механизм. Мощный, искрящийся, человек со стержнем. Вершинин уверен, что этот стержень не сломало даже его вмешательство. Возможно надломило и от этого становилось безумно жаль. Хотелось извиниться лично. Хотелось опуститься на колени, заглянуть в уставшие зеленоватые глаза и умолять «Прошу, скажи, что ты тоже всё помнишь». Он бы молчал. Возможно заехал бы по челюсти чётко и выверенно. Паша и на это был бы согласен, ведь боль от удара означала бы, что бывший капитан КГБ СССР всё-таки существует. Всё ещё существует.       А потом в лицо действительно прилетает. Правая сторона вспыхивает болью и Вершинин рефлекторно хватается за щеку. В глазах будто бы проясняется. Он обнаруживает себя всё там же – в баре на диванчике. Напротив нечитаемое лицо Костенко – руки уперты в столешницу, как тогда, на допросе, даже рукава так же закатаны. Смотрит, чуть хмуря брови, что-то ищет взглядом. «Осмысленность на твоей физиономии ищет» - подсказывает внутренний голос.       Официант уже выскочил из-за стойки, не уверенный, подходить ближе или сразу вызывать охрану. Тут ведь есть охрана?       - Молодые люди, что у вас происходит? Я сейчас вызову полицию!       - Не надо! Всё в порядке, - кричит Вершинин, машет свободной рукой. – Мы больше так не будем.       Сергей от его реплики давит кривую ухмылку, но тоже извиняется – сдержано и весьма убедительно. На месте официанта Паша от такого тона тоже не стал бы спорить. Подумаешь, мужик вспылил немного. У него лично к Костенко ноль претензий – сам виноват со своей незапланированной истерикой.       Скула отрезвляющее ноет очень хорошим напоминанием о реальности происходящего. Чужие пальцы аккуратно обхватывают подбородок, поворачивают голову – тёплые и сухие. От Сергея пахнет кожей салона авто и хорошим парфюмом. След от удара бегло осматривают и отстраняются так же внезапно.       - Извини. Ты не реагировал и я, ну… растерялся.       «Очень даже не растерялся» - думает Паша, но вслух говорит:       - Всё нормально. Сам не знаю, на что расчитывал, когда печатал эти… проверки. Не думал, что буду делать, если окажется… вот так.       - Понимаю. – Неожиданно признаётся Костенко. – Я полдороги сюда пытался убедить себя, что не спятил.       - Выходит, мы оба оказались не готовы. – Хмыкает Паша. Ему нравится это чувство общности, оно пьянит не хуже алкоголя, который им лучше пока не заказывать хотя бы ради успокоения души официанта. И так спасибо, что их не выперли.       - Синяк останется. Проблем с объяснениями не будет? – Ох уж эта рациональная лаконичность. Хочется верить в скрытое за ней беспокойство, но вряд ли Костенко беспокоит что-то за пределами его личной безопасности. Ему проблемы уж точно не нужны.       - Забей.       Ещё некоторое время молчат. В тишине приносят отбивную для Сергея и ещё один лимонад со льдом, который быстро находит место поближе к щеке Вершинина. Паша думает, что сейчас они разбегутся и причин для встречи у них уже не возникнет. Он должен размышлять над тем, как этому воспрепятствовать, но вместо этого просто пялится на Костенко – как тот задумчиво жует, аккуратно вытирая губы салфеткой.       Его взгляд чувствуют – поднимают голову, отложив приборы.       - Ну. Что дальше то, Паша? Выяснили, что оба не психи – это, конечно, здорово. А может психи оба.       - Можно с тобой сфоткаться? – неожиданно для самого себя выдаёт Вершинин, тут же ужасаясь дебильности прозвучавшего.       У Костенко на лице читается всё, что он думает по этому поводу.       - Что, прости?       - Да ладно, одно селфи. – Решив, что терять ему нечего, Паша выкручивает упрямство на максимум. – Как доказательство, что ты существуешь. Или что мне делать, если меня вдруг опять накроет? Можешь, конечно, номер оставить.       - Хочешь звонить, чтобы я приехал и дал тебе по роже?       - А ты приедешь?       И без того круглые зелёные глаза становятся ещё круглее. Похоже, Вершинин сегодня окончательно зарекомендовал себя форменным психом, браво.       - Этот разговор похож на какой-то хреновый флирт.       Теперь очередь Паши округлять глаза. Какого? Очень хочется верить, что уши от подобной реплики не начали краснеть иначе он пробьёт сегодня дно позора в глазах этого человека. А впрочем, ему же всё равно нечего терять? Можно в эту игру сыграть и вдвоём.       - Так и мы не чужие люди, - Паша ухмыляется, не отводит взгляд.       Сергей хмурится.       - Ну уж нет. Мы совершенно точно друг другу никто. Живи свою жизнь, пацан. Ты всё выяснил, я всё выяснил. Понял меня?       Вершинин хочет сказать, что ничерта он не выяснил. Почему именно они вдвоём помнят? Почему им снятся эти сны? Но он знает – Сергей в своём упрямстве достойный противник и сейчас он ушёл в сухую оборону. Возможно они действительно видятся последний раз, но всё, что может сказать сейчас Паша:       - Я оплачу счёт. ***       Когда через неделю синяк на скуле исчезает бесследно - Паша запоздало жалеет, что не додумался сделать фото. Как бы странно это не казалось, но след отлично напоминал о реальности их встречи. Впрочем, был ещё чек из бара и помятые Сергеем листы, но всё это Вершинин мог сделать и сам, верно? Если он действительно псих. А ещё он мог сам врезать себе по лицу - это, конечно, сложнее, но не невозможно. Вот если бы Костенко согласился на селфи...       Паша представляет, как находит в галерее фотку, где они с бывшим капитаном КГБ СССР, серьёзным мужиком в обнимку смотрят в камеру и не может сдержать смешок. Может, за такое надо было ему денег предложить? А что - небольшой гонорар от книг у него остался. Впрочем, какая теперь уже разница? Очевидно, больше они не встретятся и от этой мысли почему-то жжет за ребрами.       Прошло больше месяца и Паша правда думал, что прислушается к совету Сергея и будет жить свою жизнь. С ума он не сошел, старый друг реален и не развоплотился. Возможно, он тоже живёт вполне неплохую такую жизнь и благодаря Вершинину теперь тоже знает, что не едет крышей. Всё не так уж плохо, тогда почему бы не перестать думать об этом так часто?       Паша не может. Ему по-прежнему снятся сны и он так и не понял - почему именно они вдвоём? Почему помнят лишь они, видят лишь они? Неужели это просто огромная нелепая случайность и никакого смысла в этом нет? И искать этот самый смыл не нужно?       Последнее время он научился осознавать себя в этих воспоминаниях. Как засыпает, конечно, не помнит, но оказавшись там словно смотрит фильм в кинотеатре - только попкорна не хватает. Он уже не пропускает ощущения сквозь себя, а лишь скучающим гостем бродит по декорациям. Он мог бы добавить в свои книги новых мелких деталей, но ему слишком плевать на это. Для кого теперь уж?       Когда на сцену персонального театра имени его подсознания выходит фигура Костенко - Паша с замиранием впитывает. Вот тут бы не помешало умение ставить на паузу - он хочет получше запомнить эту чёрную рубашку, эту походку, которой генерал-майор ФСБ выходит к нему из своего джипа.       - Тебе восемнадцать то есть?       Вершинин чувствует себя конченым, найдя в этой десятки раз услышанной фразе двусмысленность.       - Ты же про меня всё должен знать.       "И даже больше, чем в этой реальности" - хочет добавить Паша, некстати вспоминая, что наблюдали за ним с самого момента рождения. Это должно напрягать, но иррационально согревает на этом холодном вечернем воздухе. Вот бы и самому погреться, но всё, на что он может рассчитывать в этом сне - дальнейшее приглашение сесть в тёплый салон, пока они будут ехать за Аней и остальными. А пока можно только смотреть снизу вверх на тёмный силуэт в неприлично элегантном костюме - или костюм обычный, просто Костенко слишком хорошо слажен, чтобы это можно было чем-то скрыть?       - А... где друзья твои? Не доверяешь мне? Но сам всё-таки пришёл.       Стекло бутылки от пива холодит ладони, но Паша знает, что уберёт её позже. Тогда ему нужно было чем-то занять руки во время этого разговора, но сейчас в этом нет необходимости. Он ставит бутылку рядом и поднимается на ноги.       - У меня выбора больше нет. - В таком положении он Сергея почти на голову выше, хотя тот не выглядит как человек, которого бы это напрягало. - Мне не к кому идти.       Паша знает, что должен продолжить фразу. Спросить за Гошу, услышать про подставного прокурора. А ещё он точно не должен делать эти пару шагов навстречу, сокращать расстояние между ними до десятков сантиметров. Но он это делает.       Костенко чуть задирает подбородок, смотря в глаза. "Это ведь просто сон" - напоминает себе Вершинин. Просто воспоминание и если он вдруг научился его контролировать, если может пойти против его законов - почему бы этим не воспользоваться? А что будет? Настоящий генерал-майор ему такого не позволит, а если позволит - значит это не более, чем пашино воображение. Очень реалистичное, но тем лучше.       - Только ты знаешь меня полностью, - хочет и говорит Вершинин совсем близко, выдыхает возле чужого уха. - От рождения и до всех реальностей, где я был.       Он обхватывает гладкий чёрный галстук, вытаскивает его из под застегнутого пиджака и немного тянет на себя.       - Почему из всех людей именно ты?       Свободная ладонь ложится на крепкое плечо, чувствует тепло через слои ткани и запах парфюма слабо доносится до обоняния. Хочется наклониться, чтобы вдохнуть его прямо с шеи и Паша почти готов проснуться от мощного нокаута, когда Сергей отрицательно кивает, поджимая губы.       - Я не знаю... - совсем тихо, но Вершинин расслышал. Костенко такой растерянный перед ним, бегает взглядом по лицу, цепляется за что-то одному ему понятное. Какой-то слишком живой для этого воспоминания.       А потом Паша чувствует неуверенные, но тёплые касания чужих рук на пояснице. И они окончательно толкают его в омут.       Губы у Сергея сухие и едва отросшая щетина чуть колется, но во рту горячо и рыжеватые ресницы потрясающе трепещут прежде, чем он тоже прикрывает глаза. Парфюм ощущается ярче, ладони на спине - увереннее. Он обхватывает чужой затылок, лишая возможности отстраниться пока другая рука делает оборот, наматывая галстук.       Паша чувствует, как горит. Поцелуй кажется таким реальным, что способен войти в топ пять лучших в его жизни. Да что там - готов этот топ возглавить. Костенко запускает руки ему под куртку, добирается до голой кожи и Вершинин стонет, толкает Сергея спиной вперёд, пока они не упираются в капот внедорожника, а затем и в дверцу. Паша вслепую нащупывает ручку, чтобы через секунду толкнуть генерал-майора на заднее сидение и забраться сверху.       - Что... ты делаешь... - выдыхает Костенко, впрочем, не особо сопротивляясь, пока Вершинин стягивает с него пиджак и галстук.       - А какая разница? - отвечает он, возвращаясь к губам, лишая возможности отвечать на риторические вопросы. Пальцы пытаются нашарить и расстегнуть раздражающе крошечные пуговицы рубашки.       В кармане надрывно орёт входящим вызовом мобильный. Паша знает, что это Аня звонит сказать, что у них какие-то люди с их фотками. Он пытается сбросить, но телефон валится куда-то на пол в салоне и продолжает звонить. Сергей что-то мычит в поцелуй и Вершинин злится - прикусывает его нижнюю губу, впивается пальцами в жёсткие мышцы груди, будто в попытке удержаться.       И просыпается от сигнала будильника.