Сердце бейся

Время летело мучительно медленно, пока Дракен пребывал в больнице. Майки несколько дней караулил у дверей реанимации, пока друзья настоятельно просили его пойти домой и отдохнуть. Эмма приносила ему обеды, но он ни к одному не притронулся, так как и крошки не лезло. Баджи даже вздумал применить силу, дабы заставить его подняться, но у него ничего не вышло и он только злостно сплюнул под ноги. Майки не мог уйти, даже если Кенчик просто спал. Потому что у Рюгуджи больше никого не было. И оставить его одного ровным счетом означало — бросить. Майки обязан был сидеть до последнего, пока друг не откроет глаза. А в больнице было достаточно светло, чтобы не искать монстров в каждой тени. Их достаточно и в мыслях. Что если Кенчик не очнется? Вдруг он уже умер, а ему просто не посчитали нужным сказать? Это ты виноват. ты. ты. ты. Он лежит там из-за тебя. Мразь. Ты приносишь несчастье любимым. Пока ты жив, они будут страдать. Трех людей уже загубил, а сколько их ещё будет? Паразит. Умри. Это ты должен лежать там, пока аппарат искусственной вентиляции легких поддерживает твою никчемную жалкую жизнь. Умри. Сдохни. Майки пожирала тревога. Он не мог думать, ни о чем другом, пока что-то черное и таинственное живет в его душе. И он знал, что все плохое в нем должно быть так глубоко настолько, насколько возможно. Похоронено в самом дальнем уголке подсознания, в прочном ящике под семью замками. Он не хотел быть… таким. Его попустило, когда Рюгуджи перевели в общую палату, но и тогда он не ушел. Мама тоже долгое время была в обычной палате и ему говорили, что она идет на поправку, и она так ярко улыбалась ему в предсмертные дни… Майки переживал, что стоит ему отойти на минутку, то в следующий миг Кена будут паковать в чёрный пакет. Дракен сильно злился на него, ругался, брызжа слюной, и гнал взашей. Даже посмел пожаловаться на него Эмме! Но Майки молча ему все прощал, искренне радуясь, что с другом все хорошо и он полон сил. И чтобы его не тревожить, предпринял попытку переехать на крышу здания. Правда, Кенчик и такое поведение тоже не одобрил. Поэтому пришлось возвращаться домой, пусть и затемно. Но перед этим заезжал к Каяо, чтобы проведать ее. Потому что с ней он мог не притворяться, что все хорошо и дальше будет только лучше. И она не боялась всех тех демонов, за которыми он прятал свои самые потаенные страхи и желания. Друг с другом они могли не скрывать засевшее внутри зло. Можно было расслабиться. Наверное, поэтому Манджиро увидел в ней что-то родное. — Знаешь, почему мы такие? — спросила она в первую ночь. Он был ужасно вымотан, так как не спал пару дней и толком не ел. Она смиренно сидела на нем, облокотившись спиной ему на грудь, позволяя ему подковыривать болячки на своих коленях. Не потому что ему это доставляло удовольствие (может, отчасти), а потому что Каячин любит боль, и он хотел ей ее дать. Они ходили по обоюдно тонкому льду, впервые за все время общения сформировав между собой доверие. — Почему? — Манджиро вжимался в нее в поисках душевного равновесия, но все, что могла ему дать Каяо — полный раздрай. — Нас не должно быть здесь и сейчас, — и он знал, глубоко в душе — это правда. Она шипит, откидывая голову ему на плечо, когда он одним резким движением сдирает ороговевшую корочку. — Где тогда наше место? — крепко держит в своих руках, пока Каячин трясет от боли, и довольно жмурится. Так приятно, как она трепыхается в его объятиях, будто бабочка с вырванными крыльями. — Нам нет места, потому что мы уже в Аду, Манджи, — теперь она звала его так, и никак иначе. Как будто она и вправду любит его. И ему это до безумия нравилось. — Мы мертвы, — и он безоговорочно поверил ей. В этом и вправду была какая-то, пускай и извращенная, но капля логики. Их отличие было в том, что Каяо знала, когда она умерла, а Майки ничего не приходило на ум. Может в день, когда мама ушла? Или когда брат оставил его? Или это произошло, куда раньше, после чего Шиничиро с него пылинки сдувал и не отпускал от себя? В другой раз Майки ворвался без стука, услышав за дверью протяжный вой. И вставал в ступор, когда увидел причину трагедии: в вазе-аквариуме кверху брюхом плавала золотая рыбка. За котацу содрогалась в рыданиях Каячин, а ее обнимал Чифую, в попытке успокоить. Манджиро нравилось, когда Каячин плакала, хотя терпеть не мог женские слезы. Наверное, даже завидовал. — Умерла! — она заикалась, оплакивая потерю, шмыгала носом, а плечи крупно подрагивали. Такая милая. Даже зло внутри нее сжималось до размеров котенка. — Очевидно, — пожал он плечами, — рыбу надо кормить, — Мацуно смерил его недовольным взглядом. — Ладно тебе, — Чифую трет ее по спинке, чтобы успокоить. Он тоже не думал, что Каяо стала бы переживать из-за такой сущей мелочи, ведь вряд ли она за столь короткое время могла привыкнуть к другому существу. Родители обычно покупают таких маленьких бесполезных питомцев, чтобы их дети столкнулись впервые со смертью и приняли ее. — Купим тебе, — ласково приговаривает он, — другую рыбку, даже две возьмем, чтобы ей одиноко не было. Не расстраивайся. — Правда, купишь? — а Каячин смотрит на него глазами полными надежды и веры, словно он пообещал сжечь весь мир ради нее одной. Подумаешь. — Да. Сумку же купил, — он улыбается, утирая ее лицо от влаги. И истерики, как не бывало. Если Манджиро и испытывал ревность, то Майки умело держал себя в руках. Пока она могла быть собой только с ним, его все устраивало. Временами, конечно, раздражали ее наивные лепетания про любовь до гроба, но Майки молчал. Ему не на что было жаловаться, потому что он не мог в полной мере дать Каячин то, чего она хочет. — О, Майки… привет, — дыхание Чифую сбито, когда он приоткрывает перед ним дверь. Вторую руку ставит на косяк, будто дает понять, что зайти не даст. Волосы его влажные от пота и растрепанны в разные стороны, нижняя губа припухшая с запекшейся кровью, а из-под ворота футболки, надетой наизнанку, выглядывает налитый фиолетовым синяк. Майки знает, что это засос. И уверен на сто процентов, что у Мацуно ещё наверняка расцарапана вся спина. Чиф нервно оглядывается назад. — Поздно уже. Каяо спит. Он пришел раньше, просто не хотел прерывать их на горячем. Стоял у двери и ждал, пока они закончат. Его Каячин так сладостно стонала, словно хотела всему району доказать, как ей хорошо. Было ли оно так на самом деле? С Каяо надо быть жестче: помимо рукоприкладств, ее надо морально втаптывать в грязь, пока не начнет задыхаться в слезах. Потому что Каячин тащиться от унижений, а ее место — на коленях перед сильным. Она любит быть жертвой. Любит, когда ее жалеют. — Вот как, — он весело улыбается, потому что от его слуха не скрыть, как она там копошится в комнате. Поди в спешке натягивает трусы. — Передай ей, что я завтра отвезу ее в больницу. Кенчик хотел ее видеть. — Окей, — говорит с заминкой, обдумывая его слова. — Как он? В порядке? — Да, уже в норме, но он меня к себе не пускает, — обижено дует губы. Чифую прыскает и мягко улыбается. Его такое поведение всегда умиляло, будто Майки с Каяо в его глазах — всего лишь неразумные дети. — С порога уже чем-то бросается, — и потирает многострадальную голову. В последний раз в него прилетела книга, хотя Дракен даже не любит читать. — Ему, наверное, просто стремно показываться перед тобой в таком виде, — предположил Мацуно и был полностью прав в своих словах. Кенчик терпеть не может жалость, а Майки не может спокойно смотреть на него на больничной койке. Он и от мамы не отходил, когда та заболела, и с нетерпением ждал, когда она выздоровеет… — Хотя ты и сам не лучше выглядишь, — придирчиво оглядывает его помятый вид. — Ты ел сегодня? — Немного, — под «чутким» контролем Эммы. Сестренка порой была слишком удушлива в своей заботе. — Поешь ещё, — строго отчитывает и для образа не хватает, чтобы он пригрозил пальчиком. — И поспи хорошенько. Дракену сейчас и так не легко, не заставляй его переживать за себя, усек? — немногие позволяли себе так говорить с ним. Но Майки нравилось такое отношение к себе. На равных. Он не мнил себя Богом и не считал себя выше других, хоть и на многих смотрел, как на говно. Люди в глазах Майки были бесформенными образами — всего лишь сгустки ауры. Но когда они проявлялись в его глазах, Майки уже не мог их развидеть. Раз Каяо хорошо с Чифую, Майки не хотел влезать между ними. Тем более Мацуно ему тоже нравится. Нравится всеобъемлющая забота Чифую, распространяющаяся и на самого Майки; забавляют его осторожные и неловкие подтрунивания; веселит его смущение, когда Каячин липнет к нему; и смешит то, как он по-доброму ворчит, словно старый дед. Если Каячин хочет проводить время с другим — пускай. Флиртовать, кокетничать, играть в любовь — пожалуйста. Нравится целоваться и заниматься сексом — окей. У девушек же вроде от этого зависит все настроение? Так ему Кенчик говорил: «когда у девчонок долго нет клиентов, они становятся злыми». Сам Майки не испытывал таких потребностей, и никогда о подобном не мечтал. Ему просто не хотелось. Голых женщин он видел и на глянцевых страницах разных журналов и дома у Кенчика, пару раз у него даже член вставал и это было… странно. Пытался себя удовлетворять, но без удовольствия, просто потому что так принято, это правильно, так и должно быть. Майки было вполне достаточно холодных объятий и укусов до крови. Каяо всегда кусала его в одно и то же место, чтобы оставить след, и бесилась, потому что на нем все заживает, как на собаке. Каячин до невозможного очаровательна в своей тяге к насилию. Впервые он заподозрил что-то неладное, как только Каячин выразила желание накормить его. Когда на следующий день у него поднялась температура и его рвало дальше, чем видел, он не придал тому значения. Хотя Майки в жизни не болел. Но когда это произошло и на второй и на третий раз, все стало очевидно. Манджиро не злился. Ему польстило настолько убийственное желание. — Ты гнида, Манджи! — и со всей дури бьет его по голове, от чего у Майки все кружится перед глазами. У этой суки тяжелая рука. И дурная привычка нападать на него со спины, как крыса. «Девчонки», — пренебрежительно фыркал про себя. — Жалкая шваль! — слова матери против воли слетают с ее грязного рта, и снова замахивается для удара. Ей повезло родиться девчонкой (а ему — жаль), иначе бы Майки с ней не церемонился. Все, что он мог себе позволить: закинуть на свое плечо и отнести в ванну, дабы подставить под холодный душ, а если Каячин переходила границы (Майки этим не гордился) — хватал за волосы и охлаждал ее глупую головку в раковине на кухне. А ведь мог заломать руки за спину и подмять под себя, пока не прекратиться истерика. Мог зажать ей рот и нос, пока не потеряет сознание. Мог отхлыстать ее железной бляшкой ремня, как делала это ее дохуя любимая мамочка. Для Майки Каячин была саморазрушением. Тем самым острым лезвием, легко рассекающим вены, будто масло. Теми кулаками, которые изредка прилетали в него в пылу драки. Той прочной веревкой, затягивающейся удавкой на шее. Каячин хотела уничтожить его. Весь мир вокруг и саму себя. И теперь Манджиро был не один. Две половинки одной прогнившей души встретились и воссоединились в одно целое.