Прости если сможешь, полюби если получится

      Время тянулось мучительно медленно, словно ириска, застрявшая в зубах. Что хочет сказать ему Шура? Будто не он, Андрей, все двадцать пять лет был рядом с Мишей и знал его, как не знал никто. Но, объективно, Балунов знал Горшенёва дольше, ещё в школе, да ещё и после их разрыва в 2011 Шура наверняка поддерживал связь с другом, даже будучи в Америке, когда Андрей решил заняться своей группой.       Чёртова группа. Нет, не группа, чёртов разрыв. Расставание? Называть событие так было бы слишком лирично, что всегда ненавидел Миша, да и другие могли бы неправильно понять. Наверняка и поняли неправильно, раз в каждой новой песне Князева находили тоненькую нить, отсылающую к мёртвому другу.       И ведь правы были. Тексты Андрея всегда отражали его настроение и душевное состояние, а в последние два года он, садясь за текст, не думал ни о чём, кроме Горшенëва. Разумеется, песни отражали это. «Таких, как ты, мир наш не знал», «Адель», «Руки к небу», «Любовь придворного шута» — самые яркие представители. Но, чего греха таить, во всех песнях был Миша. И будет, наверное, до конца его жизни. Он даже с Лёшей записал «Боль», давая понять, к чьему уходу чувствует боль. Потом неделю не мог отойти, ведь голос Лёши в определённые моменты напоминал Мишу. Он ведь и избегал Горшенёва-младшего именно поэтому, когда всё только началось. Потом не выдержал. Сходил на концерт. Толстовка, кепка, маска — стандартные вещи для серийного убийцы или для того, кто отчаянно хочет того, чтобы его не узнали. Зря он пошел. Не найти в доме дома. Нет, не уйти мне от себя, Все кругом мне знакомо. Знаю, что несет меня, Все срывая, все бросая. Нет, лучше пусти меня, От себя отрывая       Голос Лёши бил под дых, заставляя сердце облиться кровью. А текст так сильно подходил и отзывался в душе… «Место мое здесь. Пусто и холодно мне. От тоски и молчания рвется надежды нить. Место твое здесь. Руки мои берешь и греешь, Нежным дыханием, вновь заставляя жить.»       Его никто не видел. Андрей затесался где-то в конце концертного зала, прижимаясь затылком к холодной стене, пытаясь угомонить сердце. «Видимо, станем мы близки не этой ночью. И никуда не сможет ночь нас увести. Видимо, дождь решил спасти двух одиночек, Пламя отчаянной души снова тушил. »       А Миша ведь любил дождь. Однажды они валялись на асфальте в ливень в Питере. Он безумно хохотал. Так счастливо. «Много ли ты потерял, не знаешь Много ли ты нашёл? — Да нет Верь и живи, верь и угадаешь Когда впереди покажется свет.»       Наверное, никогда. Горшенëв был светом. Андрей не помнил, как добрался домой после концерта. Душа болела, хотелось выть, хотелось снова услышать его голос. Хотелось… к Мише. А теперь его нет. Нет его друга.       Друга ли? Назвать его просто другом было бы ошибкой. Он даже лучшим другом был с трудом. Миша был братом. Даже больше, чем братом, такую связь просто ещё не придумали, как назвать. Этот союз — связь, иначе союз звучит слишком пошло и неправильно, — был создан на небесах. Описать те чувства, что вызывал он просто невозможно. Андрей старался. Не получилось. Да и поздно уже. Всё поздно. Его Миша умер.       Андрей тряхнул головой, с силой сжимая челюсти, лишь бы прийти в себя. Зря он позвал сюда Сашу именно в этот день. Надо было просто забить хотя бы на пару часов, напиться, включая на повтор злосчастные «Воспоминание о былой любви» и «Медведь», которые он ненавидел всей душой, но и искренне любил. Помнил, как сидел над этими мелодиями ночами, пытаясь понять, какой сюжет больше всего подходят этим песням. «Медведь» нашёлся сразу, а вот над «Воспоминание» пришлось задуматься знатно. Он не знал, какой сюжет нужно придумать. Не знал. И просто выплеснул свои чувства. Он не понимал, почему эту песню так романтизируют, если сюжет был мрачнее некуда, но… Музыка трогала за душу. Текст в разы был слабее. Андрей знал это.

***

      А что ещё оставалось делать?       Риторический вопрос сводил скулы, сверля и в без того атрофированный мозг, доводя до такого родного немого искупления. — Саш… Я не поеду… — Хрипло выдавил Миша, стоя уже на пороге старой, предательски привычной, приносящей столько воспоминаний и оставляя после только зияющую пустоту квартиры.       Острые отросшие ногти нервозно впились в огрубевшую ладонь в тщетной попытке переключиться. Шура почему-то молчал. — Надо, Гаврил, надо. — Наконец выдохнул он и толкнул потëртую обитую дверь, в который раз не оставляя путей к отступлению. — Он бежал к тебе двадцать пять лет, время сделать первый шаг на встречу.       Доехали подозрительно быстро. Видимо шныряли дворами, а может в этот раз приезжие по достоинству не оценили красоты ночного Питера, или всё было прозаичнее, и Князев жил не так уж и далеко. Но что бы то ни было, это решительно не волновало. «Только не в ту квартиру, только не на кухню, только не смотреть в эти бездонные голубые глаза… Только не Князев.»       Одно и тоже на автоповторе из раза в раз, начиная с того злополучного звонка долбило виски, поселяя навязчивое желание вынести себе мозг и наконец сдохнуть по настоящему. «Я никогда, никогда Не скажу тебе, Как же я боюсь… Как же я боюсь — каждой рваною раной, Бегу быстрее — и живее становлюсь. Ведь страшней всего для меня, Как ни странно, В двух океанах ясных глаз твоих тонуть. Как же я боюсь.»       Прошибло на сквозь. Словно желанная пуля пустилась в висок, но не дошла, застряла, принося вместо долгожданной свободы адскую, испепеляющую смерть. — Выключи, блядь! — Внезапно закричал Миша, сам невольно пугаясь слишком громкому и почему-то предельно отчаянному голосу, как будто от этого зависела жизнь. А, может, оно так и было. — Хорошо, хорошо… — Уже переключая, а вскоре и совсем от греха подальше выключив бросил Балунов, в который раз задумываясь об успехе предприятия. Укол усыплëнной совести кольнул под рëбра.       Он тоже виноват, ему тоже стоит извиниться. «Какой же цирк мы с тобой устроили, какой же цирк…»       Нужный подъезд вспоминали по памяти. Ошиблись два-три раза и наконец встали.       Металлическая обшарпанная дверь типичной многоэтажки в один момент обратилась неприступной непоколебимой крепостью, что легче обойти, чем попытаться попасть внутрь. — Как там Арбенина пела: «И это просто рубеж, и я к нему готов?» — Попытался разрядить обстановку Шура, четно пытаясь либо оттянуть, а может, напротив, ускорить предрешëный момент. — К чëрту… — Зло бросил Горшенëв и первый набрал смутно знакомые цифры.       Перед смертью не надышишься.       Саша остался внизу. Сначала они, потом всё остальное.       Сердце в груди зашлось как бешеное, стоило только шагнуть на ступень, отбивая невероятный, практически несовместимый с жизнью ритм, что каждые секунд пять прерывался пропуском удара, в пору хоть сейчас записывать и на музыку класть, а потом падать с инсультом. «А ведь реально ударить может» — Мрачно мелькнуло в голове. — Ну и к чëрту.       Раздалось три глухих настойчивых удара, оно, кажется, наконец перестало биться.       Звонок. Князев шумно выдохнул и направился к входной двери, сразу открывая. Воздух вышибло из лёгких.       Сердце пропустило удар, а после так сильно защемило, что в глазах потемнело. Андрей с силой вцепился в дверной косяк, чувствуя, что руку пронзила острая боль. Дыши. Вдох-выдох. Ты знал, что рано или поздно он придёт, но каждый раз видеть Мишу было невыносимо больно. Тем более так близко. Сейчас он выглядел немного потерянным и почему-то таким напуганным. Да и явно не таким, как обычно. Обычно Горшенëв приходил молодым, со всем юношеским максимализмом. Лет 19-20, но всё равно чересчур сказочным. — Блядство… — Андрей резко отстранился от двери и быстрым шагом направился на кухню. Опять, опять он здесь. Будто во снах недостаточно боли. Кухня. Аптечка. Таблетки от галлюцинаций. В прошлом году помогали. Иногда Князев проклинал своё воображение или полностью убитый мозг. Или Бога. Иначе кто над ним так издевается, что вновь и вновь он видит его. Это вообще нормально? Хотя с Мишей понятие «нормальности» никогда не срабатывало. Было логично, что он придет сегодня. Полгода не приходил, и вот опять. Надо будет снова купить лекарства.       Андрей выпил таблетку и с силой сжал край стола, чувствуя, что угол вонзается в ладонь. Физическая боль отрезвляла. Кто сказал, что время лечит? Нихрена. Просто человек учится жить с этой бесконечной дырой в сердце.       Князев выдохнул. Галлюцинации… То, что к нему приходит Миша не только во снах, знала только Агата. Иначе сочли бы психом. Они никогда не разговаривали. Горшок просто находился рядом, молчал, смотрел как-то виновато, отчего становилось тошно. Говорил Миша только во снах, и никто никогда не поднимал тему ссоры. Говорили о песнях, вспоминали молодость. Андрей боялся, что если поднимет эту тему, всё разрушится.       Князев тихо взвыл, нависая над столом. Смотреть в сторону двери не хотелось от слова совсем. Он поднял телефон, звоня Шуре. — Ты где? — голос показался чужим. Слишком хриплым. Чёрт возьми. — Шур, давай быстрее, тут… — он прикусил губу, а после тихо сматерился. Прокусил. Вкус железа наполнил рот. — в общем, давай быстрее… И снова сбросил, проводя руками по волосам и сжимая их, шумно выдыхая. К чёрту.