Корень всех зол - любовь.

***

Поттер, конечно, победил. Том не очень ценил этот вид спорта за его ценность сам по себе; скорее, он понимал ценность в том, что он мог использовать вложения других студентов в свою пользу. Однако, несмотря на его недостаточную оценку мастерства, даже он мог признать, что победа Поттера была впечатляющей. Сначала он беспокоился, что любовное зелье разрушит его ставку, так как не успел Поттер подняться в воздух, как он разыскал Тома на трибунах. Как только он его нашел, он быстро улыбнулся, чуть не пропустив стартовую реплику и уж точно не наблюдая за выпуском снитча. Это действие немедленно вызвало ропот на трибунах Слизерина, но в конце концов Том втайне задался вопросом, не помогло ли им любовное зелье, учитывая решимость мальчика произвести на него впечатление. Конечно, это означало бы, что любовь дала силу там, где чистая преданность и мастерство не дали, и Том высмеял саму эту идею, но он предположил, что любовь может быть дополнением к ним обоим. У Поттера определенно было и то, и другое, по крайней мере на поле для квиддича. Матч завершился захватывающим броском с высоты в шестьдесят футов: Поттер и Кормак - ловец Гриффиндора - шли лицом к лицу, пока Кормак не остановился в последний момент. Том был уверен, что Поттер потеряет контроль и удар, скорее всего, убьет его - он сам удивился своему разочарованию от такой перспективы - но затем Поттер подтянулся, спрыгнул с метлы, поймал снитч во время свободного падения и покатился по траве головокружительно быстро, неконтролируемо и болезненно, но не смертельно. Поттер перекатился на спину и остановился, тяжело дыша, и трибуны изумленно уставились на него, когда он поднял руку, в которой сверкнуло золото. – Поттер... Поттер поймал снитч! — недоверчиво выпалил комментатор, его бормотание было совсем не похоже на его обычную беглую болтовню. – Победа достается... Слизерину! Том смотрел с недоверием, адреналин момента угас, и он поморщился от напряжения в плечах. Когда Поттер нырнул, он выпрямился, опираясь на перила, сердце его забилось быстрее, когда он увидел эту сцену, и он задался вопросом, не стал ли он непреднамеренно ответственным за смерть мальчика. Вернувшись к себе, он откинулся на перила, издав резкий, недоверчивый смешок. Мальчик был полным идиотом. Гриффиндорцы замерли в шоковом молчании, когда слизеринцы вышли из строя и начали скандировать: – Поттер! Поттер! Поттер! Насколько же лицемерными они были, когда всего несколько часов назад они пренебрегали кровью и статусом мальчика. Это просто показало, как мало можно доверять человеческой природе, как мало значат «любовь» и «обещания» в долгосрочной перспективе. Эмоции были мимолетны; сила и страх - гораздо более мощные активы. Мадам Джонс, колдомедик, не дала соседям Поттера напасть на него, хотя ее крики терялись в хаосе. Том с отвращением наблюдал за отсутствием приличий на своем факультете; квиддич был одним из немногих случаев, когда его достоинство падало, и это одна из причин, по которой он так не любил посещать матчи. Он лениво задумался, не сломал ли Поттер что-нибудь, но предположил, что если это не шея или позвоночник, то это не повлияет на него, поэтому он отбросил эту мысль.

***

После этого планы Тома стали многогранными. Он был готов и к потере Поттера; если бы он не поймал снитч, он строил планы разорвать отношения с мальчиком и использовать надвигающуюся ненависть к Гриффиндору, чтобы отвлечься от связи с идиотом. Однако теперь, когда Поттер победил, у него появились более масштабные цели. Он должен был признать, что также получил некоторое личное удовлетворение от осознания того, что он был настолько влиятелен и любим, настолько компетентен, что мог вытащить наверх другого мальчика, способного поддержать двоих, когда другие боролись за собственное выживание в одиночку в ядовитой социальной сфере слизеринцев. Уважение Поттера возросло в геометрической прогрессии, на него с возмущением смотрели в Доме Львов, а все остальные смотрели на него с завистью. Макдугал усилил свою ярость, часто проклиная мальчика, когда тот не видел, или проклиная его вещи. У Поттера на руках появились новые синяки, которые он получил от сглаза несколько часов назад. Юная выходка, но даже Том был удивлен смелостью гриффиндорских преступников, когда они сделали это на уроке зельеварения. Поттер получил довольно отвратительную коллекцию нарывов от другого котла, который он опрокинул. К счастью, это было не очередное любовное зелье, и оно было незаконченным в то время. Оно привело только к поверхностным ожогам, вместо того чтобы уничтожить его внутренние органы, как предполагало бы готовое зелье. Том также видел записки, в которых говорились «грязнокровка» и «шлюха», лишь мельком, прежде чем Поттер успел сжечь их взмахом палочки и хмурым взглядом. Том не вмешивался. Напротив, слизеринцы хвастались своим новым талантом перед профессорами, студентами и друг перед другом, все они пытались заслужить расположение Поттера. Общежития слизеринцев больше не были безопасным убежищем для них обоих. Прошло всего несколько часов, когда Гарри решил, что с него хватит, и потащил Тома в укромный коридор на седьмом этаже, в каморку, где он обнаружил, что мальчик говорит на парселтанге. Или, скорее, он пытался тащить Тома за собой, но в итоге поплелся за ним, потому что Тома никто не тащил. – Мне не следовало соглашаться, — причитал Поттер, заползая в каморку и падая рядом с окном, положив голову на стекло. – Статус - это все в Слизерине, — лениво сказал Том. – Подумай о милостях и роскоши, которые ты можешь получить взамен. Он легко присел на край, грациозно размахивая ногами в непринужденной позе. Он постарался сесть ближе к концу, чтобы при необходимости сбежать от Поттера и не дать мальчику сбежать, если тот попытается сделать то же самое. Он вытащил книгу из сумки и ловко положил ее на колени. – Взамен, — подчеркнул Поттер. – Извини, если я не хочу просить об одолжениях людей, которые вполне могли бы попросить взамен моего первенца. – Ты ведешь себя глупо, — отмахнулся Том. – Слизеринец никогда не попросит первенца полукровки. – Ты тоже нет, — пожаловался Гарри, но он придвинулся ближе к Тому, как будто не мог устоять. Он положил голову ему на плечо. – Кроме того, они могут попросить ребенка, чтобы принести его в жертву в полнолуние или что-то в этом роде. Я не могу представить, чтобы они использовали одного из своих собственных, таких особенных, чистокровных отродий. – Ужасно, Поттер, — сказал Том, несколько озадаченный. – Но новорожденный ребенок, скорее всего, будет использован в жертвенном ритуале в новолуние. – Ты бы знал, — обвинил мальчик, фыркнув. Он зарылся лицом в рукав, прижимая поцелуй к ключице Тома. – Зови меня Гарри. Не обращая внимания на сантименты, он попытался столкнуть Поттера со своего плеча, но этот идиот неправильно истолковал его жест, схватил Тома за руку обеими руками и сжал его предплечье в объятиях. Том посмотрел, но в конце концов проигнорировал жест, затем остановился, когда начал переворачивать страницу своей книги, потрясенный собственной апатией. Когда выходки Поттера стали унижением, которое он счел нужным игнорировать? Однако отсутствие свидетелей сделало возмездие ненужным, и он отчаялся испортить свое довольно хорошее настроение, не желая терпеть бессвязные извинения и признания мальчика. Он позволил действию пройти мимо, даже с беспокойством исследуя собственную бесстрастность. Он даже больше не относился к прикосновению Поттера с отвращением или дискомфортом, его место заняло смиренное раздражение. Его глаза метнулись в сторону, почувствовав, что мальчик наблюдает за ним, и замерли, когда Поттер воспользовался возможностью, чтобы скользнуть рукой к шее Тома и притянуть его для поцелуя. У него не было какой-то определенной цели или даже ярости, которая могла бы побудить его к действию, но, что тревожно, он не чувствовал ни отвращения, ни беспокойства, за исключением беспокойства, которое он испытывал от того, что не чувствовал никаких рук Поттера на своей шее. И все же, отстранившись, Поттер почувствовал, что дарует ему своего рода победу, положив начало битве противоречивых мыслей, которая затормозила его реакцию. С одной стороны, как этот человек посмел прикоснуться к нему; но нет, он уже думал об этом раньше. Поттер посмел, потому что был пьян от любовного зелья. Весь этот подход был довольно скучным и невдохновляющим. С другой стороны, отстранение означало, что он не смотрел на вызванное зельем увлечение Поттера с должной отстраненностью; он дал мальчику силу нервировать его, когда поцелуй не должен был иметь никакого значения. Если он отстранился, он признал, что чувствует что-то - что-то иное, чем холодная расчетливость или ярость - вместо этого он признал бы, что его отсутствие тревоги и отвращения... Ну, это его встревожило. Он ненавидел противоречия, поскольку если он вообще чувствовал тревогу, то она, несомненно, имела значение. Но нет, источник тревоги имел значение, и пальцы Поттера, скользящие по его шее, не вызывали у него ни отвращения, ни беспокойства; однако его беспокоило это отсутствие беспокойства. Круговое рассуждение, которое душило его своей нездоровой логикой. В конце концов, вторая линия мысли победила, поскольку первая слишком часто возвращалась и была изношена за последние пять дней. Поттер осмелился прикоснуться к нему, потому что он по глупости пролил любовное зелье. Не имело значения, пытался ли Том «показать, где его место», находясь под воздействием «Mollis Caritate»; он бы продолжал возвращаться, и неспособность поставить его на место навредила бы репутации Тома больше, чем нежелание сделать это. Том отпустил книгу и притянул мальчика к себе. Его восприятие Поттера изменилось с их вчерашнего поцелуя. За двадцать четыре часа мальчик доказал, что у него есть талант, дополняющий его дуэльные навыки, даже такие бесполезные, как квиддич. Он узнал о его прошлом, так жутко похожем на его собственное, полукровка-сирота, как и он, которого презирали за его магию. Они даже были чем-то похожи. Он задавался вопросом, было ли это кровосмешением, поскольку, насколько он знал, способность разговаривать со змеями передавалась по кровным линиям, и эта мысль забавляла его. Мальчик настаивал, что у них нет никаких родственников, и он задавался вопросом, не лгал ли он из-за своей влюбленности. Он обнаружил, что эта мысль подстегнула его больше, чем оттолкнула; отношения с другим мужчиной заставили бы мисс Коул отшатнуться и возмутить священнослужителя, который пришел проповедовать, как Бог спасет их от голодной, безнадежной жизни. Отношения с кем-то, кто мог бы разделить с ним его кровь? Губы Тома дрогнули, когда он представил себе их крики ужаса, выкрикивавшие дьявольские слова, в то время как он убивал его с той самой «чудовищностью», которую они так презирали. Том почувствовал, как губы Поттера приподнялись в ответ на его собственную жуткую улыбку, блаженно не подозревая об истинной причине удовольствия Тома. Его улыбка стала шире. Схватив запястья Поттера, он использовал их как рычаг, чтобы придвинуться ближе, обнаружив, что его действия более инстинктивны и естественны, чем вчерашний поцелуй. Он отстранился, когда дыхание Поттера стало слишком резким, и обнаружил, к своему удивлению, что его собственное дыхание участилось, хотя и не так сильно. Он вспомнил, как вчера наслаждался губами мальчика на своей шее, и потянул Поттера за затылок, поощряя его к действию. Мальчик подчинился, и Том вздрогнул, потеряв на мгновение контроль, когда его язык лизнул полоску чуть ниже уха. Он возмущался тем, что отказывался даже от малейшего контроля над своими действиями, но он удержал Поттера на месте, решив, что его удовольствие и власть над ситуацией оправдывают кратчайшую потерю контроля. Однако непредсказуемость сделала аргумент и более обоснованным, и более пустым, поскольку Поттер в этот момент решил поцарапать кожу зубами, а пальцы Тома судорожно сжались в его волосах. Поттер застонал, скользнув между ног Тома, так что он оседлал его, и, о, Том внезапно понял, почему другие находят это приятным. Том тогда отстранился, потому что ему нужно было знать, что он может это сделать, что он не превратился в одного из своих безмозглых, слабоумных соседей по дому, которые позволяют своим гормонам управлять собой. Гарри посмотрел на него, его губы были влажными, и Том вспомнил, что они были у него на шее. Он закрыл глаза, но это едва не ухудшило воспоминания, а другие ощущения стали сильнее из-за отсутствия зрения. – Том? — неуверенно спросил Поттер, и Том искал оправдание. С ошеломленным, глупым выражением лица мальчика, это не требовало много креативности. Это действительно имело странное сходство с проклятием Imperius. – Ты принял любовное зелье, — сказал он, испытывая отвращение к собственному нетвердому голосу. – Я... я извиняюсь, Гарри, это было ужасно невежливо с моей стороны. Ложь, возможно, но отчасти правда по-своему. Он должен избегать любых отношений с мальчиком, пока его действие не прекратится, не из-за личной этики с его стороны, а скорее потому, что, посещая Хогвартс, он не мог позволить, чтобы кто-то подвергал сомнению его мораль, тем более Поттер, как только действие зелья прекратится и он вспомнит, что они сделали. Том сосредоточился, снова открыл книгу и напрягся, когда Поттер снова на него оперся, а его черные волосы упали на линию подбородка. Он уставился на страницы, не видя ничего, и гадал, что с ним не так, почему прикосновения Поттера начали ему нравиться.

***

Поттер заполз в его кровать, матрас прогнулся, рука потянулась, чтобы слегка обнять его за талию. Том оттолкнул его. Он заснул вскоре после того, как услышал тихий храп Поттера, и проснулся на следующее утро от того, что мальчик снова цеплялся за его ночную рубашку, прижатый к боку Тома. Он поднял его с кровати, сбросив на несколько футов от земли. Он с жестоким изумлением слушал жалобы мальчика, чувствуя странное удовлетворение от осознания того, что именно он вызвал такую реакцию, зная, что у него есть такой контроль над Поттером, и что мальчик все равно будет цепляться за него. Он спустил ноги с кровати; завтрак начинался через час.

***