Корень всех зол - любовь.

***

Операция затянулась до глубокой ночи, и Диппет предложил Тому вернуться в школу, но как идеальный и сострадательный староста, он настоял на том, чтобы остаться. Его ноги ныли от неподвижного дежурства, а голова пульсировала в правом виске, как это часто бывало, когда он отказывался от сна ради более продуктивного предприятия. Он сидел бесстрастно, не показывая никаких признаков дискомфорта, и поэтому директор согласился. Дамблдор вызвался остаться в больнице, чтобы Слизнорт и Диппет смогли вернуться, хотя Том знал, что старик, скорее всего, хотел присматривать за ним больше, чем желал, чтобы его коллеги хорошо отдохнули. Однако двое других мужчин были не так воодушевлены, как Том, и согласились с плохо скрываемым облегчением. Том и Дамблдор провели большую часть ночи и раннего утра в напряженной, враждебной тишине, пока первые лучи солнца не проникли в окна. Это была частная гостиная, используемая для интенсивных операций, таких как у Гарри. Изящная, безвкусная мебель скудно украшала комнату, цвета более мрачные, чем в маггловской больнице. Бордовый и темно-красный заменили белый; Том задавался вопросом, почему они выбрали цвета, столь близкие к крови. – Ты волнуешься, Том? — тихо спросил Дамблдор, сидя в другом конце зала ожидания и запутавшись пальцами в гибкой ширме перед своим носом. – Конечно, профессор, — осторожно сказал он. – Это вполне естественно, учитывая, что мой однокурсник вполне мог ослепнуть прямо у меня на глазах. – Действительно, — легко согласился мужчина, в то время как Том с подозрением смотрел на него. Он не знал, куда Профессор хотел его этим привести. – Вы не обеспокоены, профессор? — спросил Том, добавляя остроты своему, казалось бы, невинному вопросу. – Конечно, — сказал Дамблдор, его лицо было усталым и измученным. – Мне ужасно стыдно, что мой собственный Дом инициировал такую атаку. – Действительно, — сказал Том. – Я никогда не видел, чтобы слизеринец совершал подобное нападение за все годы обучения в Хогвартсе. Острая колкость, возможно, но удовлетворяющая. Старик всегда, казалось, считал свой Дом выше любых злых намерений, любых обвинений, любых правил. – Жаль, что ты не пришел раньше, — печально сказал Дамблдор, хотя его голубые глаза пронзали Тома, который держал свой разум тщательно закрытым. Он не чувствовал никакого вторжения, но все равно напрягся. – Я уверен, что с твоим талантом ты мог бы предотвратить много ненужной боли. – Гарри сам по себе очень талантлив, — сказал Том, намеренно называя его по имени, чтобы подчеркнуть их «дружбу». – Боюсь, в итоге я сделал немного, и сомневаюсь, что несколько минут что-то бы изменили. Разговор затих, и какая-то его параноидальная часть задалась вопросом, знал ли Дамблдор каким-то образом, что Том бесстрастно наблюдал, как горела кожа Поттера. – Он действительно очень талантлив, — сказал Дамблдор, расцепляя пальцы, чтобы наклониться вперед на своем месте, как будто он собирался рассказать Тому страшную тайну. – Я понимаю, почему он вдруг стал таким популярным, и почему другие могут смотреть на него с такой завистью, или почему его преданность может быть... желанной. Том понял намек, поэтому он расширил глаза в притворном смятении. – Профессор, я думал, вы выступаете за то, чтобы судить человека по его характеру, а не по его материальной ценности. Гарри - весьма преданный и верный... друг. – Я волнуюсь, Том, — осторожно сказал Дамблдор. – Я не сомневаюсь, что Гарри - замечательный друг, но я надеюсь, что ты отнесешься к нему с пониманием, когда он снова обретет контроль над собой. Когда действие «Mollis Caritate» закончится, он может оказаться не столь сговорчивым по отношению к тебе. Я надеюсь, ты будешь с ним терпелив. Том с ненавистью смотрел на профессора, тщательно следя за тем, чтобы его черты не исказились от обиды. Он знал, что Дамблдор ошибался, как и Абраксас, потому что Том заметил, что Поттер любил его до того, как он пролил зелье; действительно, его влюбленность сделала его достаточно неуклюжим, чтобы пролить зелье в первую очередь. Только сильная эмоция могла заставить его вздрогнуть и споткнуться, как он это сделал, хотя обычно он двигался с грубой грацией, достаточно скоординированно, чтобы спрыгивать с метлы и ловить снитчей в нескольких метрах от себя. Он знал, что Дамблдор ошибался, но почему-то его возмущал намек на то, что он не сможет завоевать преданность Поттера без любовного зелья. Это невольно напомнило ему о его матери и о том, как Поттер сказал ему, что она очаровала его отца одним из них, и о ее отказе в конце. Том не был его бесполезной матерью-ведьмой, которая не могла даже манипулировать преданностью его жалкого отца-маггла. У него были свои достоинства, и если Поттер откажет ему, мальчик не переживет гнев Тома достаточно долго, чтобы умереть на ступенях этого проклятого приюта. Он контролировал смерть других и отказывался допустить свою собственную. Как только Поттер поправится, Том убедится в его преданности, а затем вернется к изучению крестражей. Эта мысль успокоила его настолько, что он смог поговорить с Дамблдором с легкой вежливостью. – Конечно, я буду терпелив, профессор, — сказал Том, одарив его очаровательной, ядовитой улыбкой. – Я обнаружил, что мне очень нравится общество Поттера. Полагаю, мне просто придется завоевать его расположение без помощи зелья. Слова прозвучали бы как уничижительная шутка для кого угодно, но глаза Дамблдора потемнели от этого намека. Он знал о тихом сборе сторонников и последователей Тома. Он знал имя, которое шептали в Слизеринских общих собраниях, Лорд Волан-де-морт, когда они думали, что никто не слушает. Он знал, что Том нацелился на Гарри Поттера.

***

– Кто там? — обеспокоенно спросил Поттер, когда Том постучал в дверной косяк. Глаза мальчика были забинтованы, одна из полосок отклеилась по краям. – Том Реддл, — ответил он и увидел, как губы Поттера изогнулись в усталой, но облегченной улыбке. – Том, — сказал он, слепо протягивая руку в направлении его голоса. Пальцы слегка дрожали, но далеко не так ужасно, как вчера, больше от усталости, чем от страха и боли. Он прошел вперед, тихонько закрыв за собой дверь, и остановился у кровати мальчика. Жалкое, слепое шарканье Поттера раздражало его, поэтому он протянул руку, которую мальчик поймал и поднес к губам. Том сначала почувствовал раздражение, когда увидел мальчика, не выспавшись, чтобы остаться в госпитале Святого Мунго и сохранить свой мягкосердечный вид. Теперь он почувствовал что-то еще, желание, усиленное их одиночеством. Его скверное настроение немного смягчилось, он заменил ладонь губами. Поттер прижался к его плечам, и Том ощутил дрожь удовлетворения; ощущения, которые он обычно подавлял, усилились, стали приятными. Он чувствовал себя полностью проснувшимся, но бессонница, должно быть, повлияла на него сильнее, чем он думал, раз он действительно начал получать от этого удовольствие. Дыхание Поттера возбудило его, и он открыл рот так, что их языки соприкоснулись, влажные... Он первым отстранился; конечно же, Поттер вряд ли бы остановился. Он предположил, что это свойственно только человеку. Он предполагал, что он будет выше таких мелких желаний, и хотя обычно он хотел превзойти человечество, он решил, что если другие наслаждаются такими вещами, то он заслуживает этого вдвойне. Он немного возмущался тем, что часть его чувствовала такое бездумное желание, но другая его часть оправдывала это, потому что пока он контролировал желание и не позволял ему управлять его решениями, тогда он, несомненно, заслуживал удовлетворения. С увлечением Поттера он, скорее всего, будет более чем готов продолжать, пока Тому это не надоест. И он поклялся Нерушимым Обетом хранить его секреты, чтобы не распространять неприятные слухи; он сомневался, что сделал бы это в любом случае. Из того, что он видел в личности Поттера под действием зелья, мальчик ненавидел, когда сплетни и внимание следовали за ним. Том знал, что мальчик находит его привлекательным; он сомневался, что зелье продержалось бы так долго, если бы не это. Это было бы взаимовыгодно; у Тома был бы удобный и вполне желательный выход. – Том? — пробормотал Поттер, его руки скользнули вниз с плеч на грудь, а затем на талию. Взгляд Тома метнулся обратно к губам мальчика. – Да? — пробормотал он, наклоняясь, чтобы продолжить поцелуй, Поттер не заметил его движения из-за повязки, закрывавшей его глаза. – Я смогу снова видеть? — спросил он, и Том остановился всего в нескольких сантиметрах между ними. – Врачи говорят, что я смогу снять повязки через несколько часов, и что у меня есть хорошие шансы снова видеть, но больше они мне ничего не говорят. Они даже не говорят мне, что означает «хороший» шанс. Вероятно ли это? Пятьдесят на пятьдесят? Один из трех? Один из десяти? Я могу ослепнуть, и они даже не скажут мне. Мне никто никогда ничего не говорит! На этот всплеск раздражения Том задумчиво посмотрел на него, протягивая руку, чтобы поправить свободную повязку. Он счел интересным, что Поттер вел себя скорее с гневом, чем с отчаянием в своем затруднительном положении, хотя ярость была скорее защитным механизмом, чтобы скрыть типичный страх. Мальчик отрицал, но он хорошо скрывал свое внутреннее сомнение. – Я думаю, шансы пятьдесят на пятьдесят, — в конце концов сказал Том, хотя, судя по тому, что он слышал, на самом деле шансы были немного ниже. Дорогостоящие и рискованные сами по себе, коррекции зрения были достаточно редки. Делать это с такими поврежденными тканями оценивалось как еще более высокая опасность. При таком невероятном повреждении не было смысла восстанавливать зрение до его изначального несовершенства - Том видел очки и видел, как Поттер что-то неуклюже делал утром; его зрение было действительно ужасным - и поэтому они исправили его зрение так, чтобы у него было среднее зрение, если он вообще видел. Целители надеялись, что полное восстановление необходимых клеток увеличит шансы на успех. Однако всегда существовала вероятность, что глаза не воспримут корректирующую магию, поскольку фокусировка отличалась от их первоначальных возможностей. Глаза могли не привыкнуть к идеальному зрению после многих лет плохого зрения. – Это не так плохо, как если бы ты был магглом, — успокоил его Том, когда Поттер не ответил, сжав от разочарования пальцы в мантии. – Я уже проводил некоторые исследования на эту тему. Есть много видов магии, которые помогают слепым волшебникам. Вы можете использовать магическое существо, чтобы оно вас направляло, и магические существа гораздо умнее маггловских собак-поводырей. Вы можете использовать свою магию, чтобы читать вам книги вслух, и вы всегда можете призвать предметы, которые не можете найти. Конечно, большая часть этих знаний была бесполезна до сих пор; он искал их только в первый раз, когда впервые нашел василиска, и знал, что ему придется перемещаться с закрытыми глазами, пока он не сможет приказать змее иное. – Ты говоришь так, будто это уже решенное дело, — коротко бросил Поттер, отпуская мантию Тома. Он откинулся на спинку кровати, подтянув колени к груди. – Это не так, — легко сказал Том, заправляя волосы Поттера за ухо, его раздражала эта неряшливость. – Но я знаю, что ты больше думаешь о худшем варианте развития событий, чем о лучшем. Такова человеческая природа. Они замолчали, мальчик нервно постукивал пальцами, и меньше чем через минуту Поттер снова потянулся за его рукой. – Ты можешь говорить? — беспокойно спросил Поттер. – Слишком темно и... пусто. Всего на час или два, пока я не смогу снять их. Том воздержался от указания на то, что через час или два, если повязки снимут и слепота окажется постоянной, темнота и пустота все равно останутся. – О чем бы ты хотел, чтобы я поговорил? — равнодушно спросил Том, решив, что если уж ему суждено остаться в госпитале Святого Мунго, то стоит выполнить эту обыденную просьбу и еще больше снискать расположение мальчика. Ему действительно нужно было завербовать Поттера, в конце концов, и хотя он обычно презирал любовь и привязанность, если он мог использовать это для мальчика, то он был бы нерадив, если бы не воспользовался инструментом, который ему дали с такой готовностью. Если он удовлетворял его более плотские желания, а также желания мальчика, то это просто создавало еще более выгодный союз. Чем больше он получал за свои усилия, тем лучше для него. – Что угодно, — сказал Поттер, наклоняясь к Тому, когда тот сел. – Ты расскажешь мне о приюте? Или о Хогвартсе, если ты действительно не хочешь. – Мое детство было не совсем приятным, — сказал Том, не особо желая делиться. Но мальчик уже знал большинство его важных секретов. Рассказывая незначительные подробности о неприятном месте, он мог бы вызвать к себе сочувствие в будущем; обычно он избегал бы любого подобия жалости, но он предполагал, что мальчик уже поделился своим собственным мрачным прошлым. Рассказывая о схожем опыте, он строил отношения; Тому даже не пришлось бы рассказывать правдивые истории, если бы он был так не расположен. Он задавался вопросом, когда все его действия стали предприниматься с целью завоевать доверие мальчика после того, как действие зелья закончится. Он снова подумал о Нерушимом обете. Он мог бы сказать правду, хотя бы один раз. Мальчик не мог сказать. Итак, Том рассказал историю об уродах, змеях и ненависти.

***