Корень всех зол - любовь.

***

Гарри Поттер хотел произвести впечатление на Тома Реддла. Это было невинное, прямолинейное желание, которое произрастало из более темных корней. Однако успокаивающая и непреодолимая внешность затрудняла борьбу, особенно когда Том улыбался так мило и совсем не походил на Волан-де-Морта. Тихий голосок прошептал: «Это твой враг, ничего ему не говори». Но более сильная, более приятная часть доминировала в его сознании. Она имела невыносимо мощную тягу, соблазняя его мыслями о том, что, возможно, если ты достаточно его любишь, он вообще никогда не будет твоим врагом. Проблема была в том, что Гарри не хотел разрушать заклинание. Это заклинание давало ему лучший шанс. Этот тихий голосок шептал, что Том Реддл не способен любить, но прощающая часть его, часть его, которая имела «штуку спасения людей», отчаянно хотела спасти этого человека и всех, кому этот человек мог навредить. «Разумеется, на самом деле Амортенция не создает любовь. Любовь невозможно ни сфабриковать, ни сымитировать. Нет, этот напиток просто вызывает сильное увлечение, вплоть до одержимости. Вероятно, это самое могущественное и опасное зелье из всех, что находятся сейчас в этой комнате. О да. Вот поживете с мое, наберетесь жизненного опыта, тогда уже не станете недооценивать силу любовного наваждения...» Слизнорт был прав, когда провозгласил любовные зелья самыми опасными созданиями из всех, потому что они могли поработить самую сильную волю. Проклятие Imperius могло обмануть разум, но любовное зелье обманывало само тело. Это было не то, с чем он мог столкнуться лицом к лицу, как гриффиндорец; нет, оно регулировало химикаты, которые управляли его разумом, и его подсознание шептало такие красивые слова. Ты можешь спасти его, прошипело оно. Ментальность, которая так регулярно заманивала даже неподверженных наркотикам жертв в циклы насилия, захватила Гарри своим ужасным и заманчивым соблазном. Это было сложным мышлением, которое было трудно преодолеть естественным путем, а с зельем это было невозможно, физически подавляя любую крупицу сомнения. Том Риддл был блестящим зельеваром, и его «Mollis Caritate» работал идеально. Гарри был одержим его спасением, любовью к нему, спасением его своей любовью. «Итак, когда пророчество говорит, что у меня будет сила, про которую не знает Темный Лорд, это значит - любовь?» Хуже всего была красота Тома Реддла. Привлекательность увеличивала долговечность любовных зелий, а Том завораживал душу, особенно учитывая нередкие попытки Тома намеренно соблазнять. Он выглядел точь-в-точь как его отец, а его отец был достаточно красив, чтобы привлечь навязчивое и нездоровое внимание чистокровной ведьмы, независимо от его личности и маггловости. Она использовала на нем любовное зелье, отняла у него свободу воли и поработила его себе, ее увлечение было тем более опасным, что оно вовсе не было магически принуждено. Возможно, именно эта мысль наконец вырвала его из приятных и наркотических иллюзий. Это было похоже на пробуждение от особенно прекрасного сна, постепенного, за который он цеплялся за нечеткие края. Он почти стерся раньше, прерванный напоминаниями о том, что нельзя, дуэлью и поклоном самому ненавистному врагу. Кладбище, класс, кладбище, класс. Он был так близок к реальности, но затем Том поцеловал его и продолжал целовать и уговаривать, пока Гарри снова не погрузился в нее. «Я всегда умел очаровывать людей, когда мне было нужно» Он не хотел просыпаться. Это было так приятно. Он чувствовал себя самим собой во сне, потому что самая коварная часть снов заключалась в том, что до пробуждения человек никогда не знал, что они существуют вне реальности. От снов всегда было намного сложнее просыпаться, чем от кошмаров. Он не хотел просыпаться. «Человеку не следует жить в своих мечтах, Гарри, и забывать про настоящую жизнь» Он то приходил в себя, то выходил из сознания, воспоминания о прошлом вспыхивали в неподходящие моменты. Голос Дамблдора раздавался эхом, когда он выходил из-под влияния Тома, а когда он говорил с Томом, он иногда вспоминал комнату, дневник и жгучую боль. Воспоминание о Ромильде Вейн дернуло его сознание, напомнив, что любовное зелье едва не привело к гибели Рона. Но он был в сознании. Он прекрасно помнил свои исследования прошлого Тома, он помнил траур по тем, кого Том убил, но этого еще не произошло. Вместо этого зелье заставило его сосредоточиться на кратком сочувствии мальчику, которого бросила его мать, женщина, которая чувствовала, что у нее нет причин оставаться в живых, даже ради своего сына. Мать Гарри считала, что он стоит того, чтобы умереть за него, но мать Тома не считала, что ее сын достоин жизни. Он знал, как тяжело Тому было добровольно делиться своим прошлым, когда Гарри просил. Было так легко поверить, что Том изменился, что будущее изменилось... «Впереди тяжелые времена, и нам всем придется выбирать между тем, что правильно, и тем, что легко» Дамблдор ошибался! Он ошибался, ошибался, ошибался... «Я уверен: правда в любом случае предпочтительнее лжи» Он был так неправ, потому что ложь была намного приятнее правды. Но сны не длятся вечно, и Гарри не мог продолжать подавлять голос сомнения, правды, пока зелье становилось все слабее и слабее. «Если боль ненадолго заглушить, она станет еще невыносимей, когда ты почувствуешь её вновь» Гарри проснулся.

***