Рабочие отношения

Промозглый ветер ледяной рукой обхватывает шею со спины, лезет под ворот пальто, противной дрожью спускаясь вдоль позвоночника. Выходить в такую погоду — равно портить себе настроение серыми тучами, жидким блеклым небом, тусклым диском солнца высоко над головой — Чонгук думает об этом хмуро, пока покупает себе кофе в ближайшем кафе, а Тэхёну, что остался дожидаться на лавочке, чай. Его лицо какое-то устало-задумчивое, будто прямо в этот момент он решает непосильную задачу, стоит перед жутким выбором, а ответ зависит только от него самого. Чонгук очень хочет верить в то, что выбор будет сделан в его пользу, но, увы, может только крепче сжать пальцами картонные стаканчики и тихо выдохнуть, замерев на месте. Можно он просто еще немного полюбуется? У Тэхёна красивый профиль: выточенный, выразительный, брови едва заметно хмурятся в ответ серому небу, уголки губ привычно опущены в каком-то неуловимом меланхоличном настроении. Будто не грустит, но уже так близко, что еще чуть-чуть, и сам заплачет вместо густо собирающихся на небе туч. — Держи. Стаканчик он принимает с молчаливым благодарным кивком, приоткрывает крышку, вдыхает запах. Кажется, удивляется. — Откуда знаете? Чонгук садится рядом на лавочку, очень хочет сократить между ними расстояние, но знает, что не может, оттого и остается на своем конце, угрюмо взбалтывая кофе в стаканчике. — У тебя на столе в кабинете всегда упаковка этого чая лежит. Тэхён кивает. Легко улыбается даже. Возможно, своей собственной невнимательности улыбается. Или, может, ему просто приятно, что Чонгук обратил внимание на эти мелочи? Увы, просто так мысли свои Тэхён редко озвучивает. Он в целом человек такой: пока напрямую не спросишь, не расскажет. А, когда спросишь, расскажет только часть, поэтому и приходится заваливать его вопросами на любой вкус и цвет, чтобы узнать достаточно. Вроде скрытный, но и одновременно совсем нет. Ему несложно поделиться, если это не совсем личное, просто его редко спрашивают. Чонгук — особенно. Его собственное упущение. Теперь спрашивать не так страшно, только Чонгук, все еще увы, упустил момент, когда мог стать вхожим в круг достаточно близких, чтобы иметь право задавать все вопросы, которые только захочется. Теперь наверстывает. — Это тоже часть ваших «ухаживаний»? — Тэхён спрашивает задумчиво, в чай всматривается. От него поднимается горячий пар, тут же остывает, смешивается с ветром. И про что спрашивает? Про чай? Про парк? Про все вместе? Чонгук неопределенно ведет плечом. — Если скажу, что да, ты попросишь отвезти тебя обратно? Ну, или выкинешь стаканчик в мусорку. Тэхён глухо смеется. — Это было бы невежливо. — То есть ты только из вежливости согласился? Ауч. А вот это уже неприятно. Кофе горчит на языке, обжигает, а собственный вопрос скребется изнутри, тоже жжется. Если все так, то это даже не удивительно. Тэхён в целом слишком даже повернут на соблюдении всех норм приличий, настолько повернут, что Чонгук только сейчас начал обращаться к нему на ты, а Тэхён… — Нет, — а Тэхён все еще пытается хвататься за рамки, — вежливость тут ни при чем. Мне просто интересно. — Что интересно? — Почему вы хотите за мной ухаживать, — задумчивое, — пытаюсь понять. Разглядывает чай, будто остатки заварки на дне сложатся для него в слова и дадут ответы на все интересующие вопросы. Это даже забавно: вот он, Чонгук, буквально рядом сидит, но Тэхён пытается что-то там понять сам, а не спросить напрямую. Ну что за человек?.. Губы красит легкая улыбка. — Потому что ты незаменимый, — легко пожимает плечами. Упирается локтем в спинку лавки, подпирает ладонью подбородок. Тэхён слегка поворачивает голову, озадаченно нахмурившись. — Не бывает незаменимых людей. — Ты бы подружился с моей мамой, — Чонгук смеется. — Она тоже так считает, — поясняет, перехватив вопросительный взгляд, — но ты для меня все-таки незаменимый. И дело даже не в том, какой ты хороший и исполнительный работник, а просто потому что. В моей жизни достаточно много людей, и это прозвучит жестоко и эгоистично, но с их утратой я смирюсь. С мыслью, что кого-то рано или поздно придется потерять, мы живем всю жизнь. Родителей, например. Я не говорю, что мне не будет больно, тоскливо, но, увы, ничего не смогу с этим сделать. С потерей… друзей? — делает глоток кофе, задумчиво нахмурившись. Будто сам для себя понять пытается, — тоже. Мы все рано или поздно так или иначе отдаляемся, обзаводимся своими семьями, у многих моих близких уже есть дети. Думаешь, мы часто видимся? — хмыкает. — Не особо. Я люблю их, но от отсутствия их в моей жизни на постоянной основе не страдаю. У меня работа такая — постоянно заводить новые знакомства, партнеров, и среди всех моих приятелей, друзей или близких нет человека, жизнь без которого я представить не могу. Не то чтобы я заменю их кем-то другим — просто рано или поздно смирюсь. А еще есть ты, — с мягкой улыбкой, — и я, наверное, действительно сойду с ума, если ты однажды уйдешь. — Рано или поздно вам придется и с этим смириться, — задумчиво звучит в ответ. Чонгук непонимающе хмурится. — С тем, что я уйду. — А ты собрался? — Нет, — Тэхён медленно качает головой, — просто говорю, что рано или поздно вы все равно смиритесь. В ваших словах нет смысла. — Я просто пытался тебе сказать, что смог бы отказаться от всех людей в моем окружении по доброй воле. А от тебя — нет. Ты поэтому незаменимый. — И от родителей? — От них бы не смог. — Выходит, они тоже незаменимы. Чонгук опускает голову, устало улыбаясь. — Смысл в том, что я просто не захочу искать кого-то на замену собственных родителей. А в случае с тобой — захочу. Никто не хочет проводить свою жизнь в одиночестве, — Тэхён на эти слова фыркает, — но я не смогу. Таких, как ты, больше нет. — Это высказывание равнозначно применимо ко всем людям в мире. Таких, как вы, тоже больше нет. И это, увы, не комплимент. Просто сухой факт, который Тэхён пробубнил в стаканчик. — Да, — с грустным смешком, — а мне, представляешь, среди всех исключительных людей только ты и нужен. Тэхён больше ничего не говорит. Задумчиво глотает чай, перекатывает на языке вкус. Будто распробовать пытается: и чай, и слова Чонгука. И ведь так упрямо пытался доказать, что Чонгук неправ, кажется, совсем не соглашался с тем, что для кого-то и правда может быть незаменимым. Разве это не странно? Разве сам такое не испытывал? Был же в отношениях. — Могли просто сказать, что любите меня. А это даже ожидаемо. Чонгук смеется, пряча глаза под ладонью, а Тэхён даже с каким-то недовольством отставляет стаканчик на лавочку. Складывает руки на груди. — Я пытался описать это именно так, как оно ощущается. «Я тебя люблю» бывает разным. Перехватывает взгляд, и у Тэхёна он по-темному вдумчивый, но не грустный. Скорее озадаченный, немного удивленный. Конечно, не каждый день ему признается в любви гендиректор. — Вы так просто об этом говорите, — теперь с еще большим удивлением. — Какой смысл мне скрывать это от тебя? Я хочу за тобой ухаживать, но не могу, потому что тебе не совсем понятны мои намерения. Мне несложно рассказать о своих чувствах, если они напрямую касаются тебя. — Вы поэтому о них только сейчас говорите? — и улыбается даже, иронично так, с легкой смешинкой, отблеском солнца прокатившейся по темной радужке. Чонгук возмущенно выпрямляется, склоняясь ближе к улыбающемуся лицу Тэхёна. — Я даже не был уверен в том, что ты гей, — негодует, — и что не получу в нос и заявление об увольнении тут же. — А сейчас уверены в том, что не получите? — Тэхён отворачивается, видимо, чтобы скрыть усмешку. — Ну… хотя бы надеюсь. Холод только усиливается, сбивая тучи плотнее, рокочет высоко в небесах, но на душе отчего-то совсем не тревожно. Легко даже. Будто это вовсе не буря, а просто легкий ветер, что играется в волосах Тэхёна и все пытается растрепать ему прическу. У того снова смешинки в глазах и на губах улыбка — тоже легкая, с налетом осенней усталости, летнего тепла и весенней свежести. Только мерзнет он, кажется, по-зимнему, когда вжимает голову в плечи, плотнее запахивая пальто. — Замерз? — Надо возвращаться. Говорят одновременно, и Чонгук чувствует себя поверженным просто от того, как весело, но даже по-своему нежно глядит на него Тэхён. Хотелось бы, чтобы он смотрел так всегда: совсем не грустно, не расстроенно и даже не устало. Будто слова Чонгука и правда смогли поднять ему настроение. Хотя кому не нравятся признания в любви, верно? Тэхён же тоже человек, ему тоже должно быть приятно от того, что кто-то в этом мире считает его незаменимым. Как бы он ни пытался оспорить. — Ты невозможный трудоголик, — со вздохом. Тэхён на это только хмыкает, дожидаясь, когда Чонгук встанет с места, когда соберет пустые стаканчики. Они гулко ударяются о дно мусорки, небо хмурится над головой, ветер посвистывает, завиваясь у ног в вихри, а у Тэхёна на губах снова легкая и совсем бессовестная улыбка. — Я забочусь о вашей компании. — Ага, и изо всех сил избегаешь моей, — Чонгук закатывает глаза. Обходит рассмеявшегося Тэхёна, чуть морща нос. Ежится в своем пальто, прячет руки в карманы. Замирает на месте, когда Тэхён его окликает: — Чонгук, — теперь оборачивается, удивленно распахнув глаза, — спасибо. — За что? — оторопело. — За чай, — со смехом. — Тэхён, — а это даже беспомощно, — ты же понимаешь, что… — так даешь мне надежду? Чонгук в два шага возвращается, врезается стопами в землю, взглядом — в расслабленное лицо Тэхёна. Ветер все еще тщетно беснуется в его волосах и явно пытается пролезть мурашками под воротник, а в глазах искрится смех, не издевательский, а скорее радостный? Совсем не по-осеннему теплый. — Что? — удивленно выгибает брови. — Отчитаешь меня за нарушение субординации? «Кто об этом вообще спрашивает?» — Чонгук нервно кусает губы. — Премию выдам, — шепотом, — нарушай почаще. Тэхён ему довольно кивает. Ну да, кому не нравятся премии?

***

К сожалению, в парки Тэхён ездить больше не соглашался. Вообще, он аргументировал это тем, что ему просто холодно, и Чонгуку хочется верить в то, что это действительно так. Можно сказать, что между ними тронулся лед, но Чонгуку в целом не нравится думать, что между ними когда-либо был лед. Между ними разве что просто ничего не было или только глупая ступенька «Чон-Ким». Ее они вроде преодолели, и Чонгуку невероятно греет сердце и уши вот это вот: — Чонгук, — в исполнении Ким Тэхёна. Он замирает в дверях, даже не отрывает взгляд от папки в руках, перебирает странички, шелестит, а Чонгук упирается подбородком в ладонь, расплываясь в улыбке. Все равно никто не видит. — М? Вот теперь Тэхён поднимает взгляд. Вопросительно выгибает бровь, поднимая папку на уровень своих глаз: — Это что? — Список мест, куда можно сходить или съездить в Корее со всеми отзывами, достоинствами и недостатками, — Чонгук невозмутимо пожимает плечами, откидываясь глубже в кресло. — И? — Что тебе понравилось оттуда? Возможно, сам Тэхён возмутился бы такой грубости, но Чонгук считает, что на войне все средства хороши, а особенно те, которыми пользуется сам Тэхён. То есть игнор. Тотальный игнор. Всегда можно просто не расслышать вопрос, если не хочешь на него отвечать. Тэхён растерянно моргает. Снова опускает взгляд в папку. После наконец пересекает порог кабинета, бесшумно прикрывая за собой дверь. — Не понимаю. — Еще бы. Теперь он смотрит скорее изучающе, но, увы, не в папку, а на Чонгука. Его взгляд ощущается легкой дрожью в области груди, сладким бум там же, под ребрами, и хочется снова улыбнуться, но уголки губ не двигаются. Чонгук сцепляет пальцы, укладывая их на стол, чуть склоняет голову вбок. Ждет. — Ты же совсем меня не знаешь, — а вот это уже беспомощное, — не понимаю, откуда это все в тебе? Прикольно он сейчас все высокие и одновременно глубокие чувства Чонгука назвал суховатым «это все». Чонгук сдерживает порыв рассмеяться. — Почему ты думаешь, что не знаю? — Мы общались сугубо по рабочим вопросам. — Ага, — недовольное. Стул поскрипывает под весом тела, оно же со вздохом встает на ноги, невозмутимо идет ближе к Тэхёну, что досадно опускает руки с папкой и глядит чуть хмуро. Действительно не понимает. Не то чтобы Чонгук удивлен. — А еще ты на протяжении четырех лет общался на моих глазах с другими людьми, — пожимает плечами. — Человека же не только в личном общении можно узнать. Твои привычки, — забирает из рук папку, откладывая ее на стол, — жесты, твои принципы, даже твой характер. Ты сам можешь не замечать за собой, потому что для тебя естественно твое поведение, но все же люди разные. Каждый в той или иной ситуации и ответит, и отреагирует по-своему. Поэтому нельзя сказать, что я тебя не знаю. Может, не так хорошо, как хотелось бы, но достаточно, чтобы это свело меня с ума. На последних словах Тэхён шумно тянет воздух носом и качает головой. — Ты мне все мысли путаешь, когда так говоришь. — Мне тебе об этом не говорить? Вот на это уже ответа у Тэхёна не находится. Он опускает взгляд в пол, только плечом неоднозначно ведет и, кажется, усердно думает. Чонгук давно за ним такую привычку заметил: если что-то его действительно волнует, он уйдет мыслями глубоко в себя, пока не найдет удовлетворяющий его ответ или же не сформулирует новый вопрос, что заставит его закопаться еще больше. Порой наши мысли — наш враг, но почему-то Чонгуку кажется, что Тэхён вряд ли будет думать о чем-то действительно ужасном в отношении своего начальника. Тот вроде поводов не давал. Страшно другое. Страшно то, что, наверное, и Юнсон сначала поводов не давал, и если Тэхён не дай бог… И вот снова Чонгук сравнивает себя с людьми, которые того не стоят. И это действительно раздражает. — Не хочешь поработать тут? — этот вопрос Чонгук задает, когда Тэхён, вдоволь надумавшись, наконец поднимает взгляд с пола. Новую пищу для размышлений подкидывает. — Хочу, — но на это, впрочем, у Тэхёна нет возражений. Он даже соглашается как-то слишком быстро для человека, что больше всех ворчал, что ему вообще никакой кабинет не нужен. Конечно, это же не кабинет Чонгука. Вещи перетаскиваются быстро: ноутбук, зарядка, пара документов — как будто набор на первое время, но Чонгуку вообще-то хочется всегда видеть Тэхёна в своем кабинете. Для других сотрудников это, наверное, прозвучало бы даже страшно, а Тэхён не боится, даже с радостью соглашается, вот. Облюбовывает место на диване, ставит себе ноутбук на колени, в работу погрузиться не успевает: — Ты можешь всегда тут работать. Косит взгляд на Чонгука даже настороженно. Теперь вот реально обдумывает предложение. — Хорошо. В тот момент это «хорошо» звучит как «я тебя услышал, но вряд ли воспользуюсь твоим предложением». И как же Чонгук ошибается. Действительно, чужая душа — потемки, а душа Тэхёна вообще — таинственный мрак: ничего не увидишь, на ощупь тоже не определишь. Чонгук в восторг приходит каждый раз, когда ему Тэхёна предугадать не получается. А не получается потому, что Тэхён и правда теперь засиживается в кабинете Чонгука все то время, когда не носится по компании с совещаниями или встречами. Только если в кабинете нет Чонгука, не заходит, сваливает с тех встреч, что проходят в компании, наотрез отказываясь в них участвовать, но даже так это ощущается сладостью на кончике языка, мягкой улыбкой. Такой же мягкой улыбкой ощущается раскрытая папка на столе, где на страничке во всех красках описан крытый каток, и Чонгуку невероятно нравится то, что Тэхён, хоть и не говорит ничего, но действительно идет навстречу. Не поддается, а скорее просто… принимает? Ухаживания принимает, хоть и знает, что ему ровным счетом ничего за отказ не будет. Нравится ли ему? Сложно сказать. Тэхён в целом личность сложная. Мягкий человек, вдумчивый, но такой упрямый, что иногда выть хочется. Педантичный, аккуратный. Он даже с Чонгуком аккуратный, всегда подбирает слова, всегда внимательно слушает, всегда обдумывает то, что услышал. Странно ощущать и осознавать, что с твоими чувствами обращаются бережно. Тэхён будто бы принял их к сведению и теперь думает гораздо больше, всегда смотрит гораздо дольше, не смеется, а пытается разобраться. Откуда они? Почему? Почему именно к Тэхёну? Да? Любимое место на диване обзаводится столиком, на который Тэхён обреченно косится, а потом с кивком головы принимает, потому что это все же и правда удобнее, чем ставить, например, кружку с чаем на пол. Тихо благодарит за подставку для ноутбука и удивленно распахивает глаза на подушку: — Не боишься, что усну? — Да спи на здоровье. Тэхён в любом случае не уснет, слишком ответственный для этого, но не пошутить над Чонгуком не может. Его, кажется, даже умиляет то, что Чонгук действительно пытается хотя бы как-то обустроить ему свое место. — Почему тебе не нравится работать в своем кабинете? Он даже не сразу слышит вопрос, погруженный в содержимое экрана ноутбука. Чонгук в очередной раз отлынивает от работы, аргументируя это тем, что очень устал после встречи с инвесторами, оттого и валяет дурака. Под валять дурака он подразумевает разглядывание Тэхёна со всех сторон. В этот раз он даже пачку печенья с собой захватил. Сидит хрустит ими, такой невозмутимый. Даже не чувствует, что на него пялятся. — Тэхён. На это он едва ли не подскакивает, тут же оборачиваясь. Возмущенно хмурит брови. Сейчас, наверное, отчитает и скажет, что то, что Чонгук валяет дурака, не дает ему права отвлекать от работы других. — Почему тебе не нравится работать в своем кабинете? Теперь хмуриться перестает. Облизывает губы от крошек печенья, опускает взгляд на полупустую пачку на столике, неопределенно ведет плечом. — Не люблю работать в тишине. — В смысле? — Мне комфортнее, когда вокруг есть какой-то… — возводит свои очи к потолку, подбирая слово, — посторонний шум: клацанье мышек, стук клавиш клавиатуры, перешептывание. Это успокаивает. — Не любишь тишину? — Люблю, когда ее в меру, — не соглашается, — а если находиться в ней слишком долго, можно с ума сойти. Когда устаю работать, отвлекаюсь на коллег. Либо просто к ним прислушиваюсь, либо завожу разговор. А теперь заводить его не с кем — Чонгук читает между строк. Хотя, наверное, особо вдумываться и не нужно, Тэхён даже не пытается скрыть, что его теперь сторонится каждая собака в их компании. А вот, что его это удручает, старается не показывать. Чонгук в очередной раз чувствует себя нехорошим человеком, когда невольно этому факту радуется. Не тому, что Тэхён удручен, а тому, что, не случись этой катастрофы, не сидел бы Тэхён сейчас на диване Чонгука. Не хрустел бы своим печеньем и точно не закидывал ноги на подлокотник — такое он себе совсем недавно начал позволять. Забавно при этом было ловить его любопытствующий взгляд, будто Тэхён пытался нащупать границы, найти в словах Чонгука… подвох? Залезть под это самое «незаменимый» и хорошенько порыться в буквах в поисках другого смысла. Такой уж ли незаменимый? — Давай я тебе стол тут поставлю, — и компьютер, и вообще весь кабинет переоборудую. — Сомневаюсь, что за столом мне будет удобнее, чем на диване с этим вот, — стучит кончиком пальца по подставке для ноутбука, — величайшим изобретением человечества. Чонгук расплывается в довольной улыбке. — Я, кстати, и сам мог себе такую купить, — а Тэхён вот продолжает ворчать. — Ты бы не стал. — Это еще почему? — удивленное. — Ты привык довольствоваться тем, что есть. Знаешь, как старики, которые отказываются идти в ногу с прогрессом, воротят нос от всего нового, — лицо Тэхёна забавно вытягивается все больше и больше с каждым словом Чонгука, — но потом, когда насильно всучишь им новенький смартфон и объяснишь, как им пользоваться, входят во вкус. Держу пари, у тебя дома есть какая-нибудь тысячелетняя кружка в сколах, которую ты не меняешь только потому, что она удобная. Тэхён озадаченно хлопает глазами. Отправляет в рот печеньку. Задумчиво пережевывает ее. — И правда… Ну конечно правда, это же Чонгук был тем самым внуком, что вечно пытался Тэхёну всучить новенький смартфон, пока тот не просто нос воротил, а в целом игнорировал. — Не думай об этом слишком много, — со смешком, — просто смирись, — так себе совет, конечно, но сейчас вот точно не время для того, чтобы Тэхён снова закапывался в свои мысли, пытаясь то ли себя понять, то ли Чонгука. — Лучше подумай о том, что ты хотел бы на обед, потому что я собираюсь заказать еду в офис. Тэхён медленно поворачивает голову, демонстративно пихая в рот еще одну печеньку и не отводя взгляд от Чонгука. — Ты знаешь, что я тебе скажу, — Чонгук закатывает глаза. — Не переживай, у меня этих твоих печенек теперь на целый месяц вперед хватит, я точно наемся. «Твоих»? Спинка кресла скрипит так же озадаченно, как и хмурится Чонгук, когда выпрямляется, тут же врезавшись недоуменными зрачками в Тэхёна. Тот тоже хмурится. Переводит взгляд на упаковку печенья. Снова на Чонгука. Слизывает с губ крошки. Гулко сглатывает. — Да ладно, — теперь неверяще смеется. — В смысле «твоих»? — Чонгук не хочет спрашивать ревниво, но не ревниво не получается. — В смысле я думал, что это ты атакуешь мой кабинет сладостями. А если не Чонгук, то кто, блять? Ответ, конечно, сам напрашивается, но хочется верить в то, что, это имя, пока даже мельком не упоминается, автоматически стирается из реестра сотрудников компании. Чонгук хмуро наблюдает, как Тэхён трясет полупустую пачку этого дурацкого печенья. На ноги встает, отряхивается от крошек. Когда пачка улетает в мусорку, дышать становится чуть легче. — С чего ты взял, что это я? — Каждый раз, когда у тебя были встречи, я находил их в пакете на ручке двери, — Тэхён пожимает плечами. Чонгук крепко жмурится, досадно качая головой. Воистину, Тэхён иногда поражает. — Нет, просто ты ходил в свой кабинет только тогда, когда у меня были встречи. И вроде умный человек, а удивляется так, будто Чонгук сейчас ему не то что Америку — планету новую открыл. Земля называется. А она круглая, оттого и, блять, рано или поздно все дороги смыкаются на Ли Юнсоне. — Логично, — хмыкает. Открывает шкаф, откуда тут же выгребает еще штук пять таких пачек и без зазрения совести кидает их в ведро. Чонгук еле сдерживается, чтобы не вскочить и не вынести мусор прямо сейчас. — Честное слово, Тэхён, — недовольное, — если бы я хотел тебя накормить, то оставлял бы приманку в кабинете, а не на твоем столе. — Да мне-то откуда знать? — все еще меланхоличное. — Чужая душа — потемки. Ага, а твоя все еще мрак мракобесный. Чонгук с раздраженным вздохом откидывается на спинку стула, тут же принимаясь успокаивающе себя раскачивать. — Я люблю тебя вообще-то, — досадное напоминание, — хочу всегда видеть тебя рядом, — косит взгляд на диван, — и сделаю все что угодно, чтобы тебе было хорошо рядом со мной. Чтобы ты, даже когда меня в кабинете нет, не чувствовал себя лишним и оставался бы здесь, а не заставлял себя сидеть в одиночестве или среди этих… — замолкает, подбирая слово. Цензурные, увы, в голову не лезут, а злость уже почти скрипит на зубах. Или ревность? Да без разницы, и так, и так паршиво. — Ты же даже не ешь сладкое, — негодующее. Тэхён, явно не испытывая таких душевных мук, спокойно возвращается на свой облюбованный диван, подтягивает к себе ноутбук и совсем не меняется в лице, когда парирует: — Ем. — Не в таких количествах, — обиженное. — Ну я ж не знал, что ты знал об этом, — многозначительный взгляд из-за крышки ноутбука. — И, если тебя это успокоит, — замолкает, прикусив губу. Будто сомневается. Чонгук понятия не имеет, почему Тэхён сомневается, но от этого аж весь подбирается на стуле, — они были невкусные. — И? — Закажи пасту, — отводит взгляд обратно к экрану, — или пиццу. Что-нибудь европейское. — Нет, погоди, — стул врезается в стенку, возмущенно прокатившись по полу, — ты вообще к чему? Что ты имеешь в виду? — Чонгук в два шага подлетает к дивану, тут же нависая над Тэхёном грозным изваянием. Тот только дергает уголком губ, пожимая плечами. — Тэхён. — Время, Чонгук. Ты вроде что-то говорил про обед? Ладони устало опираются по обе стороны от бедер Тэхёна, и последний все же отрывает взгляд от экрана. Довольный какой-то взгляд, улыбающийся. Чонгук всматривается в его лицо даже как-то беспомощно. Ну вот и чего он издевается? Зачем Чонгуку эта информация? Невкусные и невкусные. У Тэхёна на радужке тягучая такая хитрость, что-то на грани с флиртом, а улыбка легкой лентой обвивается вокруг горла Чонгука и не дает даже вдох нормальный сделать. Не стоило так близко подходить. Чонгук и забыл о том, что Ким Тэхён — сам по себе самое грозное оружие. Увы, против Чонгука, оттого он и опускает повержено голову, глотает подскочившее к горлу сердце. Оно совсем слабое стало, нервное, а теперь вообще не выдерживает. Когда Чонгук наконец понимает, разгадывает дурацкую загадку, то только обреченно думает, что это его не успокоит. Это не просто успокоит, а, наверное, обрадует? И расстроит одновременно. Противоречивое чувство. — Тэхён. Тот чуть выше поднимает подбородок. Будто кивает, показывая, что слушает. — Если что-то из того, что я делаю для тебя, — устало, — не только в рамках ухаживаний, — уточняет, и на это Тэхён уже хмурится, — тебе не нравится, ты должен мне об этом сказать, а не молчать. А не молча терпеть, принимая только потому, что это подарок. Чонгук хмурится, когда протягивает руку. Когда едва касается кончиками пальцев щеки. Задерживает дыхание, а Тэхён не отстраняется. Тоже, кажется, его задерживает. В его глазах, увы, не плещутся океаны любви и нежности, Чонгук знает, что забрал все себе, но все равно смотрит. Ему от Тэхёна нечего скрывать. — Не надо заботиться о моих чувствах, когда дело касается твоих. — Но я хочу. Тэхён говорит это даже удивленно, будто сам от себя не ожидал. Будто эта мысль пришла ему в голову только в то самое мгновение, когда Чонгук попросил о его чувствах не заботиться. — Это жестоко, — продолжает, чуть нахмурившись. Опускает голову, прячет от Чонгука блуждающий теперь по собственным коленям взгляд, — просить о таком. Не делай из меня эгоиста, это неправильно. — А что по-твоему правильно? Жалеть чувства других и забивать на свои? Думаешь, мне станет легче от того, что ты сожрал печенье, которое тебе совсем не нравится? Так я бы и дальше его покупал, думая, что ты его любишь, — как, видимо, это и сделал Юнсон. — Ну а я бы и дальше его жрал, — невозмутимое, — и я о другом говорю. Мне несложно сказать тебе, что мне не нравится то или иное блюдо, цветы, место, музыка и так далее, это дело вкусов, а ты о моих не сможешь узнать, если я тебе не покажу или не расскажу, — спокойно объясняет, — но и сказать о том, что мне не нравится купленное тобой печенье — не равно не заботиться о твоих чувствах. От тебя две просьбы прозвучало, и они разные, — досадное. — Я знаю, — Чонгук кивает, — и все равно тебя об этом прошу. Думаешь, мне будет приятно от мысли, что ты переступаешь через себя и, например, принимаешь мои ухаживания, ходишь на свидания, подбираешь выражения потому, что боишься ранить, зная о том, что я люблю тебя? — выгибает бровь. — Нет. Ты так только ложную надежду дашь, не более. И поверь, — с грустным смешком, — это даже хуже. Уж лучше сразу знать, что у тебя нет шансов, чем думать, что ты летишь, пока на самом деле падаешь. — Ты жесток, — Тэхён хмыкает, — к себе жесток. Я не говорю о том, что собираюсь кому-либо давать ложную надежду. Беречь чувства — это не только о ней, но и об отношении к человеку в целом. И думать только о своих чувствах — эгоистично вообще-то, — складывает руки на груди, прижимаясь спиной к дивану. Кусает губы, задумавшись. Об этом вообще можно спорить вечно. Кто-то скажет, что думать обо всех, кроме себя, — неправильно. Кто-то с пеной у рта будет доказывать обратное. А Чонгуку просто все-таки хочется, чтобы Тэхён выбирал себя. И чтобы все его поступки были продиктованы личным желанием, а не вежливостью. — И, вообще, — Тэхён поднимает голову, заглядывая в глаза. Даже как-то трогательно заглядывая. Улыбается, вот. Грустно улыбается, — любовь — чувство одновременно светлое и мучительное. И я не хочу причинять тебе боль. — Думаешь, мои чувства мучительны для меня? — Чонгук искренне удивляется. Ответа не находится. Привычки на то и привычки, что даже в разгар спора Тэхён все равно из раза в раз уходит в себя, думает сидит, хмурится. И не вытащишь ведь из него, он все себе забирает. Чонгук со вздохом встает с колен. Это не назовешь ссорой, но недовольство Тэхёна все равно чувствуется, прям витает в воздухе, закручивается вокруг сердца плетью, а Чонгук ведь сам отрицал, что его любовь — мучительна. А теперь мучается. Ресторан обещает, что курьер будет в течение часа, и было бы хорошо, если бы Тэхён высказал уже, что именно его не устраивает. Это же буквально то, о чем Чонгук его просил. Серьезно, если он сейчас подбирает слова, чтобы как-то щадяще выразиться, то Чонгук его в отпуск отправит. Сам будет страдать от этого, но отправит. — В моих глазах твоя просьба звучит как «поддавайся своим эмоциям и высказывай все как есть, если тебе неприятно». Это, если что, вообще не звучит как залог крепких отношений, — он подает голос настолько внезапно, что Чонгук, собственно, чуть не подпрыгивает на стуле, тут же вцепившись взглядом во все еще хмурого Тэхёна. — А что для тебя залог крепких отношений? — уточняет. — Уважение и бережное отношение к чувствам друг друга, — даже как-то строго звучит в ответ. Чонгук очень хочет съязвить, что ни тем, ни тем в отношении Юнсона к Тэхёну даже и не пахнет, но вовремя кусает щеку и молча встает с места. — Хорошо, — кивает, — согласен. Это важно в отношениях. Когда у вас обоих чувства друг к другу. А у тебя их, — разводит руки в стороны, — ко мне нет, — собственные слова больно скребут горло. — И что тогда? Будешь молча терпеть, даже если тебе не нравится мое внимание, потому что уважаешь? — щурится. — А если я вдруг тебя поцелую? Ты что, ответишь, а потом обдумаешь это дома и придешь ко мне с претензией? — когда подходит к дивану, Тэхён вскидывает голову, пытаясь, видимо, взглядом пригвоздить к месту. — И о чем ты меня попросишь? — удивленное. — «Чонгук, не целуй меня без разрешения, я подумал и пришел к выводу, что мы не в тех отношениях»? Или как? — выразительно выгибает брови, присаживаясь на корточки. — Тэхён, держу тебя в курсе, мне в любом случае будет больно. Оттолкнешь ли меня сразу или позже — без разницы. Тэхён мягко упирается в его плечи ладонями. Всматривается, покусывая губы, приближает лицо. Так близко, что его дыхание буквально оседает на губах и в голове моментально пустеет. Руки слабо обхватывают врезавшиеся в плечи ладони за запястья, смыкаются пальцами, ловят пульс. У Тэхёна он тоже скачет, но вряд ли последнее — из-за желания поцеловаться. — Хочешь меня поцеловать сейчас? — и спрашивает об этом действительно любопытно. — Глупый вопрос. — Тогда почему не целуешь? — еще более любопытно. — Потому что этого не хочешь ты, — Чонгук чуть отворачивает голову, выдыхая и крепко жмурясь. Вот теперь Тэхён отстраняется. Буквально падает на спинку дивана с измученным вздохом, тянет ладонь к волосам. Вспоминает об укладке. Раздраженно укладывает руку на колено. — Видишь, — со смешком, — ты не сделаешь того, что не понравилось бы мне, — скользит по Чонгуку даже каким-то скучающим взглядом. Цокает языком, раздражается даже от того, что его не могут понять. — Пока ты уважаешь мои чувства, я уважаю твои, и тем самым между нами возможно комфортное общение. Это вообще всего касается, если что. Как только один перестает заботиться о чувствах другого, общение перестает быть комфортным. В случае чувств… — прикусывает губу, глядя куда-то вниз, — вот тогда любовь становится особенно мучительной. В голове пустеет от этих слов. — А если бы я тебе рассмеялся в губы, — с хмыком, — потому что просто подразнил, а ты поддался, это было бы не жестоко? Я поставил свои чувства выше твоих, как ты и хотел, — невозмутимое, — а мне вот просто пофлиртовать захотелось, настроение такое. Ой, ты в меня влюблен? Прости, я как-то не подумал. И сам же недовольно морщится от этих слов. Чонгук прячет лицо в ладонях, тихо, но как-то истерично рассмеявшись. — Ты просто доводишь ситуацию до абсурда. — Ну да, — Тэхён и не спорит, — потому что это самый яркий пример. Мы оба понимаем, что ситуации бывают разные. А я так никогда не поступлю, потому что- — Ты не такой человек, — Чонгук хмуро перебивает. Тэхён на мгновение замолкает, удивленно глядя на него сверху вниз. — Да, — неуверенно кивает, — потому что я думаю о том, какой смысл несут мои слова и поступки. И уважаю чувства и личные границы других людей. — И просто никогда не флиртуешь, — камень, блин. Хотелось бы сказать «бесчувственный», но Тэхён — какой угодно, но не бесчувственный. — Думаешь? У него на губах в это мгновение играет улыбка настолько легкая, почти неуловимая, что под ребрами становится щекотно. Тэхён и флирт? Звучит как что-то за гранью фантастики. И вот он сидит: бессовестно дразнит, глазками стреляет, продолжая невесомо улыбаться одними уголками губ. — И раз уж мы об этом заговорили, — спустя недолгие тридцать секунд продолжает, — ты не ухаживал за мной, потому что не знал, будет ли мне комфортно. Спросил, можно ли, — вздыхает, — и я вроде как дал тебе на то свое согласие. Было бы как минимум странно, если бы я отшил тебя, даже не попытавшись узнать ближе, — неопределенно ведет плечом. — Поэтому прекрати. Никакие отношения так не построишь, — фыркает. — И ты уже узнал меня ближе. Тэхён снова глядит сверху вниз, и в этот раз даже как-то снисходительно. — Ты на что намекаешь? Такое ощущение, будто Чонгук стоит перед сладко вылизывающей свой хвост львицей. Это она пока не обращает внимания, но один неверный шаг — и тебя разорвут в клочья. — И ни разу не оттолкнул, — неуверенное. Тэхён откидывает голову, стукаясь затылком о спинку дивана, и бросает в потолок какой-то нервный смешок. — Ну вот и делай выводы. И вот вроде говорил, что не будет давать никаких ложных надежд, а Чонгук с досадой прислушивается к грохочущему сердцу в груди и устало спрашивает себя, Тэхёна, может, просто Бога. Что это тогда, если не надежда?

***

Эта надежда очень хлипкая, но такая приятная, разливается по груди, даже окрыляет, настолько окрыляет, что приходится вечно спускать себя на землю и напоминать, что это еще ничего не значит. Что Тэхён Чонгука не любит. Его слова прочно отпечатываются в голове, и хоть Чонгук с ними не соглашается, скрипит сердцем, мысленно ворчит, но принимает. Хочет там Тэхён что-то уважать, пусть уважает на здоровье. И все-таки от мысли, что некоторые его поступки продиктованы просто вежливостью, становится тоскливо. Чонгук выводы делает, понимает, что, видимо, его «ухаживания» как минимум не противны, но он ведь… до сих пор и не начал прям ухаживать. Нет, начал, конечно, но- Свидание, о котором мечтается еще с октября, с самого первого «Чонгук» из уст Тэхёна (а если копнуть глубже, то еще с октября того года, если не больше), не наступает, и не настанет, пока Чонгук не будет уверен в том, что Тэхён на него согласится не просто из вежливости. Когда сам захочет на это свидание пойти. Если такое когда-нибудь вообще произойдет. Его мотивы странны и непонятны, если пытаться проанализировать. Тэхён сказал, что Чонгука не знает, и именно поэтому не стал давать ему от ворот поворот, мол, сначала познакомимся поближе и все такое. Но они же уже больше четырех лет работают вместе, не может быть, чтобы Тэхён Чонгука не знал совсем. Когда люди знакомятся, они же оценивают друг друга по внешности, по поведению, характеру. Если что-то цепляет, то возникает желание познакомиться ближе. А у Тэхёна его четыре года не возникало. Значит ли это, что Чонгук его совсем никак не привлекал? От этой мысли становится угрюмо. Тэхёна настолько не интересовал Чонгук, что он даже не запоминал все те мелочи, которые узнавал на протяжении всех тех дней, сколько они работали вместе. Получается, что и правда совсем не знает. Разве этого не достаточно, чтобы сделать вывод, что вам с человеком не по пути? Что он тебя не привлекает. Настолько не привлекает, что его даже не хочется узнать поближе. С Тэхёном, очевидно, это не так работает. Честно говоря, Чонгук в некоторой степени приходит в ужас, когда думает, что он сам Тэхёна ни хрена на самом деле не знает, хотя изначально ведь считал иначе. Что он не может даже представить его реакцию, что не может понять ход мыслей, просто понять в целом. Что Тэхёном движет? Разве можно вот так заинтересоваться человеком, которого вроде как давно уже знаешь? Видимо, можно. Это и приводит в восторг. Чувства вообще перемешиваются в какую-то ядерную смесь, и Чонгук иногда с ужасом думает, что когда-нибудь он просто рванет. Что все-таки его любовь станет мучительной, если Тэхён однажды попросит прекратить, потому что поймет, что Чонгук не его человек. Потому что, если однажды Тэхён вновь начнет обращаться к нему «Чон» и дислоцируется в свой кабинет, Чонгук, наверное, все же прибьет себя гвоздями к стене и истечет кровью от горя. Эти мысли чаще всего посещают ночью или в моменте, когда Тэхён находит причину ненадолго свалить. Не то чтобы он ищет причины — скорее наоборот: пытается задержаться как можно дольше, но иногда покидать гнездо все-таки приходится. Как минимум на совещания. Какого черта у них вообще так много совещаний?! О, у Тэхёна там теперь реально гнездо. На плед, который Чонгук притащил из дома, чтобы на него не рычали за очередную купленную вещь, он косится скептически, но все же укрывает им ноги в особо холодные дни. А вот на запасы любимого чая косится с легкой улыбкой. Чонгук все еще порывается поставить ему компьютерный стол, но всякий раз, когда взгляд магнитится к пристроившейся на подлокотнике макушке с подушкой под шеей, передумывает. Он выглядит расслабленным. Его вот вообще не волнуют последствия разговора, не колышут такие мысли. Можно сказать, что все в целом возвращается в прежнюю колею, но Чонгук все равно с удовольствием думает, что за полтора месяца все же произошло достаточно, чтобы взлететь душой в небеса от радости. Тэхён как минимум, прости господи, называет его по имени. Чонгук вообще-то четыре года за это боролся! Еще Тэхён не стесняется вредничать, когда Чонгук настаивает на отдыхе, потому что отдых Чонгука подразумевает зачастую выход из кабинета, и Тэхён все еще не признается вслух в том, что его действительно ранит отношение его же подчиненных. Однажды он даже притаскивает обычные карты с самым равнодушным лицом на свете и говорит, что на перерыве они будут играть в дурака. В дурака они играют, увы, просто на интерес, и Чонгук жалеет о том, что не на желание, когда Тэхён три кона подряд остается в дураках и дальше играть отказывается. Он больше не возникает по поводу обедов, молча принимает то, что теперь за еду ему платить не надо, и стабильно выкидывает в мусорку пачки печенья со своего стола. Чонгуку грустно, что Тэхён делает это не демонстративно, а втихомолку за тонкими стенками кабинета. Остается только надеяться, что Юнсон слышит, как гулко бьется каждая пачка о железное дно мусорки. Тэхён вроде даже пытается Юнсона попросить прекратить, и, видимо, все прошло не очень успешно, потому что возвращается Тэхён в кабинет буквально наэлектризованным. Таким, что от каждого слова искры летят. И потом вообще не выходит из него до самого конца рабочего дня. После этого у двери в его кабинет начинают появляться цветы… В офисе ходят сплетни и слухи, целые заговоры о том, кто может ухаживать за господином Кимом, он же, о ужас, гей, неужели среди нас есть еще один голубого окраса? Как Юнсону удается остаться незамеченным, Чонгук не знает и искренне надеется, что однажды его спалят и заклюют. Тэхён бы сказал, что это жестоко, но Чонгук все равно продолжает надеяться — просто молча, чтобы не расшатывать еще больше и без того хрупкое терпение Тэхёна. Тот в утро пятницы заходит в кабинет бледной тенью с двумя бумажными стаканчиками в руках и очередной розой, перевязанной белой лентой, под мышкой. Дверь закрывает, пнув ее пяткой, очень шумно и тяжело вздыхает, и Чонгук едва сдерживает порыв закатить глаза, когда видит цветок. — Привет, — откидывается на кресло, укладывая ладони на подлокотники, нервно постукивает по ним пальцами. Ответ не следует, только Тэхён устало подплывает к столу, сгружает один стаканчик прямо перед лицом Чонгука, второй ставит подальше, у края, а потом с пасмурным выражением лица идет выкидывать свою розу. Она, к сожалению, в урну не помещается, поэтому Тэхён принимается ломать ее даже с каким-то садистским удовольствием. О, Чонгук его прекрасно понимает. Он бы так Юнсону позвоночник переломил, но, увы, это все еще запрещено законом и звучит слишком жестоко для миролюбивого Тэхёна. Миролюбием от него, к слову, конкретно в данный момент даже не пахнет. Чонгук опускает любопытный взгляд на стаканчик. Недолго подумав, берет в руки, принюхивается. Кофе. Тэхён не пьет кофе. — Что это? — Двойной эспрессо без сахара, — монотонно звучит в ответ. Роза уныло падает в помойку, и Тэхён чуть отряхивает руки, прежде чем шагнуть обратно к столу, параллельно шаря ими по карманам пальто, — но если ты пьешь с сахаром, то вот, — и выкладывает два бумажных пакетика… с сахаром. Чонгук удивленно выгибает брови. На его удивление не обращают никакого внимания. Тэхён вообще в каком-то своем мире находится: медленно стягивает с себя пальто, путается при этом в шарфе, потому что его снять забывает, потом чертыхается, распутываясь, вешает на вешалку. — А повод? — Тебе нужен повод, чтобы я покупал тебе кофе? — безразлично звучит в ответ. — Окей. Я поспал часа два, поэтому утром заехал в кофейню, — на этих словах он морщится. Видимо, в его стаканчике вовсе не чай, — пока стоял в очереди, подумал, что ты тоже мог не выспаться. Возможно, это будет самый вкусный кофе, который Чонгук пил в своей жизни. — Спасибо, — он, в отличие от Тэхёна, в целом бодрый, но теперь ощущает себя на полный заряд энергии. А все потому, что Тэхён просто… подумал о нем. Можно ли назвать это заботой? Это же не просто вежливость? — Почему спал два часа? — это уже более хмуро. На его слова Тэхён истерично хмыкает, подхватывая свой стакан, но глотнуть не успевает — Чонгук перехватывает его за локоть. — Ты не вытянешь из меня ни слова, пока в мою кровь не попадет кофеин. — Отлично, — Чонгук кивает, — тогда ложись и молча спи, — кивает на диван. Тэхён оборачивается к нему всем телом, обескураженно выгнув брови. — Что? — с улыбкой. — Не можешь молча? Ладно, — пожимает плечами, — можешь поболтать во сне, я не против. Вообще, если честно, Тэхён не выглядит как человек, который спал всего два часа. Наоборот даже: как обычно одетый с иголочки, со свежим лицом, идеальной укладкой. Он что, всю ночь прихорашивался? Разве что в глазах отражается вся бренность его существования. Эту бренность существования он снова пытается прогнать глотком кофе. Чонгук снова придерживает его за локоть. Осторожно забирает стаканчик из рук. — Тэхён, — мягко. — Не буду я спать на рабочем месте. — Не то чтобы диван прям является рабочим местом. Это Чонгук говорит со слабой улыбкой и как бы невзначай, пока легонько подталкивает Тэхёна к дивану. Тот либо смирился, либо ему настолько лень двигаться самостоятельно, что даже не сопротивляется. Позволяет усадить себя на диван, упирается в спинку лопатками, а вот ложиться — нет уж. — Чонгук, — устало, — все нормально. Я попью кофе, и все. Чонгук садится у дивана на корточки, подпирая подбородок ладонями. Тэхён на него смотрит с легкой смесью недовольства и обреченности, будто уже заранее понимает, что в этом споре явно не выйдет победителем. — Во-первых, если ты будешь работать в таком состоянии, можешь где-то накосячить. Это я тебе как гендиректор говорю. Мне такое не нужно, — Тэхён возмущенно вскидывается, и, серьезно, если он скажет, что уже так делал, Чонгук его прям на месте подушечкой придушит. — Во-вторых, даже если ты замазал свои синяки тоналкой, это не значит, что их нет и можно и дальше мучить свой организм. Подумай о здоровье, пожалуйста, это я тебе как человек, который очень тебя любит, говорю. Молчит теперь, бровь выгибает. Недостаточно веские аргументы? — Ну и что ты смотришь на меня так? — Чонгук улыбается. — Я действительно волнуюсь. А еще я все еще гендиректор, поэтому ты вообще не должен переживать о том, что спишь на рабочем месте, когда я буквально тебя об этом прошу, — хмыкает. — Не обязательно же весь день, если тебя это волнует. Поспишь до обеда, проснешься и пойдешь разгребать свои бумажки. У тебя есть какие-то задачи, которые требуют срочного выполнения? — Есть, — недовольное. — Ну тогда я ими займусь, — Чонгук беспечно пожимает плечами, — потому что у меня нет, — сверкает зубастой улыбкой. Вот теперь Тэхён смотрит на него даже как-то обреченно. — Это принуждение. — Все во благо твоего здоровья. — Манипуляция. — Я тебя предупреждал о том, что я просто ужасен. — Ладно. Чонгук только открывает рот, чтобы парировать очередную колкую фразу. Так и замирает, звучно щелкнув зубами, и удивленно разглядывает Тэхёна. А тот стягивает с себя пиджак, расстегивает пару пуговиц на рубашке… ложится на подушку. Закрывает глаза и так блаженно выдыхает, что Чонгуку становится до слез за него умилительно. — Почему не спал? — почему-то переходит на шепот. Очень хочется его сейчас коснуться хотя бы мизинцем, но Чонгук, кажется, уже исчерпал свой лимит наглости. Остается молча любоваться. — М-м, — Тэхён морщится, явно недовольный, — с Юнсоном разборки были. Да блять… опять? — Он к тебе приходил?.. — Ага. — И ты его не выгнал? — Тяжело выгнать человека, когда он долбится к тебе в дверь в час ночи и требует вернуть вещи, — беспечное. — Какие вещи? — Чонгук недоуменно сводит брови к переносице. — Я спросил у него то же самое, но он закатил мне скандал. Думаешь, почему снова розы притащил? — со смешком. — Извиняется. — Ты зачем его пустил вообще? — Не очень хотелось ехать в полицию, чтобы на месте объяснять, что никаких вещей у меня нет. — Полицию? Все больше и больше вопросов. — Соседи были недовольны. Тэхён, судя по голосу, тоже. Причем очень. — И до скольких это продолжалось?.. — Чонгук стискивает руки в кулаки, но спрашивает очень осторожно. Тэхён редко бывает таким разговорчивым на тему Юнсона. Может, все дело в недосыпе? Или доверии? А можно последнее, пожалуйста? — Часа в четыре утра я психанул и пошел спать, — совсем сонным голосом, — он еще час точно продолжал орать, а потом я уснул. Понятия не имею, во сколько он в итоге ушел, но сейчас лицо у него зеленое. В семь его уже не было. Конечно, Юнсон же тоналкой не пользуется. Не гей потому что. — Тэхён. — Все, — усталым голосом, — я утолил твое любопытство, можешь злобно погрызть бумажки за своим столом. Или полюбоваться зеленой рожей Юнсона, без разницы. Ты сам сказал мне спать. Чонгук прикрывает глаза, выдыхая. Низко опускает голову и изо всех сил борется с желанием позвоночник Юнсону все-таки переломить. Тэхён медленно поворачивается на бок. Подкладывает ладонь под щеку. Сонно хлопает ресницами, и в этот момент хочется стереть осыпавшуюся тушь на нижнем веке. И просто обнять, наверное? Поддержать. Получается только снова устало выдохнуть и поджать губы. — Спасибо, — это Тэхён уже бормочет, — вижу, что злишься, но постарайся никого не увольнять, — закрывает глаза. — Спи давай, — обреченное. На это Тэхён уже не отвечает. Только дергает уголками губ в легкой улыбке, трется щекой о свою ладонь. Чонгук сглатывает свой приступ нежности, сжимает в кулаках приступ агрессии. И идет злобно стучать по клавиатуре, мысленно повторяя про себя просьбу Тэхёна. Не увольнять-не увольнять-не увольнять. А это тяжело вообще-то, когда у тебя моральные принципы далеко не праведного человека. Чонгук вот хорошим себя никогда не считал. Порочным — да, как минимум потому, что любовь мужчины к мужчине — уже один из величайших грехов. Чонгук легко поддается злости, склонен лениться, даже может солгать, как и многие люди на земле. Наверное, именно поэтому действительно хороших, праведных, с какой стороны ни посмотри, на земле — единицы. Тэхёна, наверное, тоже не назовешь хорошим, но Чонгук устало думает, что хорошести в Тэхёне все же больше. Юнсона же он не уволил. А Чонгук бы за милую душу уволил. Вообще всех бы поувольнял, но пока только стискивает это желание между зубами и грозно стучит пальцами по клавиатуре. Взгляд, конечно, то и дело магнитится к блаженной макушке на диване, и тут даже становится обидно, что Тэхён не то что не разговаривает во сне — вообще никаких звуков не издает. Разгладил мышцы лица и спит. Просто спит. От этого «просто спит» по коже бегут электрические разряды, а сотрудники удивленно пялятся на Чонгука каждый раз, стоит ему выйти за дверь, тихо прикрыв ее. Никого к себе не пускает, даже по телефону уходит разговаривать в коридор, и что там в кабинете такое? А там сокровище, и об этом никому, кроме Чонгука, знать не обязательно. Он даже заглядывает в отдел логистики и с каким-то садистским удовольствием глядит на действительно зеленую рожу Юнсона. Тэхёна и правда теряют. Не настолько, чтобы все прям бегали в панике, но в какой-то момент Чонгук с недовольством думает, что не одному Чонгуку он так необходим. И ведь выучили уже, что замгендиректора теперь у Чонгука тусуется. То подпись требуется, то согласие, то совет — Чонгук свои раздает в этот день бесплатно, а в какой-то момент, разумно посчитав, что так и разбудить своего прикорнувшего в башне дракона можно, благополучно запирает дверь на ключ, просит перенаправлять все вопросы уже на почту самого Чонгука, а сам перебирается в опенспейс, прихватив свой рабочий ноутбук. Забавно, что после его появления все оживляются, а вот появись там Тэхён — ветром бы сдуло. Вряд ли бы Тэхён в должной мере оценил его старания, но Чонгука это волнует в последнюю очередь. На подходе проект, сроки горят, и Тэхён совсем не врал, когда говорил, что у него есть срочные задачи. Чонгук даже почти разгребает половину до обеда, а потом в опенспейсе начинает вариться жаждущий отдохнуть народ, и приходится подняться обратно, потому что Чонгук привык только к шуму Тэхёна. В кабинете все так же тихо, и хоть Чонгук сказал, что Тэхён поспит до обеда, будить он его сам не собирается. Как проснется, так проснется, а Чонгук пока… обед закажет. Обед обещают привезти в течение часа, и Чонгук хмуро думает, что нужно было позаботиться об этом раньше. В животе как раз неприятно ворочается голод, а потом со стороны дивана, будто в ответ ворочающемуся голоду, звучит тяжелый такой вздох. Кажется, Тэхён проснулся. Чонгук чуть вытягивает голову, почти сворачивает ее, весь обращаясь к любимому дивану, просто любимому, можно и без всяких «диванов», и даже улыбается развернувшейся картине. Тэхён вот не улыбается — трет ладонями лицо, на котором хмурыми складками отпечатано все его негативное отношение к ситуации. Видимо, недоволен тем, что проснулся. — Ненавижу спать днем, — или тем, что поспал. Его голос совсем низкий спросонья, хрипловатый и безумно усталый. Когда Тэхён садится ровно, то только еще больше морщится, щурится от света, хмурится на яркую улыбку Чонгука. — Сколько времени? — Без семи минут два. На это Тэхён кивает уже более удовлетворенно. Снова трет ладонями лицо, а потом тихо, но очень отчетливо матерится. Чонгук снова выворачивает шею, но вообще ничего не понимает. Отчего такие возмущения? — Ты чего? — а Чонгуку только повод дай подскочить со своего места. Маршрут уже даже привычный, у них при такой расстановке всегда важные диалоги происходят. Чонгук каждый раз пытается поставить шах, а получает в ответ мат. Сейчас в прямом смысле. Тэхён чуть выворачивает свои ладони, и приходится присесть на корточки, чтобы увидеть на них… разводы косметики? Взгляд поднимается выше, и губа сильно прикусывается, чтобы не рассмеяться. От умиления рассмеяться, хоть Тэхён и глядит так, будто он не просто тушь немного под глазами размазал, а глаз целый себе стер. Знал бы Чонгук, что Тэхён бывает таким надутым и злобным спросонья… Все равно любил бы до умопомрачения. — Можно? — на этот вопрос Тэхён хлопает глазами, вмиг растеряв всю вредную спесь, пялится на протянутую тоже вопросительно руку. Не то чтобы он прям задумывается — скорее пытается распилить ладонь Чонгука взглядом или вбуриться им в линию жизни и срастись неровным шрамом поперек ладони. Это он просто пока, видимо, не до конца осознал, что давно уже в эту линию жизни вбурился, втесался, прочертил свою, новую. У Чонгука вся ладонь в таких линиях, и количество детей можно посмотреть (их должно быть четыре, а Чонгук — гей, ха, шах и мат, гадалки), и линию сердца (она у него от Тэхёна начинается, а не от ладони), и жизни, и судьбы, а Чонгук все это важное и роковое сейчас замарает косметикой и станет, видимо, моделью. Будет позировать на подиуме в программе по поиску любви, но не в «Давай поженимся», а скорее в «Давай перейдем на ты». Чонгук, тридцать один год. Гендиректор, собачник, хороший друг. Увлекается боксом и Тэхёном. Гордится тем, что еще не сошел с ума от желания уволить своего сотрудника. Мечтает не умереть в одиночестве. Признается, что часто в своих мыслях расправляется с неугодными самыми кровожадными способами. Чонгук очень старался перейти на ты с любимым человеком, даже отправил его прямым пинком в полет с этой ступени, но тот в итоге поднялся, а Чонгук оказался недостойным такой роскоши, как неформальное общение. Надеется, что участники оценят его старания. (И уговорят Тэхёна дать ему второй шанс, если он все-таки понадобится). Пауза затягивается, и Чонгук даже почти убеждает себя в том, что не расстроился, чуть опуская ладонь. А Тэхён в этот момент все-таки подается ей навстречу. Зеленый свет дает. Чонгук в этот момент смутно думает, что, быть может, счастливее момента в его жизни не будет. Может, однажды Тэхён и правда попросит прекратить все это, а Чонгука потом по вечерам будет греть воспоминание о том, как он вытирал ему посыпавшуюся тушь из-под глаз. А звучит-то как! Кто-то рассказывает о самом трогательном в мире признании, о предложении руки и сердца, первой ночи под звездами на шелковых простынях — в общем романти́к. А Чонгук со смешком думает, что признание у них было в парке — и то скорее как спор, в котором Тэхён пытался Чонгука убедить в обратном, а самое романтичное между ними (Чонгук надеется, что только пока что) — эта вот тушь, которую он стирает подушечками больших пальцев, мягко обхватив ладонями нагретые со сна щеки. Тэхён промаргивается, смотрит в потолок, и дыхание у него совсем тихое, лицо умилительно заебавшееся. Чонгук сдерживает порыв просто поцеловать его сейчас и довольно кивает, мол, все. Только потом интересуется: — Почему ты замазываешь себе родинки? На это Тэхён удивленно вскидывает брови. — А тебя-то что не устраивает? — Просто интересуюсь, — легкое покачивание головой. — Они милые, — Чонгук добавляет это скорее для уточнения. — Как ты их вообще разглядел? — обескураженное. — Их же вообще не видно. — Ты приходил без макияжа пару раз в офис под ночь, чтобы притащить документы. — А. Неудивительно, что Тэхён об этом даже не помнит. Это Чонгук запоминает все, что так или иначе связано с его самым ценным сотрудником. Даже вот дурацкие родинки, которые и не разглядишь, если не знаешь, что они там есть. А Чонгук вот знает, оттого и видит. — Я не специально, — Тэхён уточняет, немного помолчав. — Было бы странно наносить тон только на отдельные участки кожи, — трет кончик носа, даже не задумываясь о том, что вообще-то в этот момент буквально стирает все свое обмундирование. Он часто так делает, и к концу дня вот эту вот крошечную становится очень даже хорошо видно, но это Чонгук с улыбкой умалчивает. — И вообще, — поднимает взгляд, — ты же не вылил мой кофе? — подавляет зевок. — Не вылил. — Ужасно, — морщится, — значит, придется пить. А это значит, что дальше им… придется работать. Об этом Тэхён сообщает хмуро, пока болтает свой остывший кофе в стаканчике, и даже не соглашается отдохнуть хотя бы часик. Перерыв же. — Вот ты и прерывайся, — категоричное. А у него работа… Как же Чонгук иногда ненавидит эту работу.