искусство любви

— С тобой все в порядке? Выглядишь так, будто скоро начнешь убивать, — Сынмин смотрел на него с откровенным беспокойством, пока Хенджин крепко затягивался, кутаясь в пальто на общем балконе, где табличка со знаком «не курить» с укором висела на уровне глаз. Ким даже не подозревал насколько прав (уже который раз?) с этим определением «скоро», потому что третью ночь подряд он не мог нормально уснуть. Возможно, Хвану действительно стоило пойти в театральный, и он слишком хорошо притворялся спящим, иначе не понимал какого черта директор делает под своим одеялом из раза в раз, если все заканчивается тем, что сам Хенджин в его снах делает это намного лучше, раз господин Ли так стонет. Эти проклятые звуки сводили его с ума. Они отскакивали от стен просторного номера, проникая в его голову, прошивали позвоночник дикой волной возбуждения и заставляли раздраженно сминать гладкую простынь, так напоминающие те, что были у них. (По ним восхитительно скользит обнаженное тело, сбивая под собой, когда мечется в очередном оргазме, и от этого воспоминания не становится лучше.) Хенджин будто попал в день сурка: по утрам он собирался вместе с директором, на время его переодевания уходя в ванную, днем они либо посещали партнеров, либо сидели в кафе за ноутбуками, а вечером до последнего гулял с парнями, посещая мероприятия и памятные места. Вот только приходится возвращаться, засыпать на какое-то время, пожелав спокойной ночи, и уже знать, что таковой она не будет. Потому что господин Ли снова будет извиваться под одеялом в попытках кончить (один раз у него даже почти получится и Хвану после снились эти жалкие всхлипы, сменившиеся злым шепотом), а после уснет и начнет стонать уже громче, не контролируя громкость. Хенджин почти завидует тому себе, Сэму, который присутствует в снах директора, доводя того до исступления. Завидует настолько, что один раз срывается и по-быстрому мастурбирует в ванной, пользуясь тем, что халат директора пахнет им же, а на утро, когда тот обнаруживает его на полу, невозмутимо уверяет, что случайно забрызгал его своей зубной пастой. (А вовсе не семенем.) Ему почти жаль самого себя, что он докатился до подобного — ситуация по-настоящему абсурдная. Господин Ли ничего не подозревает, выходя из душа завернутым в полотенце, и Хенджину стоит огромных усилий не принять, наконец, заявку на обслуживание прямо в этот момент, завязав глаза директора галстуком. Он зачарованно смотрит на поясницу, к которой стекают капли воды, как напрягаются мускулистые ноги, стоит мужчине присесть перед чемоданом, и где-то там сверкает конечная, когда полотенце неожиданно распахивается во время подъема, удерживаемое каким-то чудом и хенджиновыми молитвами. Хван избегал его всеми силами и прикрывался тем, что на работе отвлекают дела, а после слишком много всего интересного, чтобы упустить и не попробовать. Так он оказывается на странной выставке сюрреалистичных картин, дегустации соджу и блошином рынке, где покупает подвеску в виде самого настоящего ключа, слегка потрепанного и тяжелого, потому что его мозг считает себя гениальным просто так, а не под воздействием алкоголя: будет же отличной идеей вручить изящную находку директору и сказать, что это от его сердца? На трезвую голову ключ оказывается от какого-то ржавого замка, который Сынмин не дал ему купить в комплекте, и Чонин почти умирает от смеха, показывая видео как Хван твердил, что ему нужен только он, без предмета, который можно им открыть. К счастью, он не сказал зачем ему эта экстравагантная вещь, а Ян оказался достаточно слабым, чтобы суметь отобрать свой телефон обратно, и таким же мстительным, потому что на обратном пути он снова будет сидеть с директором. На этом приключении очередной день заканчивается — день, когда его терпение такое же ржавое, как та дурацкая штука. Хенджин гулял вокруг отеля долгими часами в надежде, что директор использует это время по назначению и ему не придется слушать это снова. От одной только мысли о том, что происходит под одеялом собственный член заинтересованно дергается. Раньше ведь в его распоряжении было нечто большее: возможность прикасаться к нему, потирая красивую головку, багровеющую от его внимания, обводить каждую венку, такую аккуратную, будто даже они слушались строгого директора; раздвигать упругие ягодицы, видя, как влажный от натекшей смазки анус пульсирует и сокращается, выдавая сокровенные желания. Он не может не думать о том, что если бы поддался тогда, то сейчас все было бы иначе. Возможно, их номер был бы с большой двуспальной кроватью, а может его просто уволили бы, впаяв статью за домогательства и плевать, что услуги были честно оплачены. Хенджин сел на качели на детской площадке, пустующие в такое время, и украдкой пересматривал отрезок видео, не решаясь включать звук — на нем директор извивался после третьего оргазма подряд, умоляя его остановиться, но он снова и снова ласкал, терзал чувствительное тело, и ему очевидно, что он сам этим неподдельно наслаждался, помня как была напряжена челюсть и прикушены губы, как он смотрит на него, готовый наброситься в любой момент, если бы это вообще было возможно. Каждый приход господина Ли был особенным, незабываемым и горячим. Хенджин, на самом деле, перед поездкой в клуб мастурбировал на эти самые видео, представляя как трахает его горло или берет полноценно, вжимая в постель. Хван досматривает до конца и просто безмолвно воет, стряхивает пепел, осыпавшийся на длинные пальцы, и жалеет, что вообще все это начал. Как минимум смотреть подобное на холодной улице, потому что нестерпимо захотелось в тепло номера, чтобы снять напряжение, зарыться под одеяло и сладко спать беспробудным сном, который не видел уже несколько дней. Нервно затянувшись, он просто смотрел в небо, пока в ушах снова и снова звучала мольба. К черту это все. Он возвращается в номер только когда руки уже коченеют и ноги слегка заплетаются от усталости. На часах два ночи, а в крови уверенность, что директор спит и у него будет возможность что-то сделать со своим возбуждением, которое утихло лишь наполовину. Она разбивается в то же мгновение, как Хенджин тихонько приоткрывает дверь и видит тусклый свет от прикроватной лампочки, а еще слышит клацанье клавиш. Директор издевается что ли? Видимо, над ними обоими одновременно, потому что его вид заставляет что-то в груди сжиматься: синяки под глазами слишком заметны, губы сухие и обветренные, а скулы словно стали острее. Взгляд тяжелее от уставшего вида и желание что-то сделать для него такое острое и неуместное, что колет под ребрами. — Вы еще не спите, господин Ли, — он стаскивает свое пальто и шарф, слыша, как тот отстраненно угукает, и по одному только этому становится понятно: пробовал, но снова не получилось. В какой-то мере его даже жаль. Хенджин зачесал волосы назад, уходя в ванную, чтобы вымыть руки, почистить зубы и принять перед сном душ. Горячая вода приятно расслабляла мышцы, отельный гель освежал и словно успокаивал кожу, и рука сама собой опустилась ниже, чтобы обхватить член. Движения были плавными и медленными, слегка тягучими, но ему хватило всего нескольких минут, чтобы кончить, с силой кусая губы и заглушая рвущиеся наружу стоны и одно имя, которое особенно опасно было произносить в таких условиях. А то, что во время дрочки перед глазами было то, как Минхо отсасывал ему, отчаянно и жадно, не делало лучше. Эта сцена повторялась в его снах десятки раз: он видел припухшие губы директора, как его язык жадно вылизывал влажную от смазки уретру, а бедра дрожали после оргазма от пробки. Тряхнув головой, чтобы отогнать эти мысли и не возбудиться снова, Хенджин приступил к умыванию, глупо улыбаясь той мысли, что директор свою пенку забыл и оказался вынужден одалживать ее у него. К счастью, он взял с собой самую дорогую из своей коллекции и ему не было стыдно за свой набор уходовых средств, которых не было уже наполовину. Это создавало ощущение, что сейчас он выйдет, а ему тепло улыбнутся и приподнимут одеяло, приглашая спать рядом. Хван усмехнулся этой мысли, промакивая лицо бумажной салфеткой и нажимая ногой на педаль, чтобы выкинуть ее в ведро, но стоило взгляду опуститься, как он неверяще замер — на его дне лежал презерватив, который явно пытались спрятать точно в такой же салфетке, но тот, видимо, выскользнул после броска. Он определенно был использован по назначению, и, хотя следов семени не было… неужели директор Ли воспользовался услугами, которые в подобных местах заказывают по телефону по особенному кодовому слову? Он слышал о подобном и видел, как это предлагали кому-то из гостей. Его опалило ревностью буквально в то же мгновение, и он со злостью швырнул свою салфетку, резко убирая ногу, и крышка с грохотом захлопнулась. Это ведь не его дело, верно? Он всего лишь подчиненный. Не любовник. Хенджин не стал накидывать даже халат, возвращаясь в спальню прямо в белье, и ему было уже плевать на удивленный взгляд директора, который хотел что-то сказать, но он просто молча лег в постель и отвернулся, закрывая глаза в надежде, что это хотя бы сработало и он сможет нормально поспать. Лицо исказило болезненное выражение, и он завернулся в одеяло, затихая, и свет за ним уже привычно погас, а по клавишам все так же стучали. — Сэм! Сэм, умоляю, быстрее… не три так сильно! Боже, хватит, я не могу… Хенджин смотрел в потолок, стиснув зубы. Прошло всего два часа или около того, как этот голос разбудил его. Снова. Проклятого Ли Минхо определенно трахали во сне, и он извивался на постели, будто это правда происходило, дергая бедрами и потираясь о сбившееся одеяло. — Сэм, нет, прикоснись… ну пожалуйста, я буду слушаться! Умоляю, не мучай меня… Хван едва не застонал, вспоминая как это происходило на самом деле: он практиковал на нем контроль оргазма, то интенсивно лаская, доводя его практически до грани, то резко убирал руку, оставляя в томительном ожидании. Хенджин повторял так снова и снова, пока директор не сорвался на поскуливание, и сейчас, видимо, был тот самый момент, когда он широко раздвинул ноги и заполошным шепотом сводил с ума, говоря, как находится в его власти, как жаждет ласки и наконец кончить. Не удержавшись, он перевел взгляд на чужую постель и едва не задохнулся от этого зрелища: господин Ли сжимал свой твердый член через пижамные штаны, а вторая рука ласкала сосок, и чем дольше он смотрел, тем сильнее пересыхало во рту от волнения. Хенджин видел, как от прикосновения к головке мужчина дергался, видимо повторяя его прикосновения из сна, и ткань в этом месте очевидно намокла, прилипая к плоти. Шумно выдохнув, Хван не мог оторвать взгляд и от жалобного голоса внизу живота скручивался тугой узел возбуждения. Заставив себя снова отвернуться, он вздрагивал от каждого жалкого стона как от удара, говоря себе, что он ведь не Сэм и не может прикасаться к нему, как бы ни хотелось. — Сэмми… у меня не получается, еще… Пожалуйста, помоги мне, я так измучился! Прошу, мой хороший, я могу кончить только в твоих руках! Сэм, я сделаю что захочешь, только не оставляй меня! Хенджин зажал уши ладонями, судорожно соображая, что ему делать: разбудить директора прямо сейчас значит поставить его в очень неловкое положение, а делая вид, что ничего не случилось, он рискует повторить сценарий всех этих ночей — когда директор скулил еще около часа, но так и не мог кончить, лишь утомленно затихал, чтобы утром встать разбитым и уставшим. Хван наудачу открыл сайт отеля, чтобы обнаружить, что свободных номеров все еще нет, и от осознания, что впереди еще несколько таких ночей хотелось взвыть и побиться головой о стену. В следующий раз, когда директору придет в голову гениальная идея поехать в командировку, он лучше отравится несвежим кимчи, чем согласится, потому что его выдержка уже на пределе. Он встал, чтобы накинуть халат и выйти из номера, прогулявшись до круглосуточного бара на первом этаже, как до его ушей донесся особенно жалобный стон: — Пожалуйста, Сэм, не уходи… Хенджин замер, оборачиваясь, и на мгновение ему показалось, будто из темноты на него смотрят глубокие умоляющие глаза, сверкая слезинками, но вот он моргнул и наваждение исчезло, однако лучше не стало. Господин Ли раскраснелся от интенсивного трения, стискивая руками одеяло и отчаянно заламывая брови, его ноги дрожали, согнутые в коленях, а штаны сползли, оголяя тазобедренные косточки. Хотелось провести по влажной коже языком, поцеловать у самого пояса, а после и вовсе впиться, оставляя следы, которые так часто хотелось запечатлеть, но было нельзя. Сейчас, впрочем, тоже, поэтому он хватает пальто, проверяя наличие в кармане пачки сигарет, и тихо выходит в коридор, чтобы снова вернуться на тот же балкон, где все еще висит та табличка. Парень прикурил не с первого раза — ветер то и дело задувал хрупкий огонек, заставляя его чертыхаться и поворачиваться разными сторонами, чтобы закрыть собой. Кончик тлел, дым выходил изо рта кольцами и влажные губы пощипывало от холода. Первая исчезла слишком быстро, и он не задумываясь достал вторую. Крепкий табак кружит голову, а может это директор, вид которого все еще стоит перед глазами. Может ему правда вернуться? В клуб, где позволено любить его на дорогих простынях, прикрываясь работой. Связывать руки еще с порога, чтобы не смог больше провернуть никакое лишнее действие, а после изводить, доводить до оргазма снова и снова, лишь бы законно наслаждаться этим сладким голосом, а не заниматься жалким подслушиванием. Хенджин правда возвращается, но в номер, торопливо закрывая дверь, чтобы не дать жалобным звукам просочиться в коридор. Проходит в ванную, тщательно моя руки, чистит зубы и смотрит на себя в зеркало. — Сумасшедший, остановись. Он проводит большим пальцем по нижней губе и во взгляде смесь бессилия и смирения борется с жаждой. Ее легко утолить, поддавшись внутренним демонам и, кажется, именно к ним взывает директор, вскидывая бедра. Хван перехватывает их мягко, вставая коленями на постель, успокаивает россыпью поцелуев по обнаженной коже, и долго всматривается в чужое лицо, подмечая трепет длинных ресниц, как приоткрыты красивые губы, а несколько пуговиц пижамной рубашки расстегнулись, и она съехала, оголяя сосок. Хенджин начинает с него, накрывая ареол языком, и поначалу его ласки настороженные и редкие, он дергается, когда видит поднятую для удара руку, и жмурится, слыша судорожный вздох. Это конец его карьеры и может быть даже жизни — господин Ли не простит, выставит прямо сейчас, глядя с разочарованием и злостью, и это именно то, что он заслуживает, когда пальцы резко сжимают волосы на затылке, заставляя замереть. — Сэм… Минхо жалобно выдыхает, почти утыкая в свою грудь лицом, и жаркий выдох на твердый сосок вызывает новую волну дрожи в бедрах, которые он все еще держит. Подняв взгляд, Хенджин видит, что это лишь рефлекс, тот спит и цепляется за него, так отчаянно призывая продолжать, что больше нельзя отказаться. Хван медленно расстегивает оставшиеся пуговицы, покрывая поцелуями взмокшее тело, и оно почти успокаивается, не считая того, что пытается оказаться ближе. Чем ниже скользят губы, тем тише и слаще становятся эти выдохи, и Хенджин рискует сыграть в русскую рулетку, когда цепляет пальцами штаны вместе с бельем, приспуская их. Головка выглядит багровой и измученной трением, влажной от смазки, размазанной по ней, и собственные руки дрожат от зрелища, по которому он дико скучал. Волевым усилием вернувшись выше, он наконец узнает, как пахнет директор за ухом. Его аромат такой теплый и легкий, что Хван едва не стонет, замирает и не двигается, пытаясь им надышаться. Тело под ним снова извивается, находя новый источник, о который можно тереться, и он почти задыхается, когда бедра так знакомо толкаются ему навстречу, пачкая мягкий халат смазкой. Словно поняв, что это приятнее одеяла, Минхо двигается чаще, жарко дышит ему на ухо и хватается пальцами за плечи, стискивая их так отчаянно. Бедра раскрываются слишком откровенно, когда ноги обхватывают собственные — Хенджин точно не жилец и не справится. Это почти сводит с ума, когда он попадается в ту же самую ловушку, только в других условиях, и не может даже дернуться, чтобы не разбудить. Директор трется о него так сильно, тесно вжимаясь, цепляется как утопающий, и стоит больших усилий успеть расставить руки и не упасть. Собственный член уже ноет от этой беспорядочной грубой ласки, кожа блестит от выступившей испарины, и он не может не смотреть на чужое лицо, смотря как губы снова и снова выдыхают стоны. Движения становятся дергаными, звуки отчаянными и Хенджин не выдерживает, шепчет на ухо заполошным шепотом, норовя успокоить воспаленное сном сознание: — Господин Ли, тише… вы делаете мне больно и себе наверняка тоже. Тело в его руках неожиданно замирает и что-то определенно не так. Хван медленно переводит взгляд и встречается с чужим. Мысленно возносит молитву всем известным и неизвестным богам, чтобы в них не читалась вселенская тоска и горечь, которую он уже видит в чужих. Они резонируют друг другу, откликаются, и было бы так легко стереть ее, сказав, что он тот самый человек, по которому директор тоскует, но это абсолютно не так. Сэм нахальный и опытный исполнитель из клуба, Хенджин — надоедливый бестолковый сотрудник, которого застали между чужих ног, даже если они сами сжимают его, не позволяя отстраниться. Дрожь пробегает по позвоночнику острой волной, они смотрят в глаза какие-то бесконечные часы, умещающиеся в один миг, затапливаемые страхом и вожделением. Сердце вот-вот перестанет биться, оборвет страдания и эту нелепую ситуацию, а он все не может отвести взгляд, отстраниться и упасть на колени, чтобы извиниться за свою глупость. Пальцы Хенджина ощутимо дрожат, сжимаются, наверняка оставят на нежной коже синяки, и он переводит взгляд на губы, вспоминая их поцелуй. В нем что-то ломается в это мгновение, крошится осколками и его поглаживания такие отчаянные, что господин Ли не двигается, не переставая следить за ним. — Что Вы… себе позволяете? — Вам плохо, я… хотел вас разбудить… и вот. Ему хочется ударить себя по лицу за эту ложь, но разве он уже не привык лгать? Еще немного неправды позволило снова прикоснуться к желанному телу, и он мысленно гадает почему все еще жив и находится в том же положении. Минхо медленно скользит по нему взглядом, опуская его вниз и видя, как крепко ноги сжимают чужое тело, не позволяя отстраниться, и он неслышно выругивается, дергаясь и снова непроизвольно задевая члены обоих. С губ срывается приглушенный звук, он замирает под ним и тяжело загнанно дышит, будто понимая, что сам не дает подчиненному отстраниться. Его положение не менее шаткое, он может потерять свой пост уже через секунду и обреченно прикрывает глаза, откидываясь на подушку и ослабляя хватку. Хенджин видит, как ему больно и неудобно: головка красная и мокрая, член немного опал, но не полностью, бедра дрожат, и он решается на что-то сумасшедшее, что еще хуже, чем сделать директора своим клиентом. — Можно я… помогу? Минхо распахивает глаза в то же мгновение, чувствуя, как пальцы парня соскальзывают на внутреннюю сторону бедра, и почти не дышит. Прикосновения ласковые, теплые и он бы хотел сказать, что это неприятно, но лгать самому себе было глупо. У них друг против друга одни и те же аргументы и обвинения, те же самые факты, одна постель и возбуждение на двоих. Он так устал и так отчаянно одинок без любимых рук, а чужие так близко и так правильно давят, словно знают его десятки лет. Ли ведь может побыть немного слабым? — Об этом никто не должен узнать. И это только на одну ночь. Эти слова возвращаются к Хенджину из прошлого, только теперь их произносит не он. На удивление, дальше не следует требований уволиться, перейти в другой отдел, переехать в другую страну и никогда не попадаться на глаза. Он кивает, протянув было руку, но кажется, что сейчас это определенно не лучшая идея — узнает. Хван медленно отстраняется, наклоняясь, распускает волосы, не глядя бросая резинку, и чувствует, как они струятся, отросшие, красивые и блестящие, щекоча бедра. Это обостряет ощущения господина Ли так сильно, что тот неосознанно зарывается, сжимает пряди у затылка, ненадолго еще замирая, но после надавливая. Хенджин бы не поверил, если бы кто-то сказал ему, что спустя все эти дни разлуки тело директора снова окажется в его руках, и тот не ударит, сбрасывая на пол, хотя мог бы, а только еле заметно раздвинет ноги, не в силах отвести взгляд. Щеки обжигает стыдом, кожа покрывается потом, а губы приоткрываются в тихом стоне, когда он целует головку, медленно и нежно. На этот раз не нужно возбуждать, он твердый и горячий, отзывчивый, и это понятно по судорожному выдоху, когда кончик языка ударяет по чувствительной уретре. Им не спастись. Хенджин берет головку в рот и все не может закрыть глаза, пытаясь прочесть чужие. Стыд, ужас, желание спрятаться. А между ними осколками переливается похоть и желание испытать больше, раз это так любезно предоставляют. Они рискуют оба — своей карьерой и положением, отношениями в коллективе, которых толком и не было, учитывая, что господин Ли руководит, а он подчиняется, являясь всего лишь одним из многих, еще одной грушей для битья чужим сарказмом и плохим настроением. Но Хенджин все равно пускает на член побольше слюны, чтобы сделать его скользким, и вбирает глубже, почти чувствуя, как это директор, а не он сам, давится. Кислородом, вожделением, жаром и чувством вины к тому, кого здесь нет и не будет. Теперь дороги назад нет. Хенджин закрывает глаза, давясь собственным отчаянием, этим откликом в сердце, которое бешено колотится, и медленно насаживается ртом на чужое возбуждение, проклиная себя. Он ведь правда поначалу хотел всего лишь удержать, чтобы тот перестал тереться до боли, погладить по плечу, поправить одежду… а теперь сам толкает себя к краю бездны. Заглядывает в нее, когда заглатывает глубже, посасывает и сжимает губами, срывая новые вздохи, и директор звучит так, что это наверняка можно назвать музыкой ада. Он заставляет принять себя уже дальше середины и Хенджин не горит желанием останавливаться, даже если это все еще в его власти. Говорит себе, что дернется, и мужчина передумает, свершится непоправимое, делая вид, что оно не происходит уже сейчас. Чувствовать его у себя во рту непривычно, но так правильно, что он расслабляет горло, постепенно вбирая глубже, пока не касается носом гладкого лобка. Всегда такой нежный, чувствительный и отзывчивый, от одной только мысли об этом из груди рвется собственный стон, проходящийся по стволу вибрацией. Хван тесно смыкает припухшие красные губы, и движения головой плавные, глубокие, словно ему хочется узнать как можно больше. Он уже сейчас знает слишком много — вкус, ощущение плоти на языке, температуру тела и то, что это слишком нравится им обоим. Это можно понять по тому, как дрожат пальцы в его волосах, дыхание становится хриплым и частым, и оканчивается оно громкими вздохами, все чаще превращающимися в стоны. Директор вскрикивает от неожиданности, и сильные руки прижимают к постели, когда Хенджин начинает быстро двигать головой, втягивая щеки и создавая вакуум. Ощущения невыносимые, резкие и… приятные настолько, что пальцы на ногах поджимаются. Минхо не знает сколько раз уже пытался доставить себе удовольствие, оставаясь один, но вздрагивал от каждого звука: вибрации уведомления, звука прошедшего письма на ноутбуке, малейшего шороха и даже собственного дыхания. Он боялся, что Хван вернется, застанет в подобном положении и будет высмеивать, и это чертов позор. Чего он не ожидал, так это того, что окажется на грани настоящего оргазма, еще и в таких обстоятельствах. Хенджин уверен, что стены здесь и правда звуконепроницаемые, и жалеет лишь об одном — на этот раз ему не сделать видеозапись. Минхо звучит почти жалобно, когда губы сжимаются на основании, а горло пленяет головку. Рвотный рефлекс почти не срабатывает, но он все равно немного давится от того, как чужие бедра непроизвольно дергаются и стон звучит громче. Руки ложатся на бедра и большие пальцы массируют лобок у самого основания члена, с удовлетворением обнаруживая, что это невинное, казалось бы, место, довольно чувствительное. В него хочется впиться, вылизать и прикусить, но приходится сосредоточиться на ласках, а это так, приятное дополнение, усиливающее дрожь. Хенджин меняет темп и отсасывает медленно, успевая надавливать языком на вздувшиеся вены, следит за зубами, и его бедра все чаще вбиваются в постель под ним, принося такое же болезненное удовольствие, которое директор испытывал ранее. Ему ужасно хочется ощутить прикосновение чужой ладони, чтобы она сжалась вокруг потеснее, как ему нравится, и та вернула бы ощущения сполна, но он не может. Темп снова резко становится быстрым и неожиданным, когда опьяневший этим действием Хван срывается, начиная посасывать с силой, а господин Ли под ним так восхитительно скулит, прямо как раньше, что это срывает последние предохранители. Происходящее в полной темноте, за надежно запертой дверью принадлежит лишь им двоим, и оно такое же тайное, как в стенах клуба, в который он клялся не приходить, но это ведь другое? Директор не просит большего, он сам дает сверх предложенного, когда царапает ягодицы, вынуждая бедра толкаться. Член трахает узкое горло почти обжигающе, так, что глаза начинает припекать от слез, но Хенджин одуряюще счастлив в этот момент и вряд ли соображает, что все это неправильно, вынуждая любовника двигаться снова и снова. Ощущение возбужденного члена, такого крепкого и горячего, его ощущение и вкус действуют так, что он жалеет, что не зашел так далеко раньше, сдерживая себя от снятия маски. Минхо отчаянно дергается, постанывает и скулит, все давя на затылок уже без всякого стеснения и можно буквально умереть от того, как его бедра замирают и трясутся, оставаясь высоко поднятыми, пока он кончает с громкими всхлипами, испытывая такое удовольствие, что будто никогда еще не происходило. Пухлые губы медленно двигаются по стволу, язык собирает остатки семени, а после очерчивают мокрую головку, так мучительно очищая от него уретру, что эти унизительные звуки срываются с губ снова. Он медленно поддается назад, глядя как член опадает, и все же не сдерживается, целуя так, как хотел все это время — в то уязвимое место, которое передает всю дрожь от собственных действий. Хенджин не глядя облизывается, а не вытирает, и чувствует, что позорно кончил в белье, не получив ни одного нормального прикосновения, но не испытывает смущения по этому поводу. Поднимается на колени, помогая поднять чужое и штаны обратно, и уже спускает одну ногу с постели, когда его вдруг хватают за руку, но тут же одергивают ее, словно пугаясь своего порыва. Глаза Минхо все еще затуманены уже утихающим возбуждением, сонливостью и чем-то нечитаемым, когда он говорит: — Я же не проститутку снял. Останься хотя бы до утра. Это огромная ошибка — брать со своей кровати чистое одеяло, прижимать к своей груди, ощущая теплое и еще сбивчивое дыхание, которое быстро выравнивается, когда господин Ли словно в одно мгновение выключается, и Хенджин обещает себе, что это первый и последний раз, когда он снова дает слабину, позволяя себе остаться рядом с ним. От этой фразы так больно, он чувствует ее почти физически, как она дергает за края незажившей раны, напоминающей о ней. Потому что он самая настоящая проститутка, только в прошлом. На этот раз на счет ничего не придет.