искусство любви

Ли Минхо - жесткий требовательный руководитель, которому неизвестно что такое доброе слово. Он практически никогда не хвалит своих подчиненных, ограничиваясь тем, что показывает свое признание исключительно цифрами на счете. Хорошими, с положенными премиями и повышением ставки. Это не мешает сотрудникам перемывать ему кости. Ли Минхо - невероятно красивый молодой мужчина, внешность которого, наверное, невозможно испортить, даже если надеть на него грязный мешок. Он так изящно носит бренды с баснословными ценниками, что смотришь ему в глаза, а не на часы за несколько тысяч долларов. Иногда на губы, потому что они красивы не меньше. Ли Минхо - чертова проблема для его нервной системы. Хенджин стоит в дверном проеме, наблюдая, как тот медленно проходит вглубь квартиры. Он не спрашивает разрешения, не оглядывается, будто всегда здесь бывал. Как будто это нормально — оказаться в чужом пространстве, где на диване валяется сброшенная после работы одежда, а в воздухе витает запах кофе, выпитый в двойном объеме чтобы не уснуть к чужому приезду. Он даже не смотрит на него. Сбрасывает пальто, плавным движением развязывает галстук, оставляя его на полке у входа, и принимается за пуговицы рубашки. Словно все это — будничное, естественное действие, будто он здесь просто потому, что так нужно. Но Хенджин не идиот. Он видит, как напряжены его плечи, как чуть быстрее обычного двигаются пальцы, скользя по тонкой ткани. — Директор Ли… — Хенджин слышит собственный голос и сам удивляется тому, насколько он тихий. — Минхо, — ровно исправляет мужчина, даже не оборачиваясь. Это не должно было случиться, директор сам так сказал. А спустя несколько дней позвонил и потребовал сказать ему адрес. Он до сих пор не понимает, как случилось так, что директор стоит посреди его квартиры, полураздетый, словно это не должно его беспокоить. Слова застывают в горле, не находя выхода. Он не может сказать «нет», потому что хочет. Хотел все это время, даже когда злился, пытался убедить себя, что все это — просто чертово наваждение. Минхо смотрит на него выжидающе. Глаза темные, спокойные, но в глубине горит что-то другое — что-то, чего Хенджин раньше не замечал или не хотел замечать. Желание? Нет. Слабость. Он обнажил ее прямо осколками наружу, когда вопреки голосу разума сел в такси и приехал, теперь обнажая тело. В этом нет ни капли легкости, только усталость и безрассудство. На мгновение Хенджину кажется, что если сейчас подойти ближе, если прикоснуться, Минхо рассыпется. Ли усмехается на его заминку, но в этом звуке нет ни капли веселья. А потом Хван делает шаг навстречу и, забыв обо всем, сдергивает с него рубашку. Ткань срывается, пуговицы, кажется, разлетаются в стороны, но ни один из них не смотрит вниз. Минхо часто дышит, но не отстраняется, позволяя ему делать все, что он хочет. А он не знает, чего конкретно: сорвать следом всю эту надменность, растоптать спокойствие, заставить потерять контроль? Разрушить, как Ли разрушал его столько месяцев — день за днем, час за часом. Пальцы находят плечи, сжимают сильнее, чем нужно. Минхо выдыхает медленно, почти нервно, но не отступает. Его руки дрогнули, будто он боролся с собой, но потом все же потянулся — медленно, но решительно, а Хенджин позволил. Позволил ухватить себя за ворот футболки, подтянуть, почувствовать, насколько сильно хочет этого, как вымотан борьбой с собственным желанием. А потом взял управление в свои руки. Одно резкое движение — и мужчина прижат спиной к прохладной двери. Хенджин проводит ладонями по его бокам, чувствуя, как быстро вздымается грудь. Директор не сопротивляется, только запрокидывает голову, закрывая глаза, и выдыхает сквозь стиснутые зубы, когда Хван наклоняется к его шее, задерживая дыхание у горячей кожи, бездействуя. Он дает ему шанс. Единственный. Но Минхо не пользуется им. В следующее мгновение Хван крепко подхватил его под бедра, без усилий прижимая к себе. Тело Минхо инстинктивно напряглось, руки вцепились в плечи, перехватывая взгляд - пронзительный, хищный, тяжелый от желания. — Держись, — голос сорвался на низкий, уверенный приказ. Минхо судорожно втянул воздух, но прежде, чем успел ответить, Хенджин уже развернулся в сторону спальни. Его пальцы сжимались на коже так, будто он помечал его, забирал, делал своим и у Ли не оставалось ни единого шанса подумать о чем-то. Только держаться крепче, но не из страха упасть — ему казалось, что земля под ним давно исчезла, и он завис в пространстве, подвешенный между слабостью и желанием. Дверь осталась позади, ее негромкий скрип затерялся в шуме их сбившегося дыхания. Хенджин подошел к кровати и легко опустил Минхо на простыни. Не дал ему времени оправиться, возможности собраться, сразу навалился сверху, заставляя ощутить вес его тела. Горячие ладони сжались на талии, прижимая к матрасу, ноги проскользнули между его, вынуждая разомкнуть их, уступить пространство. Ли сглотнул, откинул голову назад, но Хенджин не позволил спрятаться. — Смотри на меня, — голос низкий, почти рычащий, требовательный. Минхо посмотрел, не скрывая, что внутри все пылает, дыхание сбивается, что он уже не знает, кто здесь главный. Он приехал именно за этим ощущением — быть под кем-то, кто не оставит ему шанса сбежать, заставит его чувствовать, разорвет тишину внутри. Глаза Хенджина прожигали насквозь, руки крепко держали на месте, не позволяя даже пошевелиться. Это не было принуждением — Минхо сам отдался, сам позволил, сам сжимал его плечи так, будто боялся, что тот исчезнет. Он наклоняется ближе, почти касаясь чужой кожи, но не давая даже намека на поцелуй. Ли тяжело выдыхает, скользит ладонями по его спине, сначала аккуратно, потом сильнее, впечатывая его в себя. — Ты же понимаешь, что это ничего не значит? Хенджин усмехается прямо у его шеи, чуть проводя губами, зная, что это вызовет реакцию. — Конечно, Минхо. Он принимает правила игры. Если директор все еще хочет притворяться, пусть. Хенджин улыбается — темной, хищной улыбкой, которая исчезает, стоит ему наклониться и прихватить зубами кожу на шее. Он оставляет легкий укус, тут же запечатывая его поцелуем, и чувствует, как под ним вздрагивает тело. Минхо снова впивается пальцами, жестче, чем раньше, будто хочет напомнить, кто из них тут главный. Но Хенджин не дает ему этого. Он двигается сам — подается вперед, позволяя своим бедрам прижаться к его, дыхание смешивается с чужим. Минхо не отталкивает, не говорит ни слова, но хватка становится сильнее, а в воздухе отчетливо ощущается наэлектризованность. Хенджин проводит ладонями по его груди и животу медленно, почти лениво. Кожа под пальцами горячая, твердая от напряжения. Он надавливает чуть сильнее, скользя вниз, пока не встречает ремень, но не спешит двигаться дальше. — Не думал, что ты такой терпеливый, — Хенджин наклоняется ближе, обводит языком линию чужой челюсти, не касаясь губ. Минхо выдыхает резко, его пальцы сильнее сжимают спину, но он все еще не дает себе полной свободы. — Я терпеливый, — голос звучит низко, почти с угрозой. Хенджин усмехается. — Проверим? Он двигается вниз, скользя губами по чужой груди, оставляя легкие укусы, касаясь языком, пока пальцы дразняще скользят по ширинке. Минхо тяжело дышит, но не мешает ему, позволяя делать то, что он хочет. Его живот напрягается, когда Хенджин проходит по нему языком, а пальцы чуть ослабляют ремень. Он чувствует, как Ли непроизвольно подается бедрами вперед, будто сам того не осознавая. — Так я и думал, — Хван смотрит на него снизу вверх, улыбаясь. Он скользит губами вниз по его животу, оставляя за собой едва влажный след, впитывающийся в горячую кожу. Ловит чужой запах — смесь парфюма, вина, чего-то более личного, теплого, и на секунду закрывает глаза, словно впитывая его. Минхо выдыхает, тяжело, медленно, и Хенджин чувствует, как его пальцы сжимаются на плечах. Он не отталкивает, но и не дает никакого поощрения. Хенджин знает, почему: любовник хочет закрыть глаза и видеть кого-то другого. От этой мысли у него внутри все холодеет, но снаружи он спокоен. Его губы снова касаются кожи, чуть ниже, а пальцы наконец расправляются с ремнем, обхватывают бедра, прокладывают путь. Минхо вздрагивает едва заметно, но Хенджин чувствует это — слабый отклик в напряженных мышцах, в коротком, прерывистом выдохе. Он целует чуть выше, нежно, почти почтительно, как будто отдает дань телу, которое уже знает его прикосновения, но все еще не принадлежит ему. Он касается кожи кончиком языка, едва надавливая, чувствуя, как под его губами дрожат мышцы. Ему хочется сильнее, глубже, но он сдерживается, смакуя ожидание. Жар, вкус, слабое подрагивание чужих бедер, глухое напряжение, сдерживаемое слишком долго. Минхо не говорит ни слова, но тело говорит за него. Хенджин не торопится. Он продолжает медленные поцелуи, оставляя влажные следы на внутренней стороне бедер. Иногда едва касается кожи губами, а иногда втягивает ее, оставляя чуть более ощутимые следы. Он слышит, как дыхание Минхо становится глубже, как тот напрягается, но не останавливает, не запрещает оставлять метки, которых не должно быть, когда у вас это одноразовое и ничего не значащее. Хенджин тянется к подушке, доставая из-под нее небольшой тюбик, в котором нет уже половины геля. В комнате слышно, как скользит пластик, когда он сжимает его в руке, и Минхо, кажется, замирает еще больше. Хенджин наносит немного смазки на пальцы, разогревая ее легкими движениями. Затем мягко касается чужого тела, проводя пальцами по чувствительной коже. — Расслабься, — голос низкий, тихий, почти ласковый. Он скользит ниже, осторожно надавливая, не торопясь, ждет секунду, прежде чем осторожно ввести первый палец. Минхо резко вдыхает, но остается на месте. Хенджин двигается медленно, аккуратно, наблюдая за реакцией чужого тела, напряжением мышц, звуком, который Ли не может полностью сдержать. Хенджин хотел, чтобы директор чувствовал его полностью, забывал дышать, тянулся за ним сам. И когда тот, наконец, сорвался и толкнулся навстречу, выгибаясь под ним, понял — он добился своего. Минхо перестал думать. Каждое движение Хенджина было точным, таким, что с него словно стирали слои сдержанности, обнажая настоящего — чувствительного, жаждущего, податливого. Губы, горячие и влажные, скользили по его коже, оставляя едва ощутимые следы, как напоминание о том, кому он принадлежал в этот момент. Пальцы уверенно изучали каждый изгиб тела, вынуждая сжиматься сильнее, выгибаться. Хван медлил намеренно, растягивая действия, заставляя Минхо ощущать все с мучительной остротой. Легкие покусывания, теплые касания по внутренней стороне бедра, почти невесомые, но оставляющие за собой жар. Минхо горел. Он никогда не чувствовал себя так — без остатка, без контроля, полностью потерянным в ласках, в чужом дыхании, в собственном стоне, который вырвался прежде, чем он смог его сдержать. Но он и не хотел сдерживаться, потому что в этом было облегчение. Потому что Хенджин не просто доводил его до крайности — он забирал на себя все. Все мысли, сомнения, остатки напряжения. Минхо не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Он утопал в ощущениях, а когда Хенджин вдруг поднял голову, посмотрел на него снизу вверх, глаза, потемневшие от желания, и провел губами по низу живота — Минхо понял, что сделал правильный выбор. Хван доводил до грани, заставляя его чувствовать все до мельчайших деталей — каждый выдох, горячий поцелуй, ленивый, неспешный толчок пальцев внутрь. Минхо задохнулся, пальцы на ногах поджались, спина выгнулась, но Хенджин держал его крепко, не давая уйти от ощущений. — Расслабься, — голос был тихим, почти мурлыкающим, но требовательным. Он скользнул губами по животу Минхо, оставляя теплые, влажные следы, от которых у того перехватывало дыхание. Потом ниже — к бедру, снова к внутренней стороне, где кожа особенно чувствительна. Лизнул, едва касаясь, заставляя чужие мышцы судорожно сжаться. Пальцы двигались глубже, медленно, но уверенно, изучая, подстраиваясь под реакции. Он чувствовал, как тот дрожит под ним, как тело откликается, как бедра сами тянутся ближе, требуя большего. — Хороший, — тихий выдох сопровождался еще одним поцелуем, теперь так близко к пальцам. Минхо сжал зубы, но это не помогло. Мысли окончательно рассыпались. Все, что осталось — ощущения. Жар и желание, которое стало нестерпимым. — Хенджин… — его голос дрожал. Хван больше не играл. Его пальцы вошли глубже, движения стали резче, без того мучительного ожидания, что было прежде. Минхо ахнул, выгибаясь под ним, судорожно вцепившись, будто он пытался удержаться за что-то реальное, не дать себе утонуть окончательно. Но у него не было шансов. Хенджин двигался быстро, рвано, выбивая из него короткие, сдавленные стоны. Его губы все так же оставались на коже — он целовал, покусывал, оставлял мокрые, горячие следы на животе и бедрах, но теперь не нежно, а требовательно, жадно. — Вот так… — голос был низким, довольным. Минхо не мог ответить. Он просто терялся, позволял этим движениям лишать его последних остатков контроля. Бедра сами подались навстречу, тело отзывалось безоговорочно, почти отчаянно, требуя большего. Пальцы толкнулись глубже, быстрее, гранича с грубостью, и он не выдержал — запрокинул голову, с губ сорвался сдавленный стон, вся сдержанность рухнула разом. Он уже не мог думать. Только чувствовать. В груди Хенджина разливается тяжелое, липкое чувство. Он знает, что это не должно значить ничего. Но, черт возьми, почему же тогда чувствуется совсем иначе? Минхо сам пришел к нему, сам предложил себя и теперь делает вид, будто это нужно будет просто забыть. Хенджин двигается нетерпеливо, глубже погружая пальцы, не позволяя Минхо привыкнуть к ощущениям. Он чувствует, как мышцы сначала сжимаются, напрягаясь, но постепенно начинают поддаваться, раскрываясь под его движениями. Ему нравится видеть его таким уязвимым и поддающимся. Хван сосредотачивается на своих движениях, добавляя третий, осторожно растягивая, наблюдая, как чужое тело принимает его, как дыхание сбивается. Он слегка меняет угол, кончиками пальцев касаясь простаты, заставляя тело рефлекторно вздрогнуть. С чужих губ срывается приглушенный звук и Хенджин замирает, чувствуя, как внутри что-то сжимается - хочет услышать больше. Он продолжает, двигаясь увереннее, доводя его до точки, где терпение теряет смысл. Минхо тяжело дышит, его бедра то напрягаются, то расслабляются, поддаваясь, будто он не может решить, хочет ли отпустить контроль или до последнего держаться за него. Но тело уже говорит за него. Хенджин целенаправленно двигает пальцами глубже, чуть сильнее, надавливая — снова и снова, сдавливая челюсти, когда чувствует, как чужое тело сжимается вокруг него. Минхо резко втягивает воздух, глухо стонет, судорожно сжимаясь. — Черт… — голос срывается, и Хенджин видит, как губы приоткрываются, и какое-то напряжение внутри него наконец трескается. Он не хочет этого признавать, но вид Минхо в таком состоянии — это гребаная пытка. — Хватит, — голос хриплый, рваный, но не требовательный, а просящий. — Уже… Но Хенджин не двигается, он ждет. — Больше, — Минхо задыхается, сжимая сильнее. — Черт, Хенджин, давай… Ли почти не слышал ничего, кроме собственного дыхания — прерывистого, сбитого, горячего. Но его тело помнило. Помнило, как всего несколько дней назад Хенджин уже брал его — жадно, резко, без тени сдержанности. Как толкался глубоко, грубо, врезаясь до самого конца, пока он не захлебывался в стонах, не терял связь с реальностью, растворяясь в ощущениях. Сейчас директор хотел этого снова. Хотел, чтобы Хенджин перестал дразнить его этими пальцами, не мучил тягучими ласками, а просто взял — так, как делал это в тот вечер. Так, как Минхо не мог забыть, как его тело жаждало. — Хенджин… — голос сорвался, полон жадного нетерпения. Хенджин понял. Это читалось в его глазах, в усмешке, в том, как пальцы вдруг вышли из него, оставляя болезненную пустоту. Но ненадолго, потому что в следующий миг Хенджин потянулся к поясу своих штанов, и Минхо даже дышать перестал, осознавая, что сейчас все начнется по-настоящему. Хван наблюдал за ним, и в этот момент любовник был самым желанным зрелищем, которое он когда-либо видел. Минхо раздвинул ноги, не отводя взгляда, раскрываясь перед ним полностью. В этом не было стеснения, только осознание и молчаливое приглашение. Он позволял, принимал и просил без слов. Хенджин чувствовал, как внутри что-то срывается с цепи. Он быстро избавился от одежды, стягивая с себя домашние штаны и белье одним движением, чувствуя, как его собственное напряжение пульсирует внизу живота, настойчиво требуя освобождения. Смазка все еще теплая на его пальцах, но он добавил больше, прежде чем натянуть презерватив и провести ладонью по члену, стиснув зубы от острого ощущения, чуть сжимая основание, чтобы взять себя под контроль. Минхо лежит перед ним — его тело разгоряченное, влажное от легкого пота, мышцы напряжены, но не от сопротивления, а от ожидания. Хван прижимается ближе, его чистая ладонь скользит по чужой талии, придерживает бедро, меняя угол. — Расслабься, — голос звучит глубже, чем он сам ожидает. Минхо чуть жмурится, вздрагивает, когда головка медленно касается разогретого входа. Хенджин осторожно толкается вперед, почти дразняще, позволяя ему прочувствовать каждый миллиметр, заполняющий его. Минхо приглушенно выдыхает, пальцы тут же находят спину Хенджина, цепляются, сжимая кожу. — Черт… — он хмурится, закрывая глаза, дыхание сбивается, но он не отстраняется, только чуть сильнее вжимается в простыни. Его тело напряжено, но не от боли. — Все нормально? — Хенджин замирает, давая ему привыкнуть, сам с трудом удерживаясь от движения. Минхо в ответ только судорожно втягивает воздух, будто пытаясь прийти в себя, а потом выдыхает: — Двигайся. Он не сдерживается. В ту же секунду, как слышит это, что-то внутри него рвется. Он вбивается резко, глубоко, не давая ни секунды на раздумья. Минхо хватает ртом воздух, его пальцы вцепляются сильнее, царапая кожу. — Тише, все хорошо, — голос дрожит от натяжения, но в нем нет ни намека на просьбу. Минхо не слушает, просто не может. С каждым толчком его губы раскрываются, воздух вырывается из них прерывистыми, едва сдерживаемыми стонами, пока Хенджин двигается внутри него, глубже, сильнее, быстрее. — Хенджин… — голос ломается, становится выше, прерывистее. Хван вжимается, сильнее придавливая к постели, накрывая его полностью, толкается еще глубже, чувствует, как его принимают и сжимают. Минхо задыхается, его стоны становятся громче, пронзительнее, вырываются неконтролируемо, заливая комнату, в которой больше ничего не слышно, кроме глухих звуков столкновения тел. Хенджин заполняет до конца, вырывает из него самые сладкие звуки, сжимая чужие бедра, чувствуя, как напряжение в животе сводит его с ума. Ли больше не думает, не сопротивляется, его тело поддается каждому движению, каждым прерывистым вдохом выпрашивает больше. Хван срывается окончательно. Голодное, неконтролируемое желание пронзает его насквозь, стирая все границы. Его движения становятся грубее, он толкается сильнее, глубже, намеренно меняет угол, добиваясь самого пронзительного звука из чужих губ. Минхо выгибается под ним, хватается, будто пытаясь удержаться, но Хенджин не дает ему опоры. Он берет его так, как давно хотел. Пальцы сжимаются на бедрах, оставляя следы, он тянет его на себя, прижимает, выжимает каждую реакцию, чтобы тот даже не думал. — Смотри на меня, — его голос низкий, срывающийся на хриплый шепот. Минхо не сразу слушается, его веки подрагивают, ресницы влажные, дыхание сбито, но в конце концов он открывает глаза. Хенджин наклоняется ближе, их лбы почти соприкасаются. — Ты мой. Сейчас, — он шепчет это, прежде чем толкнуться особенно резко, заставляя Минхо судорожно оставить новые царапины. Стон глухой, затянутый, он отдается полностью, двигаясь навстречу и теряя мнимый контроль, которого и не было. Хенджин смотрит на затуманенные глаза, дрожащие губы, и сердце сжимается от необъяснимого чувства. Но он не дает себе зацикливаться на этом. Сейчас он берет его, присваивает, забирает всего, и никакого места для сомнений не остается. Хенджин ощущает дежавю. Несколько дней назад он уже был с ним, в этой же близости, но тогда все было иначе. Тогда Минхо сопротивлялся сам себе, пытался держать контроль, подавлять стоны, скрывать свою покорность под натянутым напряжением. Тогда он цеплялся за последние крохи самообладания, даже когда Хенджин разрушал его, доводя до полного подчинения. Сейчас все иначе. Минхо сам пришел к нему. Сам отдался в его руки, позволил сорвать с себя одежду и разложить под собой. И теперь он не сдерживается. Его тело жадно вбирает каждое движение, а губы больше не пытаются спрятать крики. Они срываются с них с каждым движением. — Пожалуйста… — Минхо не заканчивает, его голос тонет в очередном стоне, дрожащем и рваном. Его пальцы вцепляются в Хенджина так, словно боятся потерять связь с реальностью. Бедра сами поддаются навстречу, требовательно, нетерпеливо, желая большего. Он уже не пытается держаться за границы, которые еще недавно были для него незыблемыми. Хенджин ощущает это каждым нервом. Он смотрит вниз, на Минхо, которого трахает до полной потери рассудка, и понимает — это не то же самое, что было в первый раз, когда это подавалось обеими сторонами как ничего не значащая помощь. Сейчас он просто хочет его, самого Хенджина. Не прячется, не убегает, а захлебывается этим желанием, словно воздуха не хватает, словно не может насытиться, сколько бы ни получал. — Глубже, — он выдыхает, несдержанно двигаясь навстречу. — Хенджин… Звук собственного имени на его губах сбивает дыхание. Хван зарывается пальцами в его бедра, заставляя держаться крепче, прежде чем снова толкнуться глубоко, срывая новый громкий крик. Его движения становятся жестче, глубже, напористее — с каждым новым толчком он словно оставляет внутри него отпечатки, которые тот уже никогда не сможет стереть. Ему мало, чертовски мало. Минхо теряется под ним, разлетается на части, дрожит, задыхаясь от ударов в нутро. Его тело полностью поддается, принимая все, что Хенджин дает, без остатка, без попыток спастись от невыносимого удовольствия. Он так чертовски хорош в этом подчинении, в этих хриплых стонах, в этой беспомощной хватке пальцев на его спине. — Хенджин, — Минхо стонет так жалобно, так пронзительно, что Хенджин только сильнее вдавливается в него, почти безжалостно, добиваясь еще большей отдачи. Его руки сжимают Минхо, фиксируя его крепче, подчиняя себе до конца. Он чувствует, насколько тот близок — его тело сотрясается в предвкушении, стоны срываются на хрипы, дыхание запинается, словно он вот-вот перестанет дышать. Хенджин чувствует то же самое: желание рвет его изнутри, накатывает волнами, доводя до грани. Он знает, что еще немного, еще чуть-чуть, и Минхо не выдержит. Он хочет видеть как тот захлебывается под ним в экстазе, слышать свой голос, вплетенный в чужой последний крик. Поэтому он толкается глубже, сильнее, крепче. — Кончи для меня, Минхо, — Хван прикусывает чужую шею. — Давай. Минхо срывается, его тело напрягается так сильно, что кажется, будто еще секунда и он полностью растворится в этом безумии. Болезненный прогиб, голова откидывается назад, а губы распахиваются в безмолвном крике, прежде чем из горла вырывается пронзительный, захлебывающийся стон. Оргазм захлестывает его так резко и мощно, что Ли теряет связь с реальностью. Его бедра подрагивают в последних движениях, мышцы сжимаются, намертво обхватывая Хенджина внутри себя. Он задыхается, его пальцы впиваются в чужую спину, оставляя глубокие красные полосы, но сейчас он не может думать об этом, не может думать ни о чем, кроме того, как сильно он горит от этого ощущения. Все в Хенджине кричит от желания запечатлеть этот момент, оставить Минхо таким навсегда — дрожащим, с его именем на губах, отчаянно цепляющимся за него. Он делает еще несколько жестких, глубоких движений, прежде чем его накрывает. Он толкается в последний раз, вжимаясь в Минхо до предела, низко рычит ему в шею и кончает, захваченный этой судорожной теснотой, этим безумием, которое связывает их вместе. Минхо тяжело дышит, пытаясь прийти в себя. Его руки все еще лежат на Хенджине, но уже без той хватки, что была мгновение назад. Он ощущает тепло, слышит шумное дыхание над ухом и осознает, что тот все еще в нем. Тишина между ними кажется осязаемой. Только прерывистые выдохи, пульс, который еще долго будет оглушительно стучать в ушах. Хенджин первым приходит в себя, мягко сжимает чужое бедро, не торопясь выходить. Он чувствует, как тело под его ладонями постепенно расслабляется, как дрожь утихает, но пальцы директора по-прежнему слабо цепляются, будто не позволяя уйти. — Минхо… — он тихо зовет, проводя ладонью по его животу. Мужчина не отвечает. Только медленно приоткрывает глаза, все еще затуманенные, едва фокусируясь на нем. Он выглядит растрепанным, его губы припухли от покусываний, щеки горят жаром. В другое время Хенджин бы позволил себе улыбнуться, но не сейчас. Потому что сейчас он видит, как Минхо напряженно сглатывает, как медленно опускает взгляд в сторону, отгораживаясь. Они только что трахались так, будто принадлежали друг другу, но Минхо не принадлежит ему. Минхо не целует его, потому что его губы принадлежат другому. Эта мысль саднит внутри. Хенджин осторожно выходит из него, не упуская ни единой реакции. Ли вздрагивает, чуть хмурится, но молчит. Он откидывается на подушку, а Хван садится на постели, проводя рукой по своим спутанным волосам. — Я сейчас, — он встает, а Минхо не останавливает. Хенджин возвращается с теплым полотенцем и бутылкой воды, но Ли даже не шевелится. Он кажется погруженным в себя, взгляд устремлен в потолок, мысли бродят где-то далеко. Однако, когда Хван касается его бедра, осторожно протирая липкие следы их секса, тело директора тут же откликается – расслабляется, доверчиво подставляется прикосновениям. Это вызывает у Хенджина странное, почти мучительное чувство. Он уже привык к этой двойственности Минхо: тот держится отстраненно, но в то же время принимает его ласку, будто ждет заботы, но не может попросить о ней. Он молча ухаживает за ним, отмечая, как веки мужчины тяжелеют, а дыхание становится ровнее. Он явно устал, но не двигается с места, не делает ни одной попытки уйти. — Спи здесь, — негромко предлагает Хенджин, откладывая полотенце. Минхо медленно поворачивает к нему голову, его губы чуть приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, но передумывает. В конце концов, он просто молча устраивается удобнее, подтягивает к себе одеяло и закрывает глаза, не сопротивляясь. Хенджин смотрит на него еще какое-то время, прежде чем ложится рядом, оставляя между ними чуть больше пространства, чем хочется. Но когда он выключает свет и закрывает глаза, ощущает, как директор двигается – медленно, нерешительно – и зарывается носом в его плечо, тихо вздыхая. Хенджин не шевелится, не подает виду, но внутри него разрастается теплое, щемящее чувство - Минхо остается.