Небытие

Молодая хрупкая женщина в сером бесформенном платье с непокрытой головой, темными волосами, стянутыми на затылке в плотный узел, шла вдоль шеренги молодых,здоровых мужчин. На её бледном неподвижном лице цвета упавшего на землю снега выделялись казавшиеся огромными живые черные глаза. Стояла ничем не нарушаемая тишина, тихо падали легкие снежинки, ни малейшего ветерка, который мог бы нарушить царивший покой раннего утра. В такую погоду дети обычно высыпают во двор, радуясь возможности лепить снежки, кататься на санках, валяться в пушистых неглубоких сугробах. Но место, где должно было произойти ожидаемое действие, было предназначено для других целей. Женщина переводила взгляд с одного лица на другое, но все они казались одинаковыми- замкнутые, непроницаемые, как каменная стена, за которой скрывались живые чувства. Взгляд задержался на молодом солдате, мальчике с чистым юным лицом, пухлыми детскими губами, надеясь в нем заметить хоть каплю жалости, участия или сочувствия к слабой женщине, идущей на эшафот. Напрасные надежды. Подобно другим он стоял, вытянувшись во фронт, с холодным бесстрастным лицом и взглядом, устремленным поверх ее головы в пустоту. Одинокая женщина в жестоком мире мужчин , расплачивающаяся за свои ошибки и роковой выбор. Из двух людей, которые могли бы ей помочь, одного убили коварным нападением из засады, а другого отняла соперница. На отца ее ребенка не было надежды. После того, как узнала об уготованном ей наказании, она прошла через весь ужас и агонию осознания неизбежности страшного конца. Ночь перед казнью оказалась самой мучительной из всех предыдущих. О сне не могло быть и речи: как только закрывала глаза, возникали картины, от которых холодело внутри, и она вскакивала и бродила по камере до изнеможения. Под утро она не то, чтобы смирилась с неизбежным, но была опустошена, как физически, так и эмоционально.

***

Ее остановили возле табурета, выглядевшего ни к месту посреди открытого пространства. И силы окончательно покинули. Ей зачитали приговор. Она сохранила контроль над собой, не желая унижения в последнюю минуту перед смертью, лишь тело сотрясла крупная дрожь от холода, который проникал в каждую его клетку, и от которого зуб на зуб не попадал, от страха и напряжения. Ужас сдавил горло, когда на голову натянули мешок. Она замерла, слух обострился, она ловила малейший звук извне. Скрип снега под ногами человека, накинувшего ей на шею грубую толстую веревку. Сейчас табурет выбьют из-под ног, и она повиснет, представляя собой безобразное зрелище. Пауза затянулась, затем мужские голоса, кровь застучала в висках. Голос человека, который ранее зачитал приговор, что-то говорил. Кто- то приблизился к ней, и тело не выдержало, сдало, и она еще успела почувствовать, как горячая струя растеклась по ногам. Император даровал ей жизнь, но не вернул свободу. Ее ожидало этапирование в Сибирь на бессрочную каторгу, что для нее, бывшей фрейлине императрицы, привыкшей к богатству, вниманию, поклонению со стороны мужчин, было равносильно и даже хуже смерти. Несколько дней , проведенных в камере после отмены казни, она пребывала в том же состоянии, в каком ее туда доставили. Не разговаривала, сидела, раскачиваясь, на узкой кровати, мотала головой, отказываясь от еды. После осмотра врачом ее перевели в тюремную больницу для умалишенных. И начались следующее испытания. Не было отдельной палаты, несколько пациентов делили одну, грязную и холодную. Спали на жестких дерявянных кроватях с тонкими старыми матрацами. Содержание в них мало походило на обычную больницу. Главной целью было изолировать больных, а для буйных применялись наручники и физическое воздействие. Для нее стало шоком, когда на её глазах шумную пациенку привязали к кровати, накрыли лицо полотенцем и стали поливать холодной водой. Женщина вертела головой, мычала, но экзекуция продолжалась до тех пор, пока она не успокоилась. Другую молодую пациенку часто уводили из палаты дюжие санитары, и возвращали часа через полтора- два. Бытовые условия не учитывали особенности женского организма, о привычной гигиене пришлось забыть. Она пришла в себя, пробыв там несколько дней. Присущая ей жажда жизни быстро научила, как себя вести, чтобы выжить. Выбор был невелик: либо приспособиться и задержаться в больнице обманом, выдавая себя за умалишенную, или отправляться на каторгу. В первом варианте оставался шанс рано или поздно вырваться на волю, она что- нибудь придумает. И ведь кто-то похлопотал об отмене смертного приговора! Ее не оставят. А еще был Штольман, надежный Штольман, который после отмены казни не сможет оставить больную супругу. Второй вариант был неприемлем. Она присматривалась к поведению больных, чтобы понять, как действовать самой. Для нее подходящим стало продолжение поведения, которое привело ее туда. Немытые волосы закрывали лицо, она часами сидела, покачиваясь на кровати, или лежала с закрытыми глазами, не обращая внимания на окружающих. На вопросы не отвечала, лишь бормотала что- то бессвязное. Этого было достаточно, чтобы ее не трогали. Ей повезло: в больнице не было профессиональных психиатров, а задача имеющегося врача в основном сводилась к оказанию помощи при обострении общих заболеваний. Порядок и спокойствие обеспечивали надзиратели и санитары. Положение ее разительно улучшилось, когда Штольман вышел на свободу. Он честно исполнил договоренность. Но в последнее время этого оказалось недостаточно. Штольман стал ей жизненно необходим, когда покинутая всеми она осталась один на один с бездушной системой, среди людей, которых не понимала и испытывала страх, находясь среди них. Кто, если не он, законный супруг, должен заботиться о её нуждах в самое трудное для неё время! Она уже выкинула из головы, как было получено его согласие на брак. Он всегда был её, и таковым останется! "Он-мой. Он только думает, что сбежал от меня". Так самонадеянно заявила она когда-то князю, когда тот насмешливо посоветовал: "А Вы влюбите его снова в себя." Для пользы дела, разумеется. Она же была искренно уверена в своей власти над Штольманом в то время! Слишком яркими, запоминающимися, непохожими на все ее предыдущие связи, были их отношения с самого начала. И Штольман любил ее; умной и чуткой женщине трудно в этом ошибиться. Когда Жан сообщил о появлении в окружении Штольмана некой девицы Мироновой из Затонска, она не придала значения. Ничего удивительного в том, что провинциальная барышня положила глаз на Якоба, если даже некоторые Петербургские красотки не отказались бы стать объектом его внимания. Но легкое любопытство и желание самой оценить ситуацию на месте заставили её в один из очередных наездов в Затонск подойти к барышне, которая, уютно устроившись на скамейке в пустынном парке, была погружена в чтение солидного фолианта. С первого взгляда она невольно отметила юный возраст, милое, с правильными чертами лицо, грацию, с которой девушка сидела на скамье, держала книгу, переворачивала прочитанную страницу. Эта встреча и последовавший короткий разговор привели к образованию первой трещины в ее уверенности в своем единоличном владении сердцем Штольмана. Ничего от маленькой провинциальной дурочки в этой девице не было. Беспокоило также , что провинциалка выглядела её полной противоположностью. Закралась предательская мысль- уж не потянуло ли Якоба на новенькое? К тому же оказалось, что барышня является Медиумом, ни больше ни меньше, видит и разговаривает с духами. Интуиция подсказывала, что тянуть с отъездом в Затонск не следовало, как бы не хотелось покидать столицу. Она почувствовала изменения в его отношении, но успокаивала себя тем, что Штольман продолжал тайком по ночам приходить к ней в гостиницу, и были регулярные встречи по утрам в гостиничном ресторане за чашкой кофе, где поддерживали легкий, так привычный ей разговор по пустякам. А уничтожение улик в ее номере после ужаснувшего ее убийства инженера Буссе? На него можно было положиться. В то же время трещина расползалась, расширялась и углублялась. Стоило вспомнить, к кому бросился Якоб , когда нашел их с Мироновой в лесной избушке. Его реакцию на угрозу в адрес "драгоценной" Анне; а ревнивую сцену прямо на улице, закончившуюся громкой пощечиной, которую отвесила юная барышня начальнику сыска? И унизительная встреча в ресторане, не последняя в череде последующих событий, куда она его пригласила после получения сокрушительной новости о предложении, сделанном князем этой провинциалке. Она надеялась закрепить и обнародовать их отношения после устранения соперницы и одновременно залечить рану, нанесенную предательством Разумовского. Она не могла забыть холодный взгляд Штольмана и его спокойный голос: "Мы не будем больше встречаться". Одновременное двойное предательство. А как было страшно, когда она впервые увидела настоящее лицо Разумовского: была сорвана прикленная к нему маска и перед ней предстал безжалостный хищник: исчезла понимающая, насмешливая, слегка ироничная улыбка, тихий, спокойный голос. Он обратился к ней, как к девице из заведения Маман, приказывая лечь в постель к Брауну, а за угрозами последовала демонстрация наказания за неисполнение приказа. Она бросилась к Штольману, как единственному человеку, который мог спасти, защитить. Он хотел и мог ей помочь, но потребовал невыполнимого. И отказался предоставить одинственное, чего она от него добивалась- быть рядом.

***

У нее появилось много свободного времени, и картины из прошлого возникали в памяти и терзали душу от невосполнимости утерянного и сожаления от совершения роковых ошибок. Но время проходило, и она не видела выхода из безнадежной ситуации, в которой оказалась. Определив ее в частную клинику и приняв на себя заботы о Володе, Штольман появился всего несколько раз, чтобы осведомиться о результатах лечения. Профессор Ланге оказался профессионалом и заподозрил в ней симулянтку. Она чувствовала себя в большей безопасности в тюремной больнице, чем в просторной, светлой и теплой палате, где была одна, с ужасом ожидая очередного посещения врача. По его приказу санитары не гнушались применять те же методы, что и в психиатрическом отделении тюремной больницы. Он пошел дальше и использовал электрический ток, чтобы вынудить ее сломаться. Инстинкт жизни оказался сильнее тока, она выдержала несколько сеансов "лечения". Как долго это могло продолжаться, не знала, но и на каторгу идти не собиралась. И только материнская любовь победила инстинкт самосохранения. Неутомимый в своем стремлении переломить бывшую фрейлину, оказавшуюся, несмотря на хрупкое телосложение, крепким орешком, Ланге прибегнул к последнему средству. Она замерла, когда услышала голос сына в палате. Она горела желанием броситься к нему, защитить от безумного садиста. Но не могла повернуться к нему лицом, опасаясь испугать своим видом. Замерев, сидела на кровати, с ужасом прислушиваясь к диалогу между Володей и своим мучителем. Ее умный, любознательный сын заинтересовался работой нового для него аппарата и с готовностью согласился испробовать его на себе с целью "усиления мыслительных способностей". "Ланге не сделает этого, он не может подвергнуть пытке невинного ребенка", - единственная мысль билась в голове. Звуки позади нее указывали на завершение подготовки к самому эксперименту. И тогда она бросилась к сыну, схватила, прижала к груди, повторяя слова утешения, забыв о свидетелях, не думая о последствиях. После этого оставалась последняя надежда на Штольмана. Он должен ей помочь, вернуть папку с бумагами Брауна. Они у него, ведьма сохранила их. А уж она знает, кому их передать, и те люди помогут ей выбраться на свободу и уехать туда, где можно начать новую жизнь. Но именно от Штольмана последовал удар, скорее два, которые решили ее дальнейшую судьбу. Он заявил о том, что у него, оказывается, своя жизнь. Нетрудно было догадаться, с кем он собирался ее провести. А ей, следовательно, было уготовано сгнить на каторге. А позднее, когда она просила его отдать бумаги Брауна, в чем и заключалось спасение, признался, что сжег их. Она ему сразу поверила. Все это было так в его духе! В ярости металась по комнате, из которой ее должны были вскоре перевести обратно в тюрьму. Внезапно из глубины памяти всплыли слова князя, когда-то давно услышанные в его кабинете : " Убить, чтобы допросить." Безумный план ( а какой иначе мог появиться в сумасшедшем доме?). Но надо пробовать! Альтернатива была невыносимой. К ее удивлению профессор Ланге сразу согласился связаться с человеком, имя которого она назвала.