Маятник

Сергей на всю жизнь запомнил ощущение свежего, пронзающего до костей ветра, который гулял над заливом в тот день, когда его положили в лечебницу. Его доставили на остров на катере. Охрана его не трогала, и Серёжа мог спокойно разглядывать простиравшуюся на километры водную гладь. Ему было холодно, кончики пальцев начинало больно покалывать, но он сидел, вытащив из капюшона казённой куртки голову и жадно всматривался в огромное пространство вокруг. Он дрожал, больше от нервов и перенапряжения, чем от холода. Под курткой на нём была грубая, неприятно липнущая к коже рубашка и штаны из того же материала. Одежду ему выдали сразу после объявления приговора. Сергей до сих пор чувствовал в горле комок, хотя перед посадкой на катер ему позволили выпить два стакана воды. Из-за туч выглядывало редкое весеннее солнце. Серёжа поёжился. Мысли у него путались, сердце вздрагивало, точно кто-то колол его иголкой в грудь. С того момента, как судья объявил приговор, Серёжу не покидало чувство чудовищного отчаяния. Впервые он ощутил его, когда после ареста его стали фотографировать. Серёжа был в этом ужасном костюме с жесткими пластинами на руках и плечах, запястья ему сковали наручниками. Он часто моргал, пока ему приказывали повернуться в профиль и в фас. Сергей послушно делал всё, что от него требовали, но при каждой вспышке фотоаппарата чувствовал себя, как животное в свете фар. Перед глазами у него долго прыгали белые пятна, как будто яркая вспышка отпечаталась прямо на радужке. Он очутился в холодной камере и понял, что снаружи не осталось ни одной живой души, которая могла бы ему помочь. Серёжа сжал кулаки и сглотнул. Он чувствовал бесконечную усталость, откровенно говоря, ему было тяжело стоять на ногах. Под носом запеклась кровь, а в кожу и волосы въелся запах гари. Он лёг на кушетку, притянул колени к животу и стал бездумно смотреть на железную дверь. Сергей долго лежал без сна. Это была его первая ночь в неволе, но тогда он не осознавал, сколько таких одиноких ночей ему предстоит пережить. Серёже стало дурно, когда он понял, что никто не отпустит его в башню «Вместе». Он обвинялся в убийствах, терактах и в том, что собственными руками чуть не разрушил весь город. Он ничего этого не помнил, но во время бесконечных осмотров назначенной судом медкомиссии, сложил в голове картину того, что именно натворил Птица. Серёжа помнил, как в башне схватил с пола осколок и поднёс его к шее. Зеркало он видел только в туалете, куда его отводили по расписанию, но успел рассмотреть, что в том месте теперь темнеет бордовая царапина. Он долго всматривался в своё отражение, как будто пытался осознать, что весь окружающий его ужас это реальность, а не игра воспалённого воображения. Серёжа мог бороться, но за стенами камеры не было никого, кто был бы готов бороться за него. Единственный человек, который мог захотеть его выручить, погиб в сирийских песках. Серёжу почему-то утешила мысль, что если бы Олег был жив, он мог бы его спасти. Всё, что происходило между вынесением приговора и посадкой на катер Серёжа запомнил плохо, какими-то пятнами. Кажется, кто-то сказал ему, что это не худший исход, и ему повезло отправиться на принудительное лечение, а не в тюрьму. Сергей не реагировал на слова утешения от адвокатов, в лучшем случае коротко кивал. Птица, как назло, не захватывал тело. Серёже впервые в жизни малодушно хотелось передать ему контроль и провалиться в небытие. Глядя на приближающийся с каждой минутой остров посреди залива, он опять ощутил сокрушительное чувство отчаяния. Оно не покидало его с момента ареста, но с новой силой бросилось в кровь, стоило ему разглядеть неприветливый корпус лечебницы. Серёжа не знал, что его ждёт. Два санитара подхватили его под руки, едва он ступил на серую, усыпанную мелкими камушками пристань. Над головой прозвучал крик чайки, и Серёжа невольно вскинул голову. Небо в этот апрельский день было нежного голубого цвета. Он тяжело сглотнул, думая, что возможно видит его в последний раз, хотя в ту минуту надеялся, что ему позволят прогулки. Его повели к крыльцу и заставили подняться по ступенькам. Серёжа оказался в полутёмном, напоминавшем просторную прихожую помещении. Сзади захлопнулась железная дверь. В первое мгновение он не мог ничего рассмотреть. Глаза не сразу привыкли к царившей здесь глухой полутьме. Его зачем-то усадили в кресло-коляску, хотя Серёжа прекрасно двигался сам. С него сняли выданные в СИЗО ботинки. Колёса жалобно скрипнули и загремели по бетонному полу. Серёжа не видел, кто из встретивших его санитаров толкает коляску, и почему-то боялся обернуться и посмотреть. Они миновали дверь с какой-то табличкой и очутились в длинном больничном коридоре. — Это новенький. Вениамин Самуилович им очень интересовался, — медсестра прошептала это повстречавшемуся им по пути медику. У Серёжи от этого шёпота тело покрылось мурашками. Коляска проехала просторный зал с высокими потолками и огромным, почти во всю стену окном. Сергей не успел ничего за ним разглядеть: витражные стекла были мутные и пропускали один сероватый свет. Из зала вело несколько дверей. Серёжа зачем-то зажмурился, когда одна из них распахнулась, и коляску вкатили в новый коридор. Вдоль стен здесь стояли скамейки с бледно-зелёными сиденьями. Коляска остановилась перед низкой конторкой, за которой сидела дежурная в белом халате и шапочке. Сбоку горела лампа, и Серёжа невольно сощурил привыкшие к полутьме коридора глаза. — Разумовский, — медсестра с прямой стрижкой кивнула. — Вениамин Самуилович просил завести на него карту. Дежурная бросила на Сергея взгляд, порылась в одной из ячеек у себя за спиной и передела медсестре папку. Серёжа успел разглядеть, что в правом верхнем углу алеет красный квадрат. Серёжу ввезли в узкое помещение, напоминавшее кабинет школьной медсестры. На единственном окне были решетки, в углу стоял столик, вдоль стены протянулась кушетка. Серёжу поставили на ноги и велели раздеться. На кушетку положили чистую, аккуратно сложенную больничную рубашку с длинными рукавами. Сергей с ужасом поглядел на предложенную одежду, но понял, что не может ослушаться. — Зачем? — Сергей сжался, услышав, как слабо звучит собственный голос. — Так положено, — это проговорил один из замерших по углам санитаров. Его слова безразличным эхом отразились от стен. Серёжа сам разделся, очень медленно, хотя каждую минуту боялся, что сейчас его поторопят. Одежда, в которой его сюда привезли тоже была не его, но за последние несколько часов он успел к ней привыкнуть. К тому же, у тюремной одежды не было таких длинных рукавов и жёстких ремней. Холодный больничный воздух коснулся кожи, и она покрылась мурашками. Ему помогли вставить ноги в штанины, застегнули пуговицы на груди и поправили сзади ремни. Ткань была неприятной и грубой, хотя хрустела от чистоты. Серёжа приготовился, что рукава сейчас свяжут вместе, но вместо этого санитары уложили его на накрытую клеенкой кушетку, а потом крепко привязали за лодыжки и руки. Ему стало трудно дышать. Сердце заколотилось от ужаса. Кушетку (Серёжа только теперь понял, что она была на колёсиках) выкатили в коридор и повезли дальше. Стены вокруг были противного серо-зелёного цвета. Серёжа лежал, вперив испуганные глаза в полоток. «Зачем меня привязали?» Эта растерянная мысль была единственным, что более менее твёрдо оформилось в затуманенном страхом сознании. Лампы на потолке слепили электрическим светом, сквозняк забирался под ткань смирительной рубашки. В таком положении Серёжа не мог толком ничего разглядеть и чувствовал себя беспомощной куклой. Грохот колёс по кафельному полу вдруг показался ему оглушительным. Над головой промелькнул дверной проём. Сергей резко мотнул шеей, отчего затёкшие мышцы неприятно заныли. Кушетку вкатили в новый тесный коридор. Свет здесь резко тускнел, всё словно окутывала странная желтоватая дымка. Стены были выложены грязно-серой квадратной плиткой. Кушетка остановилась, и его наконец отвязали. Серёжу заставили встать. Он вздрогнул, почувствовав босыми ногами ледяной пол. Он ощутил странное облегчение, как будто что-то тяжёлое ударило его под дых и выбросило в тёмную невесомость. Голова у него закружилась, слова медсестры долетели словно сквозь вату: — Вениамин Самуилович скоро его осмотрит. Сегодня вечером, а пока пусть остаётся в палате. Серёжа содрогнулся. Его кольнуло дурное предчувствие. Дверь перед ним распахнулась, и он увидел прутья решетки, а за ними палату с белыми стенами. В горле у него застыл крик. Сергей не смог бы точно сказать, что именно привело его в такой ужас, но будь у него силы, он бы инстинктивно попятился. Его ввели в палату в сопровождении санитаров: они поймали его под руки, когда он споткнулся на пороге. Серёжа почувствовал, как у него темнеет в глазах и холодеет затылок. Пол был мягкий. Он прогнулся под Серёжиным весом, когда тот сделал несколько нетвёрдых шагов. Серёжа огляделся и увидел, что стены тоже обиты мягким материалом. Они были совершенно белые, и эта чистая стерильная белизна резала Серёже глаза. Под самым потолком было решетчатое окно. Он испуганно озирался, сам не зная, что хочет найти, а потом понял: в палате не было кровати. Он покачнулся, несколько секунд отчаянно пытаясь удерживать равновесие, а потом рухнул на колени и почувствовал, как под ним сильнее прогнулся мягкий пол. До его слуха долетел звон связки ключей. За спиной захлопнулась металлическая решетка, и тогда Серёжа увидел огромное зеркало. Оно занимало всю стену, от прутьев решетки до него оставалось не больше полутора метров. Зеркало было мутное, но Сергей отчётливо разглядел в нём собственную сжавшуюся фигуру. — Отдыхайте. Вениамин Самуилович скоро к вам подойдёт. Санитары скрылись в залитом жёлтым светом коридоре. За решеткой осталась стоять одна медсестра. Серёжа глядел на неё сверху вниз и вдруг ощутил совершенно детское желание попросить её не уходить. Он даже не знал её имени, но от мысли, что ему придётся остаться в этом жутком месте в полном одиночестве у него тряслись руки. — Вениамин Самуилович? — он сказал это, чтобы её задержать. В голове у него вдруг что-то зашевелилось, как будто это имя разбудило неясные воспоминания. Сергей тяжко сглотнул и повторил. — Вениамин Самуилович… это кто? Медсестра поражённо воззрилась на него. Несколько секунд она смотрела на него сквозь прутья решетки, а потом заговорила, но очень медленно, как будто сомневалась, что с новым пациентом можно об этом говорить: — Вениамин Самуилович Рубинштейн, главврач нашей больницы. Голова у Сергея не переставала кружиться, он чувствовал страшную сонливость. Медсестра продолжала следить за ним из-за прутьев решетки. — Вениамин Самуилович распорядился, чтобы для вас оборудовали эту палату, — вдруг сказала она и поджала губы. К лицу у неё прилила краска, как будто она опасалась, что сболтнула лишнее. Она повернулась на каблуках и скрылась в коридоре. За ней захлопнулась зеркальная дверь. Палата погрузилась в тишину. Серёжа отполз к стенке. Он вспомнил, что Вениамин Рубинштейн был одним из членов комиссии, которая принимала решение о направлении его на принудительное лечение. Птица не захватывал тело с самого ареста, и Серёжа хорошо запомнил, что у Вениамина Самуиловича были аккуратные очки и неторопливый вкрадчивый голос. Он не видел заключение комиссии, но припоминал, что Рубинштейн выступал за то, что Сергей нуждается в помощи и его необходимо немедленно направить на принудительное лечение. У Серёжи перед глазами совершенно некстати возникло воспоминание, как после школьного выпускного они с Олегом пошли бродить по Питеру и на рассвете забрели в какой-то бар на улице Рубинштейна. Кажется, Серёжа тогда вспомнил, что улица названа в честь великого композитора и принялся вспоминать, какую музыку он писал. Олег смеялся и уговаривал его выпить воды. Пол-литровую бутылку они раздобыли в одном из последних работающих в такой час заведений. Сергей невесело улыбнулся. Он старался гнать от себя мысли о потерянном прошлом, но сейчас это счастливое воспоминание стало единственным, что не дало ему провалиться в пучину отчаяния. Он закрыл руками лицо: только бы не видеть страшные, обитые белым кожзаменителем стены. Главврач посетил его вечером. Сергей вздрогнул, когда зеркальная дверь отъехала в сторону, как будто за пару часов в этом ужасном месте забыл, как именно сюда попал. Вениамин Самуилович слегка улыбнулся, ступив на мягкий пол. Голос у него звучал спокойно и вкрадчиво. На носу сверкали очки в аккуратной оправе. — Прошу меня простить, Сергей, — начал он. За решеткой стояло двое санитаров, с ними же была медсестра, которая днём сопровождала Серёжу в палату. — Очень хотел зайти к вам раньше, но меня задержали дела. Мы с вами знакомы, если вы помните, я был в комиссии во время суда, — Вениамин Самуилович сделал короткую паузу. Глаза его сверкали из-под очков, но Серёже так и не удалось прочесть в них никакого определённого выражения. — Очень рад снова вас видеть. Серёжа ничего не ответил. Рубинштейн больше ничего не сказал, только прибавил на выходе из палаты: — Отдыхайте. Завтра мы постараемся вам помочь. Серёжа был уверен, что ни за что не уснёт, но скоро на него навалилась усталость и он заснул почти сразу после ухода Вениамина Самуиловича. Ему снились залитые солнцем улицы Петербурга и протянутая Олегом бутылка воды. Вениамин Самуилович заходил почти каждый день. Сперва он просто интересовался, как Серёжино самочувствие, иногда говорил что-то медсестре с прямой стрижкой, которую называл Софочкой, а потом уходил всё с тем же спокойным выражением на лице. Через некоторое время Серёжу стали водить к нему в кабинет. В первый раз его поразило это просторное, разительно отличающееся от остальной больницы помещение. Отделанная деревом комната с витражными окнами и множеством причудливых предметов на полках напоминала старинный музей. — Мы проведём сеанс гипноза. Ничего не бойтесь. После у вас будет время прийти в себя. Серёжу усадили в кожаное кресло с низкими подлокотниками. Рукава смирительной рубашки связали и закрепили спереди. Он неловко заёрзал на широком сиденье, чувствуя неясную тревогу. — Прошу, всё внимание вот сюда. Вениамин Самуилович подошёл к часам с золотым корпусом, открыл прозрачную дверцу и привёл в движение маятник. Сергей услышал негромкий стук. Часы были красивые, их корпус чарующе переливался на проникавшем в кабинет солнце. Серёжа вслушивался в мерное тиканье, и вдруг понял, что совершенно не в силах отвести от раскачивающегося маятника взгляд. — По щелчку вы заснёте. Серёжа даже не услышал, как Рубинштейн подошёл к креслу и встал у него за спиной. Он не понимал, что происходит, но не успел додумать эту мысль до конца. Вениамин Самуилович выставил вперёд руку и коротко щёлкнул пальцами. Это было почти так же ужасно, как отдавать контроль над телом Птице. Серёжа не мог отвести взгляд от часов, хотя отчаянно боролся с охватившим тело наваждением. Он не мог объяснить это даже себе самому, но всё его существо противилось тому, чтобы послушаться и дать погрузить себя в транс. Ослабленные мышцы напряглись, из глаз брызнули слёзы, а когда Рубинштейн задал первый вопрос, Сергей с ужасом понял, что не может ему не ответить. — Вы Сергей Разумовский? — Да… — Сколько вам полных лет? — Двадцать… двадцать восемь. — Где вы родились? — В… Санкт-Петербурге, — Серёжа с трудом сглотнул. — Я… я не хочу. Голос у него охрип. Рубинштейн не обратил на его последние слова никакого внимания или вовсе их не услышал. — Какое учебное заведение вы окончили? — Пожалуйста, мне… мне плохо, я не хочу отвечать на вопросы! Серёжа понимал, что звучит жалко, но ничего не мог с собой поделать. Рубинштейн не спрашивал ничего особенного, но Серёже хотелось взвыть, броситься на пол, закричать и удариться головой о паркет: всё что угодно, только бы это прекратилось. — Какое учебное заведение вы окончили? Серёжа замотал головой и он инстинктивно дёрнул связанными руками. Он разжал губы и услышал собственный жалкий всхлип. — Сергей, где вы учились? Серёжа задыхался. Его трясло, босые пятки били по длинному кожаному сиденью. Перед глазами замелькали какие-то тени. — В Москве… я учился в Москве… Что-то словно ударило его в живот. Серёжа сделал отчаянный вдох, а потом рухнул на пол, перелетев через низкий подлокотник кресла. Он крепко зажмурился и подтянул колени к животу. Не будь на нём смирительной рубашки, он бы попытался закрыть голову руками. Несколько секунд он провёл в полной неподвижности, а потом услышал наступившую в комнате тишину. Рубинштейн остановил часы и теперь стоял, повернувшись к пациенту спиной. — Вы учились в МГУ имени Ломоносова, Сергей. Эту информацию можно найти в свободном доступе, — Серёжа не мог видеть его лица, но ему показалось, что Рубинштейн усмехнулся. — Кстати, я тоже там учился, на другом факультете, и в другое время, разумеется… — Вениамин Самуилович обернулся. Серёжа так и лежал, скорчившись на полу и смотрел на него расширенными от пережитого ужаса глазами. — Это был пробный сеанс, в дальнейшем мы будем использовать гипноз для разъяснения более… сложных фактов вашей биографии, — Рубинштейн нажал какую-то кнопку у себя на столе. Сквозь плотно закрытые двери послышался громкий, похожий на короткую сирену звук. — Не волнуйтесь, такая реакция совершенно нормальна, — Серёжа моргнул. — Многие пациенты начинают сопротивляться во время сеанса, но поверьте, это очень эффективная техника. Дверь распахнулась, в кабинет вошли санитары. Сергей машинально напрягся, когда они подхватили его под руки и заставили встать. Он дрожал, его никак не отпускала начавшаяся в кресле истерика. По лицу текли слёзы. Серёжа так и не набрался смелости попросить разрешения умыться. — Вас проводят обратно в палату. Со следующей недели мы приступим к более предметной работе. Эти слова потом долго стучали у Серёжи внутри черепа. Перед глазами стоял раскачивающийся золотой маятник. Сеансов гипноза Серёжа боялся. Рубинштейн проводил их несколько раз в неделю. Серёже чудились чёрные крылья и слышался чужой смех. Сердце начинало биться в такт ходу маятника, а потом не успокаивалось до самого вечера, как будто силилось вырваться из худой грудной клетки. Серёжа скоро потерял счёт времени. Он мог считать, сколько дней провёл здесь, складывать их в недели, а потом в месяцы, но не стал. Он был заперт в стенах лечебницы на всю оставшуюся жизнь. Это была бессрочная ссылка. Он был признан опасным для общества, и как бы Серёжа ни тосковал, он не мог с этим спорить. К тому же, снаружи ему было не к кому возвращаться. — Сергей, у меня для вас кое-что есть. Серёжа вскинул голову. Он сидел, глядя прямо перед собой и смотрел, как в полоске солнечного света на пол ложатся пылинки. Рубинштейн совершал один из своих плановых обходов. За решетками осталась стоять Софа. Серёжа подозревал, что где-то рядом находятся санитары. — Это небольшое успокоительное, — Вениамин Самуилович запустил руку в карман. В ладони у него что-то сверкнуло. Серёжа моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. В руках у доктора оказалась прозрачная баночка с капсулами ядовито-красного цвета. — Оно должно как-то… помочь мне? Рубинштейн приподнял брови, услышав вопрос. Он сунул Серёже в руку таблетку. Софа как-то странно дёрнулась, но доктор послал ей предупреждающий кивок, и она осталась стоять на прежнем месте. Сергей смотрел на полупрозрачную капсулу у себя на ладони. Он так и не решился попросить воды, чтобы запить её. — Разумеется. Прошу, выпейте лекарство. Серёжа сунул капсулу в рот. Горло неприятно сжалось, когда он попробовал её проглотить. Рубинштейн с привычным спокойствием наблюдал за ним и удовлетворённо кивнул, когда Серёжа наконец справился со злосчастной таблеткой. — Оно должно стабилизировать ваше состояние. Помочь удерживать под контролем вашу вторую личность, — Рубинштейн приостановился на пороге. — Постарайтесь отдохнуть. — После неё хочется спать. И сильная слабость, — пожаловался Сергей через несколько дней. Он чувствовал себя отвратительно. Несколько ночей он провёл совершенно без сна, его мутило и он едва мог заставить себя есть противную кашу с комочками. Он надеялся, что через какое-то время после начала приёма побочные эффекты сойдут на нет или хотя бы перестанут так сильно его донимать. Сергей беспомощно привалился к стене и смотрел на возвышавшегося над ним Рубинштейна. — Вы принимаете достаточно серьёзное седативное, — в голосе Вениамина Самуиловича сквозило едва уловимое колебание, как будто он взвешивал, стоит ли отвечать. — Подобные побочные эффекты наблюдаются у большинства пациентов. Сергей не был уверен, что таблетки действительно помогают. Примерно через пару недель (Серёжа не знал, сколько точно прошло времени) Птица снова стал захватывать тело. Рубинштейн уверял, что в стенах лечебницы он не сможет причинить никому вреда, но Серёжа так до конца этому и не поверил. Он с ужасом думал, как много его двойник успел натворить, когда сам Серёжа оказался не в состоянии с ним бороться. Красные капсулы давали надежду, что Птицу будет легче контролировать. Серёжа уцепился за эту возможность, как за соломинку. Серёжа боялся его. Он не помнил, что происходило, когда телом управлял Птица, и это повергало в отчаяние. Он дрожал от одной мысли, что если что-то случится, он даже ничего не узнает. Птица приходил в кошмарах, мелькал в зеркале, скалясь безумной улыбкой, хохотал и потирал ладони, как будто знал нечто такое, чего Серёжа никак не мог знать. Очень редко, лёжа у себя и чувствуя, как тело затапливает привычная слабость, Сергей задумывался, какой из его страхов сильнее: мерный стук золотистого маятника или оранжево-жёлтый блеск в глазах Птицы? Сергей смотрел сквозь решетку на чистое небо и думал, что стены палаты медленно сводят его с ума. Жизнь в лечебнице была подчинена строгому расписанию: еду приносили дважды в день, в туалет Сергея тоже отводили в отведённое время. Визиты в кабинет Рубинштейна тоже проходили регулярно: иногда он погружал Серёжу в гипноз, а иногда они просто беседовали. Сергей ненавидел чувство полной беспомощности, которое охватывало его с каждым движением маятника, но и обычные разговоры наводили на него тоску, а иногда пугали. Вениамин Самуилович терпеливо объяснял, что для плодотворной работы ему требуется собрать подробную информацию о своих пациентах, но Сергей всё равно крайне неохотно делился подробностями своего прошлого. Рубинштейн вздыхал и каждый раз выражал надежду, что в следующий раз Сергей расскажет больше. Серёжа сам не мог объяснить, откуда взялось это подспудное недоверие к собственному лечащему врачу. Вениамин Самуилович казался спокойным, искренне заинтересованном в благополучии своих пациентов специалистом. Он не дал посадить Серёжу в тюрьму, поместил его под наблюдение в больницу, а для эффективного лечения правда нужна была некоторая информация. Даже таблетки, название которых так и оставалось для Серёжи загадкой, вызывали вполне обыкновенные побочные эффекты. — У вас новые очки? Вениамин Самуилович замер. Они находились вдвоём в отделанном деревом кабинете. Сергей недавно наконец рассмотрел, как много здесь разнообразных часов. Стрелки дружно показывали двенадцать дня. Вениамин Самуилович держал в руках большую тетрадь, в которой готовился делать пометки. Серёжа знал, что сегодня у них будет не просто разговор, а очередной, напоминающий пытку сеанс гипноза. — Да, их пришлось заменить. Вы очень наблюдательны, Сергей. Серёжа не нашёл в себе сил пожать плечами и бесцветно сказал: — У меня не так много… занятий. Когда нечем занять голову, невольно начинаешь внимательнее всматриваться в то, что происходит вокруг. Рубинштейн ничего не ответил. Что-то в его лице едва заметно дёрнулось, но он продолжил перелистывать страницы тетрадки. У новых очков была красивая роговая оправа, но Серёже почудилось в ней нечто зловещее. — Начнём? Сергей глубже втянул в себя воздух. После сеанса у него могло не остаться сил стоять на ногах и он выдавил, собрав волю в кулак: — Я хотел поговорить насчёт… прогулок, — Рубинштейн бросил на него взгляд, и Серёжа поспешно продолжал, чувствуя, как тает собственная решимость. — Насколько я знаю, некоторым пациентам разрешено гулять по территории. Конечно, под присмотром санитаров. Это был блеф. Сергей понятия не имел, позволено ли кому-то из пациентов покидать стены больницы. У него не было возможности осмотреться, откровенно говоря, он вообще не был уверен, что на острове есть подходящее для прогулок место. Ему показалось, прошла целая вечность, прежде чем Рубинштейн ответил. Сергей знал, что не решится повторить свою просьбу. С каждым днём ему становилось хуже: Птице чаще удавалось захватить тело, кошмары становились ярче и подробнее, ему огромного труда стоило продолжать мыслить ясно. Пребывание в бетонных стенах лечебницы превращалось в один бесконечный день. — Я боюсь, прогулки могут нарушить процесс лечения, — Рубинштейн сверкнул глазами из-под очков. — Нам пора приступать к сеансу. Сердце у Серёжи ухнуло куда-то вниз и затрепыхалось. До момента отказа он сам не понимал, как сильно надеялся, что сможет хотя бы на полчаса выйти на свежий воздух и увидеть небо не сквозь прутья решетки. Он услышал лёгкий скрип открывшейся дверцы: Рубинштейн привёл в движение маятник часов с золотым корпусом. Сергей сжался в кресле с низкими подлокотниками. Знакомое тиканье забиралось под кожу, прогоняло все ясные мысли и оставляло внутри черепной коробки одну звенящую пустоту. Тик-так. С каждым днём внутри у Серёжи умирала частичка чего-то живого. Тик-так. Он всё острее осознавал своё одиночество. Тик-так. Прогулки могут нарушить процесс лечения. Тик-так. Он больше не увидит настоящего солнца. Тик-так. Он умрёт, окружённый серыми бетонными стенами, и даже не сможет сделать последний глоток свежего воздуха. — Вас проводят обратно в палату. Сергей очнулся, когда санитары подняли его с паркетного пола. Рубинштейн погрузил его в настолько глубокое забытье, что по окончании сеанса Серёже не сразу удалось понять, где реальность, а где отголоски его воспалённого сознания. — Прошу, после вас. Серёжа даже не понял, что Рубинштейн обращается к санитарам. Он дрожал, на щеках высыхали дорожки слёз. Они вместе вышли из кабинета. Вениамин Самуилович запер тяжёлую дверь и опустил в карман связку ключей. Он заложил руки за спину и медленно двинулся прямо по коридору. Серёжу усадили в инвалидное кресло и его пробрала привычная дрожь: ему каждый раз становилось жутко, когда он чувствовал жёсткую, обтянутую нейлоном спинку и слышал жалобный скрип колёс. Рубинштейн шёл чуть впереди инвалидной коляски и сверкал глазами из-под стекол новых очков. Путь до палаты они проделали в полном молчании. — Постарайтесь отдохнуть, Сергей, — Рубинштейн бросил взгляд на часы на цепочке и стал наблюдать, как санитары развязывают рукава смирительной рубашки. — У вас был непростой день. Серёжа рухнул на мягкий пол. У него возникло странное, напугавшее его желание попросить доктора и санитаров остаться. Он зажмурился, перед глазами поплыли чёрные точки. Ему вдруг представилось, что весь мир ограничивается этой белой комнатой. Сейчас его бросят здесь одного, и он снова провалится в блёклое бессмысленное безвременье. Серёжа больно прикусил нижнюю губу и с чувством, что делает шаг в пропасть, сказал: — Если мне не разрешены прогулки… — Рубинштейн обернулся. Голос у Серёжи предательски дрогнул. — Я могу попросить карандаши? Несколько мгновений в палате стояла полная тишина. Где-то снаружи бились о бетонную пристань волны, раздавались крики чаек и вой речного ветра. Рубинштейн снял очки, протёр стекла рукавом медицинского халата и снова водрузил оправу на нос. Казалось, он пытается разглядеть в своём пациенте что-то новое, прежде незамеченное. Сергей сидел, подобрав под себя ноги и задрав подбородок. Всё его тело вытянулось в струну от тревожного ожидания. Он до побелевших костяшек сжал кулаки и почувствовал, как короткие, криво подстриженные санитарами ногти, впились в мякоть ладони. — Я боюсь, в вашем случае карандаши не положены, — голос Рубинштейна зазвучал, как со дна глубокого колодца. — Видите ли, Сергей, любую вещь можно использовать не по назначению. Учитывая историю вашей болезни, карандаши могут быть просто опасны. Серёжа не мог сказать наверняка, но ему показалось, что Рубинштейн смотрит на шрам от осколка у него на шее. — Впрочем, разумеется, мы можем найти компромисс. Сергей резко вскинул голову. Собранные в тонкий хвост волосы ударили его между лопаток. Он не хотел, чтобы Рубинштейн видел, какая надежда захлестнула его при последних словах, но жадно всматривался в его лицо и ждал. — Некоторые пациенты больницы имеют возможность занимать свой досуг. В вашем случае он так или иначе будет ограничен вашей палатой, — Вениамин Самуилович обвёл взглядом мягкие стены. — Что вы скажете насчёт мела? Он не такой острый, как грифель. Как ваш лечащий врач, я не стану возражать, если вам предоставят мелки и бумагу. Серёжа не сдержал надрывный вздох облегчения. Он был заперт в палате, у него не было ничего, кроме решеток на окнах и навевающих серую тоску стен. Он мотнул головой и проговорил, не в силах убрать из голоса обрадованную дрожь: — Конечно. Пусть будут мелки! Рубинштейн опять сверкнул глазами из-под очков. По его лицу пробежала торжествующая тень. Решетка захлопнулась с привычным металлическим стуком. Зеркало встало на место, и Сергей несколько секунд глядел сквозь решетки на своё мутное отражение. Мелки принесла Софа, она же вручила Серёже несколько листов бумаги. Он не рисовал, только чертил на бумаге небольшие квадратики. Отвыкшие от любой работы руки плохо слушались. Пару раз он начинал набрасывать что-то совсем простое, но скоро бросал: рисунки напоминали ему о собственной школьной тетрадке, которую в тот вечер в башне «Вместе» швырнул ему Игорь Гром. Серёжа стал чертить шахматные схемы. Сначала он сам не знал, почему ему пришло в голову именно это, и только спустя несколько дней вспомнил, что Олег в школе какое-то время посещал шахматный кружок. Он пытался увлечь этим Серёжу, но в то время у них открыли компьютерный класс, и Серёжа пропадал там, стуча по прицепленной к громоздкому монитору клавиатуре. Бумага заканчивалась быстрее, чем приносили новую, и однажды Серёжа с какой-то бессмысленной яростью провёл мелом прямо по стене. Он долго глядел на неровную чёрную полосу. Он потерял счёт времени, но это было неважно: сколько бы дней, месяцев или лет он здесь не провёл, за ним никто не придёт. Однажды Серёжа проснулся и решил, что пришла осень. Он сел, потёр перепачканным пальцем щёку (на коже должно было остаться чёрное пятно, но из-за Птицы он боялся смотреть в зеркало) и почувствовал, что за ночь продрог. Босые ступни были ледяные. Сергей понятия не имел, который час, судя по тусклому свету за окном, занималось утро, но завтрак ещё не приносили, а из коридора не доносилось ни звука. Сергей принялся растирать ступни ладонями, но толку от этого было мало. «Если сейчас сентябрь… Да, сентябрь, ещё недавно было совсем тепло, значит, лето только что кончилось». Серёжа взял в руки листок и стал рассеянно чертить по нему чёрным мелком. «Сентябрь, а отопления не будет ещё…» Он пытался вспомнить, когда включали отопление в университетском общежитии. Раньше он мог безошибочно назвать заветное число на календаре, но сейчас оказался не в состоянии его вспомнить. Озябшие руки с трудом слушались. Серёжа целыми днями чертил по бумаге, но всё чаще замечал, что с трудом сжимает пальцами мел. Серёжа больше не заикался о прогулках. Он с тоской глядел сквозь прутья решетки и наблюдал, как с каждым днём темнеет всё раньше. По утрам ему случалось разлепить глаза и обнаружить, что палата укутана блеклым синеватым светом. Лампу на потолке включали во время утреннего обхода, а до этого Сергей оставался в утренней полутьме и ждал, пока разгорится холодное осеннее небо. Серёжа знал, что он в больнице не единственный пациент, но временами ему казалось, что это так. Он видел людей в смирительных рубашках, слышал чьи-то надорванные голоса, когда его проводили в кабинет Рубинштейна и обратно, но чем дольше он находился в лечебнице, тем сложнее ему становилось воспринимать окружающую действительность. Люди в коридорах казались ему призраками, а не живыми людьми. Пребывание на острове день ото дня сливалось в один бесконечный кошмар. В то утро в палату вошли санитары. Сергей не сразу сообразил, что ему даже не дали позавтракать. Его молча подняли с мягкого пола и отвели в незнакомое помещение, расположенное в противоположном крыле лечебницы. Окон здесь не было, стены были отделаны кафельной плиткой некрасивого грязно-зелёного цвета. Серёжа прежде здесь не бывал. Во всяком случае, он не помнил, чтобы его сюда приводили. В углу стояла раковина, сбоку был шкаф с медицинскими инструментами, но больше Сергей не успел ничего рассмотреть. Санитары бесцеремонно подвели его к раковине, раздался шум воды, а потом ему тщательно намылили лицо. Сергей едва успел задержать дыхание. В нос ударил едкий запах мыла, чужие грубые руки терли ему щёки и лоб. Его умыли, а потом промокнули кожу одноразовым полотенцем. На щеках оставалось неприятное жжение. Его усадили в холодное кресло с клеенкой и подлокотниками. Сергей почувствовал клокочущий в горле страх, когда его заставили положить на них руки и запрокинуть голову назад. Грубые ремни обвились вокруг тонких запястий и пригвоздили их к ледяному металлу. Серёжа подумал, что на коже наверняка останутся следы. Было холодно — куда холоднее, чем у него в палате. Наверное, уже наступила зима, потому что несколько дней назад в больнице наконец дали отопление. До этого он страшно мёрз и от холода не мог спать по ночам. — Нам нужно провести небольшую процедуру, — знакомый вкрадчивый голос раздался прямо над ухом. Серёжа крупно вздрогнул и только тогда увидел рядом с кушеткой знакомую фигуру в очках. — Не волнуйтесь, это даже не процедура, — Рубинштейн улыбнулся. — Нам просто требуется кое-что зафиксировать. Серёжа хотел замотать головой. Страх свернулся ледяным клубком внизу живота, пополз по груди и плечам. Он чувствовал привычную слабость, но в этот момент ему показалось, что если кто-то из санитаров хоть немного ослабит ремни — он сможет вскочить с кресла и убежать. Сергей сглотнул и мысленно себя упрекнул: бежать было некуда. Чьи-то руки коснулись его головы, заставили держать её прямо, а потом Серёжа с тошнотворным ужасом почувствовал, как голову затягивают ремни. — Не переживайте, это просто фиксация. Серёжа готов был заплакать. Он мотнул головой и почувствовал, что не может сделать ни одного лишнего движения: ремень, стягивающий подбородок и щёки был надёжно закреплён в изголовье кушетки. Руки, ноги и голова были крепко зафиксированы, даже грудная клетка, в которой как сумасшедшее билось сердце, двигалась как-то тихо и заторможенно, точно всё тело застыло от накатившего ужаса. — Сейчас вам зафиксируют веки. Не переживайте, это абсолютно безопасно. Серёжа не успел понять, что только что сказал Рубинштейн. Кто-то наклонился над ним, его помертвевшего лица коснулись руки в синих перчатках. «Сейчас вам зафиксируют веки». Сергей понял, что происходит за мгновение до того, как глаз коснулись холодные расширители. Они широко раскрыли ему веки, Серёжа услышал, как их с тихим звоном зафиксировали и оставили в одном положении. — Больно, — он прошептал это вслух. Ему казалось, его лицо режут, а из уголков глаз вместе со слезами сейчас побежит кровь. — Сделайте как можно больше снимков. На них хорошо должна быть видна радужка. Вспышка фотоаппарата ослепила насильно распахнутые глаза. Серёжа беспомощно плакал. Он знал, что делает только хуже, но не мог перестать пытаться рефлекторно сомкнуть веки. Металлические держатели безжалостно давили на глаза, и Серёжа совершенно не понимал, как до сих пор дышит. Холодную комнату озаряла вспышка фотоаппарата. Короткие характерные щелчки оглушали. У Серёжи в памяти что-то шевельнулось: поблёкшее неприятное воспоминание, но он был не в состоянии на нём сосредоточиться. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Запястья и лодыжки заныли от перенапряжения. Ремни на голове раздражали сопревшую кожу. Сергей утратил чувство времени пока находился в больнице, но беззвучно зашептал, с трудом размыкая бескровные губы: — Пожалуйста, пусть всё это скорее закончится. Ему показалось, прошла вечность, прежде чем знакомый голос скомандовал, что снимков достаточно. Кажется, Серёжа на мгновение лишился чувств, когда из глаз наконец убрали металлические держатели. Серёжа потом думал, что вся процедура должна была длиться не более пары минут. Вокруг слышались голоса, кто-то снова открыл кран и некоторое время рядом шумела вода. Откуда-то долетал голос Вениамина Самуиловича, но от пережитого шока Сергей был не в состоянии разобрать ни слова. Глаза нещадно слезились. Веки болели, и Серёже казалось, что эта острая, невыносимая боль останется с ним навсегда. Ремни наконец расслабили и убрали: сперва на подбородке и щеках, а потом на лодыжках и дрожащих запястьях. Сергея заставили сесть и опустить ноги на кафельный пол. — Ко мне в кабинет… Да, ненадолго. Серёжа обессилено упал в инвалидное кресло. Он сидел, уронив на грудь голову и зажмурив глаза. В нём трепыхался подспудный страх, что пытка с металлическими расширителями повторится. Кто-то толкал коляску по коридору, рядом, судя по стуку каблуков, шла Софа. Больше Сергей ничего не мог разобрать. Сквозь сомкнутые веки он различал только неясные тени. В лицо вдруг ударила полоска яркого света. Он не решался открыть глаза, но машинально вскинул подбородок. Коляска остановилась, санитары подхватили его под локти и заставили встать. — Осторожно, Сергей, здесь порог. Голос Рубинштейна прозвучал откуда-то сбоку. Серёжа запнулся несмотря на предупреждение и больно ушиб большой палец. Его усадили в знакомое кресло. Сквозь ткань смирительной рубашки Серёжа почувствовал жёсткую спинку. Он понял, что его привели в кабинет Рубинштейна, и теперь судорожно гадал, для чего. Он был почти уверен, что кабинет сейчас заливают яркие солнечные лучи. Серёже представилось, как они скользят по корпусу ненавистного маятника. — Я не займу много вашего времени, Сергей. Голос Вениамина Самуиловича звучал совершенно ровно. Серёжа сделал глубокий вдох и наконец рискнул приоткрыть слезящиеся глаза. Рубинштейн стоял прямо над креслом, убрав руки в карманы халата. В спину ему било яркое солнце. — Рад, что вы наконец открыли глаза. Признаюсь, так говорить всё же приятнее. Сергей ничего не ответил. Он не мог отделаться от навязчивого страха, что сейчас его схватят, отведут обратно и снова вставят в глаза расширители. Он несколько раз моргнул, отгоняя оцепенение. — Сергей? — в голосе Рубинштейна зазвучали суровые властные нотки. — Прошу, вам надо послушать. Серёжа наклонил усталую голову. Ему хотелось расплакаться, и он равнодушно поднял на Рубинштейна глаза. — Я понимаю, то, что сегодня произошло было физически малоприятно, — Вениамин Самуилович расстегнул верхнюю пуговицу халата и поглядел на циферблат маленьких часиков на цепочке. — Но это крайне важно, нужно фиксировать ход работы, вы согласны? Серёжа молчал. По всему телу разливалась смертельная усталость. Веки отяжелели, ему хотелось плотно-плотно зажмурить их и никогда больше не открывать. — Я не могу полагаться только на собственные наблюдения, — цепочка часов звякнула. Рубинштейн убрал их в карман жилета. — Нужны данные. Мы зафиксировали цвет радужки, это первый признак изменения состояния вашего сознания. Вы понимаете, что я имею в виду? Серёжа на несколько секунд прикрыл глаза. В груди у него что-то дрожало, как будто там поднималась истерика. Он меньше всего на свете хотел отвечать. — Д-да. Понимаю. Вы про того, другого. Птицу, — последнее слово он произнёс едва слышно. Рубинштейн спокойно кивнул. — Всё верно, именно про него. Вас от него отличает не только склад характера, но и изменение некоторых физических свойств тела. Это крайне любопытная вещь, — Вениамин Самуилович потёр руки. — Изменение цвета радужки: голубая у вас и и жёлтая у него. У Серёжи мелькнула какая-то мысль. Он слегка распрямил плечи и нахмурился. Что-то ускользало от него, только он никак не мог понять, что именно. Голова гудела, как будто внутри впервые за долгое время стали вращаться заржавевшие шестерёнки. Сергей резко вскинул на Рубинштейна глаза. С тонких запекшихся губ сорвалась догадка: — Он был там, да? Вы и его фотографировали? Вениамин Самуилович спокойно обратил на него взгляд. Цепочка карманных часов мерцала в заливавшем кабинет солнечном свете. — Разумеется, Сергей. Несколько дней назад, — доктор убрал руки в карманы халата. — Ваша вторая личность тогда надолго захватила ваше сознание, а когда вы… вернулись, эти воспоминания остались только у неё. Серёжа потрясённо молчал. Тишину кабинета разбивало негромкое тиканье настенных часов, а может, оно доносилось у Рубинштейна из нагрудного кармана. Эта комната с витражными окнами и старинной деревянной мебелью казалась единственным помещением в больнице, где время действительно шло, а не застыло навеки. — На сегодня всё, я вас отпускаю. Серёжа вздрогнул, услышав, как дверь в кабинет распахнулась, и внутрь вошли санитары. Рубинштейн уселся за стол, достал папку с красным квадратом в верхнем углу и стал внимательно изучать её содержимое. Санитары взяли Серёжу под руки и повели прочь. Он обернулся через плечо на усевшегося за стол Рубинштейна и внезапно ощутил подступившую к горлу тошноту. Вениамин Самуилович даже не поднял глаз и так и сидел, склонившись над раскрытой папкой. Серёжа послушно шагнул в коридор. В узкие окна под потолком пробивались лучи солнца, но кругом всё равно царила привычная серость. Рукава рубашки наконец связали и зафиксировали спереди. Серёжа судорожно вздохнул, когда его усадили в коляску и покатили привычным маршрутом в отдалённое крыло больницы. Ему мучительно хотелось поднести руки к лицу, убедиться, что у глаз больше нет проклятых железок, но рубашка не позволяла сделать это судорожное движение, и он только крепко сомкнул веки и держал их так, пока коляска не остановилась у двери в палату. Серёжа покорно встал на ноги. Ему развязали руки и оставили его одного. От лязга решеток по телу побежали мурашки. Он несчастно всхлипнул и соскользнул на пол, чувствуя, как под веками снова скапливается солёная влага. Серёжа устроился в своём уголке, который привык считать чем-то вроде спального места. Он подтянул колени к животу и заплакал, только теперь не от боли, а от отчаяния и глупой, почти детской обиды. Сергей вытянулся вдоль стены и взмолился, чтобы к нему пришёл сон. Он знал, что после сегодняшнего ему наверняка станут новые сниться кошмары, но мечтал хоть ненадолго провалиться в забытье. Его трясло от холода и одиночества. Рубинштейн не был ему другом, Серёжа это всегда знал, но только теперь понял, с каким отчаянием цеплялся за мысль, что тот искренне хочет помочь. Серёжа коснулся шрама от осколка на шее. Рана зажила и стала почти гладкой на ощупь, но он знал, что там до сих пор темнеет уродливая полоска. Он лежал на полу, бездумно крутил в руке чёрный мелок и чувствовал, как внутренности скручивает тоска по навсегда потерянному человеческому теплу. Некоторое время он смотрел на зимнее небо за решетчатым окном, но скоро закрыл уставшие глаза. Серёжа чувствовал, как по холодным щекам скатываются и падают за ворот смирительной рубашки горючие слёзы.

***

Серёжа сел на постели и прижал к лицу руки. Он всего на мгновение распахнул глаза и тут же снова закрыл их. Из-под крепко зажмуренных век бежали слёзы. В нос ударил запах ночной свежести. Он был одет в свою футболку с принтом и домашние штаны. Под босыми ступнями ощущалась чистая простыня из гладкого прохладного материала. — Серый? Серёжа вздрогнул. Где-то внутри он продолжал переживать удушающие, пришедшие в виде ночного кошмара воспоминания. В уголках глаз зудела фантомная боль, хотя он пальцами чувствовал, что никаких металлических расширителей в глазах нет. Было очень тихо. Сергей понятия не имел, который час, но сквозь сомкнутые веки различал, что спальню укрывает предрассветная полутьма. Он часто дышал, пытаясь собраться с мыслями. Он уже понял, что это был сон, но никак не мог отделаться от ужасного, прилипшего к коже ощущения, что он в больничной палате. — Серый, ты чего? Он почувствовал осторожное прикосновение к запястью, и судорожно выпустил воздух из лёгких. Олег касался его так же нежно, как до их ужасной разлуки: только теперь подушечки пальцев у него загрубели, а ладони покрылись мозолями. — Серый, открой глаза. Серёжа замотал головой. Он услышал короткий вздох, матрас рядом прогнулся, а потом Олег положил руки ему на плечи и тихо-тихо повторил свою просьбу: — Серый, родной, открой глаза. Серёжа не шелохнулся. Он хотел было снова испуганно замотать головой, но только продолжил прижимать к лицу руки. Он чувствовал направленный на себя обеспокоенный взгляд. Его била сильная дрожь, словно тело не поспевало за разумом и не могло понять, что увиденное осталось во сне. Серёже потребовалось не меньше минуты, чтобы разжать стиснутые зубы и выдавить: — Не могу. Я не могу. Ему хотелось заплакать. Он знал, что здесь нет металлических расширителей и слепящей холодной вспышки фотоаппарата, но не мог заставить себя распахнуть веки. — Хорошо, не открывай, — уха коснулся ласковый шёпот. — Только расскажи, что тебе такого приснилось. Серёжа послушно подался навстречу тёплым рукам и дал укутать себя в одеяло. Олег стал гладить его по волосам и дважды поцеловал в растрёпанную макушку. Серёжа догадывался, что он ждёт ответа, но Олег не торопил и давал ему время собраться с мыслями. Серёжа благодарно сжал рукав его пижамы. Он не мог привыкнуть, что волосы снова короткие и мягкие — хотя сам попросил их отстричь. Ему было странно, что он спит на кровати, а не на полу в углу палаты. Он иногда почти с удивлением отмечал, что на окнах нет решеток — и можно сколько угодно смотреть на летнее небо. Серёжа не мог привыкнуть, что ему больше не надо носить смирительную рубашку, а после кошмаров на него смотрит не тёмное зеркало, а добрые полные тревоги и заботы глаза. — Расскажу, сейчас расскажу, — он слегка отстранился, — только… Он наконец открыл глаза и стал часто моргать. По лицу Олега в полутьме пробежала тень облегчения. Сергей едва кивнул на прикроватную тумбочку. Олег мигом взял в руки узкий графин и помог ему сделать несколько глотков воды. Серёжа непроизвольно передёрнул плечами. Он только теперь понял, какая неприятная сухость стояла всё это время во рту. — Мне сон приснился. Даже не сон, я… мне приснилось кое-что, что делал со мной Рубинштейн. На несколько секунд в комнате повисла оглушительная, почти жуткая тишина. Взгляд Олега отяжелел, по его лицу прошла тень. Это длилось меньше мгновения, но Сергей успел заметить эту короткую перемену. Олег покачал головой и кивнул, молча призывая продолжать. — Рубинштейн хотел зафиксировать, как глаза меняют цвет, когда… когда Птица захватывал тело, — Серёжа запнулся. Ему было безумно сложно начать говорить, и он боялся, что если прервётся, то не сможет закончить. — Мне вставили такие железки в глаза, знаешь, чтобы… я не мог их закрыть, — он непроизвольно поднёс к глазам руки и поспешно прибавил. — Они не болят сейчас, это я так… Кто-то делал фотографии, я не видел кто, просто было много… вспышек, — дыхание у него участилось, Серёжа облизнул губы и прерывающимся голосом закончил. — Фотографии, наверное, потом прикрепили в мою медицинскую карту. Олег смотрел на него, нахмурившись. Серёжа почувствовал себя очень слабым и очень несчастным. Он бы ни за что не признался в этом, но его до сих пор мучило ощущение, что после всего пережитого он превратился в обузу. — Прости, что разбудил. Олег моргнул. Черты лица у него разгладились, в голосе снова зазвучали мягкие нотки: — Серый, сколько раз обсуждали: не извиняйся. Серёжа выдавил виноватую улыбку. Пережитый во сне страх совсем прошёл, и он позволил себе утомлённо прикрыть глаза. Олег поцеловал его в покрытый испариной лоб, а потом оставил по поцелую на сомкнутых веках. Серёжа затаил дыхание: он знал, что это невозможно, но ему представилось, что эти бережные поцелуи стирают из памяти пережитый в лечебнице кошмар. — Попробуешь снова заснуть? В чужой съёмной квартире они были совершенно одни, но Олег всё равно говорил тихо, почти шёпотом. — Да. Не хочется, но я ужасно устал, — Сергей обречённо дал уложить себя на подушку. Олег вытянулся рядом и накрыл его одеялом. — Разбуди меня, пожалуйста, если я вдруг… Он нервно сжал кончик одеяла. Олег поцеловал его в висок и пообещал: — Обязательно. Спи. Сергей натянул одеяло до самого подбородка и уткнулся носом в подушку. Лето стояло тёплое, настоящий холод не приходил даже по ночам, но он по привычке боялся замёрзнуть. Холод напоминал ему мрачную, лишённую тепла и солнца палату. Олег аккуратно обнял его со спины, и Серёжа, убаюканный родным теплом, скоро заснул. Первое время когда они только помирились, а потом стали ложиться в одну кровать, это было ужасно непривычно. По утрам Сергей с каким-то приятным смущением обнаруживал, что его сжимают в объятиях. Он отвык спать с кем-то в одной постели, но с Олегом было хорошо и спокойно. Они не спали вместе. Олег об этом не заикался, и Серёжа был ему за это признателен. Он привык к лёгким, как бы случайным прикосновениям, которыми они обменивались в течение дня. С того момента, как Олег рассказал историю своего плена, они заново узнавали друг друга, и Серёжа был рад, что в их отношениях чувствуется прежнее тепло, хотя и понимал, что как тогда, до похоронки уже не будет. Он искренне Олега простил и надеялся, что тот об этом знает. Серёже случалось ловить на себе горький, полный печали взгляд. Олег в такие моменты поспешно отводил глаза в сторону, по его лицу пробегала тень, а кадык вздрагивал, точно он сглатывал вставший в горле комок. Серёжа почему-то уверен был, что если он спросит, в чём дело, Олег честно ответит. Олега терзало чувство вины, и Серёжа не понимал, как помочь ему с ним справиться. «Я же тебя простил», — думал он, глядя, как Олег сосредоточенно нарезает овощи и насыпает их в блендер. — «Простил, Олег». Про больницу Серёжа рассказывал по вечерам. В первой половине дня он чувствовал себя хуже и только после обеда приходил в себя. Он снова стал выбираться на террасу, правда, после проклятого телерепортажа почти бросил читать. — Мне столько мыслей в голову лезет, — объяснил он, когда Олег спросил, почему он перестал брать с собой планшет. — Я не могу собраться. Читаю пару страниц, а потом вообще перестаю понимать, о чём речь, — Сергей горько усмехнулся. Ему вспомнился пачкающий пальцы чёрный мел, а по спине пробежал холодок. У него мелькнула короткая мысль, чем он может попробовать себя занять, но он быстро отбросил её. Серёжа предпочитал просиживать часы, варясь в собственных невесёлых мыслях, чем лишний раз ворошить тревожные воспоминания. Каждый небольшой больничный эпизод, который Серёжа заставлял себя пересказывать приводил его в какое-то исступленное состояние. Стоило ему начать перебирать дни, проведённые в камере, перед глазами сами собой выскакивали пугающие образы: санитары в тёмно-синей форме, Софа на каблуках, Рубинштейн, сверкавший глазами из-под стекол очков. Серёжу приводило в ужас воспоминание о шелесте крыльев, который раздавался перед появлением Птицы. Он вспомнил, что под конец заключения боялся посмотреть в зеркало и проводил почти всё время, повернувшись к нему спиной. Птица никак не проявлял себя с их побега из телестудии, но Серёжа вздрагивал при одной мысли, что он может снова проснуться. — Я даже не знаю, что он такое! Он чуть тебя не убил, ты просто не представляешь… — Олег поймал его за руки и успокаивающе погладил синеватые венки. Они сидели на диване среди мягких подушек. Серёжа замотал босые ступни в плед. — Птица подобрался ко мне только, потому что я не знал о его существовании, — Олег внимательно заглянул ему в глаза, как будто одним взглядом хотел напомнить, что сейчас они в безопасности. — Если я пойму, что с тобой что-то не так, что ты это не ты, я буду готов, — он покачал головой, видя, что Серёжа хочет его прервать и твёрдо закончил. — Я сумею от него защититься, поверь мне. Сергей упрямо молчал. Он хотел поверить, что бояться действительно нечего, но под кожей собрался липкий страх, а перед глазами пронеслись кадры новостного репортажа. Серёжа покачал головой и наконец произнёс: — Ты понимаешь, что у нас одно тело? Если тебе придётся от него защищаться — тебе придётся причинить боль мне. Я… — он замолчал. По лицу Олега прошла судорога, и Серёжа пожалел о своих последних словах. — Извини, я просто… — Серёжа на секунду зажмурился. — Я не хочу, чтобы ты пострадал. Олег моргнул. — Я не пострадаю, — он заглянул в печальные голубые глаза. — Я тебе обещаю. Они помолчали. Олег притянул Серёжу к себе и тихим успокаивающим голосом напомнил: — Он ведь долго не просыпается, Серый. Очень долго. Намного дольше, чем… обычно, — он осекся. Сергей поспешно закивал головой, но тут же прибавил: — Да. Он долго не просыпается. Но это не значит, что он исчез навсегда, — Серёжа умолк, а потом с каким-то отчаянием в голосе повторил сказанные много раз до этого слова. — Рубинштейн его изучал, он нас обоих изучал. Он и фотографии для этого делал, он сам мне об этом сказал! — он всплеснул руками, чувствуя что-то похожее на отчаяние. — Олег, он действительно знает о нём больше, чем я, — с губ Серёжи сорвался печальный смешок. — А я не могу точно знать, что Птица меня… что Птица нас больше не потревожит. Олег ничего не ответил. Серёжа был рад, что он не пытается дальше его разубеждать, только держит в объятиях и успокаивающее гладит между лопаток. Серёжа прикрыл глаза, и ему вдруг представилось, что у них всё хорошо: не было никаких контрактов, безнадёжных ссор и похоронки с красной печатью; никто не отбирал у Серёжи «Вместе», не признавал его невменяемым, и не помещал под надзор Рубинштейна. Сергей знал, что это бессмысленно, но целую минуту не мог прогнать возникшие перед внутренним взором образы. Это были воспоминания, которых у него не было и не могло быть. Серёжа зажмурился. Нужно было собраться и заставить себя вернуться в реальность. — Я тебя никому не отдам. Олег прошептал это ему на ухо, и Серёжа наконец распахнул глаза. В груди разлилось что-то тёплое, а руки наконец перестали так сильно дрожать. Как бы Серёжа за него не боялся, он не мог перестать радоваться, что Олег действительно рядом. — Знаешь, когда меня только… признали невменяемым. Сумасшедшим, — уголки Серёжиных губ нервно дёрнулись вверх. — Вернее, когда я узнал, что меня отправят не в тюрьму, а в больницу, — он сглотнул и бросил взгляд на окно. Был свежий летний вечер, но Серёже с таким трудом давался разговор, что он едва замечал, какая волшебная наступила погода. — Я с трудом понимал, что вообще происходит, — он вскинул глаза. — Уже когда меня привезли, оформляли документы, я почему-то… я очень испугался, когда увидел палату. Серёжа снова попытался улыбнуться, нервно сжал руками колени и благодарно кивнул, когда Олег протянул ему стакан воды. Серёжа сделал несколько жадных глотков и продолжил: — Я был один. В палате. Я не знаю, как Рубинтшейн это обосновал. Может, объявил, что я слишком опасен, чтобы делить палату с кем-то ещё, а может… может я был каким-то особо важным пациентом, — Серёжа не плакал, но в его голосе зазвучало отчаяние. — Там были мягкие стены и решетка. Мне стало так страшно, когда я увидел, что там мягкие стены. Он несчастно вздохнул. Олег покачал головой, а потом поочередно поднёс к лицу его ладони и оставил на каждой по поцелую. — Я это рассказываю не для того, чтобы ты терзал себя чувством вины, — Серёжа погладил клеймо на правом запястье. Он иногда думал избавиться от этой привычки, хотя Олег никогда не говорил, что ему это не нравится. — Знаю, Серый, — Олег вдохнул, а потом вдруг уронил голову Серёже на плечо и смял ткань серой футболки у него на боках. Серёжа рассеянно стал перебирать тёмные волосы. На тыльной стороне шеи у Олега виднелся кусочек короткого шрама, и он погладил его указательным пальцем. — Мне всё равно очень жаль. Олег больше ничего не сказал, но остаток дня провёл в глубокой задумчивости. Серёжа не решался напрямую спросить, в чём дело. Ему что-то подсказывало, Олег сам расскажет, когда придёт время. Олег поделился с ним своими мыслями через пару дней. Погода стояла облачная, и Серёжа вместо того, чтобы занять свой пост на террасе, устроился на диване с планшетом в руках, намереваясь вернуться к брошенной неделю назад книге. Окна в гостиной были распахнуты настежь, и в квартиру проникал чудесный летний воздух. — Я хочу с ним поговорить. Сергей поднял голову. Олег стоял в дверном проёме босиком и в домашней одежде. Волосы у него слегка отросли и сейчас были сильно всклокочены. На лице замерло серьёзное выражение. Сергей несколько раз удивлённо моргнул. Он решительно не понимал, о ком Олег говорит. — Серый, я хочу поговорить с Рубинштейном. В окно ворвался резкий порыв ветра. Серёжа обернулся на часто заколыхавшиеся шторы, а потом растерянно поглядел на Олега. Ладони у него взмокли, и из них едва не выскользнул планшет. Сердце скакнуло куда-то в горло. Олег смотрел на него с затаённой виной во взгляде и терпеливо ждал. Пару мгновений в комнате висела тишина, а потом Сергей чужим осипшим голосом переспросил: — Что? Олег осторожно опустился на диван рядом. Серёжа всё-таки уронил планшет на диван и испуганно прижал к груди руки. — Я думаю, надо поговорить с Рубинштейном, — Олег заговорил очень медленно, вглядываясь в его встревоженное лицо. — Я не буду ничего делать без твоего ведома. Скажешь нет — придумаем что-нибудь ещё, только прошу, выслушай, что я хочу сказать. Серёжа молчал. За окном сгустились тучи. Ему казалось, вся комната погрузилась в неприятную холодноватую серость. Он чувствовал, что тело бьёт знакомая дрожь, но стиснул зубы и позволил Олегу взять себя за руку: — Хорошо. — Я знаю, тебе даже вспоминать тяжело про больницу и Рубинштейна, — Олег слегка переменил положение и продолжал. — Я горжусь, что ты столько смог рассказать… ну-ка не смейся, — он быстро улыбнулся. Серёжа и не думал смеяться, но при последних словах у него невольно вырвалась горькая усмешка. — Если мы хотим выяснить, чем был Птица, и убедиться, что он исчез навсегда… Твоих воспоминаний недостаточно, — Серёжа судорожно вздохнул, и Олег закончил, понизив голос. — Если мы хотим это выяснить, нам надо спросить твоего чёртового доктора, что он смог узнать. В голосе Олега зазвенела неприкрытая злость, но больше он ничего не сказал и молча ждал, что ответит Серёжа. Серёжа едва дышал, пальцы у него мелко подрагивали, кожа под серой футболкой покрылась нервной испариной. Он знал, что если сейчас ответит, что слышать о разговоре с Рубинштейном не хочет, Олег только спокойно кивнёт и больше об этом не заговорит. Олег сидел, отклонившись назад, как будто хотел дать Серёже больше пространства, но продолжал успокаивающе сжимать его руку. Прошло минут пять, прежде чем Серёжа тряхнул плечами и очень тихо сказал: — Он страшный человек. Рубинштейн, — он сделал короткую паузу и приложил свободную руку к дрожащим губам. — Я… я очень глупо себя чувствую. Понимаешь, я правда верил, что он хочет помочь. — Серый, перестань, — решительно оборвал Олег и смягчившимся тоном прибавил. — Кто угодно на твоём месте ждал бы помощи. Он же доктор, от них всегда ждёшь, что они хотя бы попытаются помочь. Сергей невесело улыбнулся. — Дело не в этом, Олег, — он покачал головой и горько сказал. — К нему нельзя вот так отправляться. Олег вскинул брови. Его лицо просветлело, глаза обрадованно сверкнули. — Так ты согласен? Серёжа вздрогнул. — Я согласен, что в этом есть смысл, — негромко отозвался он. — Рубинштейн в самом деле знает Птицу, куда лучше, чем я. Я не могу до конца доверять даже собственной памяти… — Сергей крепко зажмурил глаза, как будто хотел от чего-то спрятаться. — Я очень боюсь возвращаться туда. Олег ласково рассмеялся и взял в ладони его бледное от волнения лицо. — Так тебе и не надо! — он погладил Серёжу по скуле. — Тебе не надо туда возвращаться, Серый, я один… Олег умолк. Серёжа поджал губы, а потом очень серьёзно сказал: — Нет, — он говорил тихо, почти шёпотом, но с новыми решительными нотками. — Олег, ты меня не понял, — Серёжа покачал головой и нахмурился. — Рубинштейн может оказаться самым опасным человеком из всех, что ты встречал. Даже на своих миссиях! — он выдохнул. Последнее предложение как будто обожгло ему язык. — Лечебница — это страшное место, ты не представляешь, насколько! Олег, я знаю, через что ты прошёл. Но туда я тебя отпустить не могу, — Серёжа облизнул пересохшие губы и вдруг услышал, как в собственном голосе зазвучали слёзы. — Я не могу снова тебя потерять. Он сжал кулаки. Глаза у него оставались сухими, но в горле заклокотало. Он жадно смотрел Олегу в лицо, как будто хотел прочесть в нём что-то. Олег вдруг наклонился и поцеловал его в сгиб шеи, в то место, где встревоженно билась синеватая венка. — Ладно-ладно, — он мягко заглянул Серёже в глаза. — Ладно. Я тебя понял. Серёжа издал короткий измученный вздох, а потом дал укутать себя в объятия. Олег молча гладил его по спине. Серёжа слышал, как на оконное стекло опускаются первые капли дождя. Олег был прав. Им ничего другого не оставалось кроме как воспользоваться тем, что за год успел выяснить о Птице Рубинштейн. Конечно, можно было попытаться взломать электронный архив больницы, но Серёже что-то подсказывало, что Рубинштейн не станет хранить там столь ценную информацию. Серёже вспомнился кабинет с деревянной мебелью, старинные книги и пожелтевшие манускрипты на рабочем столе. Перед глазами ярким пятном возникла папка с красным квадратом в правом верхнем углу. Сергей был почти уверен, что вся информация о Птице и о нём самом хранится внутри в единственном экземпляре. На месте Рубинштейна сам Серёжа поступил бы именно так. — Я не сделаю ничего, что ты не захочешь, Серый,— проговорил Олег после долгого молчания и аккуратно отстранил Серёжу за плечи. — Мы со всем разберёмся. Серёжу как будто закутали в тёплое одеяло. Он почувствовал себя защищённым, точно в мире не было ничего, что бы ему угрожало. Терзавшие его воспоминания поблёкли, как выцветают со временем старые фотографии. Он догадывался, что скоро они могут вернуться и начать мучить его с новой силой, но только тихо вздохнул и ответил: — Спасибо. — Пока не за что, — в голосе Олега послышалась улыбка. — Ладно, ладно, — он покачал головой, увидев, как возмущённо вспыхнули бледные щёки. Ветер снова всколыхнул шторы. В комнату скользнул луч слабый лучик солнца. Серёжа вдруг почувствовал такую усталость, что позволил себе закрыть глаза и уронить голову Олегу на плечо. Он не заметил, как заснул. Родное тепло и шум дождя за окном убаюкали его. Олег отнёс его в спальню, где Серёжа проспал до самого вечера, а когда распахнул глаза, понял, что впервые за долгое время спал без кошмаров.