Незаконченный гобелен

      — Вы попадаетесь уже не в первый раз, гражданин Зарубин, — сказала офицерка гвардмата, лениво пролистывая планшет. У нее были тяжелые веки, темные круги под глазами и ярко-красный маникюр, местами обитый. — Двадцать лет, а приводов как у рецидивиста. Четыре задержания за внешний вид. Это вы у нас принципиальный или просто нарываетесь?       В отделении пахло дешевым кофе, мокрой формой и старым линолеумом. Где-то за стеной хлопнула дверь, кто-то коротко и грубо рассмеялся. Филимон сидел, сцепив пальцы, и чувствовал, как холод от металлической скамьи поднимается по ногам.       — Раньше за такое не задерживали, — пробормотал он. — Я давно не ношу платок.       — Конечно, — отозвалась вторая гвардматка. Она была выше, плотнее, с коротко остриженными волосами и заметным обручальным кольцом, врезавшимся в палец. Она жевала жвачку и смотрела на него без особого интереса. — Сначала «раньше», потом «нам тяжело», дальше «нас притесняют». Ты у нас, случаем, не из этих? Из движений?       — Нет.       — В каком вузе учишься?       — Я не учусь.       Офицерка с планшетом наконец подняла взгляд.       — Значит, так. Не учишься, не женат, детей нет. А квартира у тебя в центре. Интересно живешь, Зарубин.       Филимон почувствовал, как холод от металлической скамьи пробирается выше, к животу.       — Откуда деньги?       Он промолчал.       — Иностранцы? Спонсоры? — жвачка хрустнула. — Или сам по себе такой удачливый?       — Я… — он запнулся, вдох вышел рваным. — Я предоставляю услуги.       Между ними повисла короткая, тяжелая пауза. Гвардматки быстро переглянулись. Без тени удивления.       — А, — сказала первая и отложила планшет. — Ну так бы сразу.       Она шагнула ближе. Филимон даже не успел отреагировать, когда тяжелый ботинок уперся ему в промежность и резко надавил. Воздух вышел из легких со свистом, в глазах потемнело. Он всхлипнул, согнувшись.       — Ай! — вырвалось у него. — Пожалуйста...       Ботинок прижал сильнее. Обручальное кольцо блеснуло, когда вторая офицерка скрестила руки на груди.       — Без истерик, — сказала она спокойно. — Ты взрослый мальчик. Работа у тебя такая.       — Мне больно… — выдохнул Филимон.       — А кому сейчас легко? — пожала плечами та, что с жвачкой. — Выбирай, Зарубин. Или оформляем по полной, на пятнадцать суток, и там тебе быстро объяснят, как себя вести. Или сейчас, и свободен. Ты же за этим и живешь, да?       Филимон на секунду зажмурился. В голове всплыла вчерашняя сцена, как Матвей залезал к Тамаре в машину, как нежно и доверчиво обнимал ее, целовал. Он вспомнил ту утреннюю сцену с семейной парой и большим белым тортом. От этой привычной семейной близости его всегда отделяло что-то невидимое и непреодолимое, как лобовое стекло машины. И он всегда оказывался на улице.       Семья, брак, одна женщина на всю жизнь — это было не для него. Такой сцены никогда не будет в его жизни.       Что-то внутри него сжалось в тонкую, холодную точку. Филимон телом ощутил, что если сейчас будет сопротивляться, станет только хуже. Он медленно выпрямился. Улыбка вышла натянутой, почти машинальной.       — Все нормально, — сказал он тихо. — Я понял.       Ботинок убрали. В отделении снова хлопнула дверь, кто-то кого-то окликнул по фамилии. Жвачка хрустнула.       Смена продолжалась.       Выйдя из участка, замотанный в чужой платок, который на него насильно нацепили гвардматки, Филимон вызвал такси. Ткань пахла чужими духами и потом, поэтому он старался не дышать глубоко. В машину сел механически, как будто кто-то аккуратно засунул его внутрь и закрыл дверь. Он быстро вдел наушники, но забыл включить музыку. Когда окружающий шум стих, Филимон невольно к себе прислушался.       Его подташнивало. Во рту стоял кислый, металлический привкус, от которого хотелось залить горло чем-нибудь крепким, чистым, чтобы смыть ощущения до онемения. Он уставился в темное окно, пытаясь не думать ни о чем вообще.       Водительница — женщина лет под пятьдесят, с прокуренным голосом и выцветшими бровями — время от времени поглядывала на него в зеркало заднего вида.       — Ну и погодка сегодня, — сказала она. — Все занесло, пробки девять баллов.       — Что? — Филимон вытащил один наушник.       — Погода, говорю, мерзкая. После снегопада город встал.       — Да, — вежливо ответил он и кивнул.       Машина дернулась и снова замерла.       — В такую погоду дома сидят, — продолжила таксистка. — Кино смотрят. Чай пьют.       — Я как раз домой, — сказал Филимон.       — Это правильно. Жена зря вас в такой день отпустила.       — Я не женат.       Она удивленно приподняла брови.       — Как это не женат? — хмыкнула. — Такого-то… красивого. Таких быстро окольцовывают.       Филимон почувствовал, как улыбка на лице становится плотной, почти болезненной.       — Не случилось, — процедил он сквозь зубы.       — Эх, — вздохнула таксистка. — Если б я была помоложе…       Она снова посмотрела в зеркало, дольше, чем нужно.       — Видно, что следите за собой. Не то что сейчас некоторые мужики, особенно после сорока. А я всю жизнь промоталась то тут, то там. Теперь вот езжу. В старости, небось, никто стакан воды не подаст. А так хочется, чтобы рядом был мужчина. Заботливый, красивый. Как вы, например.       Филимон кивнул, не поднимая взгляда. Он чувствовал, как сводит плечи. Тело медленно сжималось, стараясь занять меньше места.       Он привык к этому. В этих сальных разговорах он участвовал не впервые, сталкиваясь с ними в лифтах, ресторанах, на задних сиденьях дорогих машин. Менялись женщины, их фразы, интонации, но смысл — никогда. Обычно Филимон умел отключаться, кивать в нужных местах, подставляя правильную улыбку, и думать о чем-то постороннем.       Но сегодня тело не слушалось. Каждая фраза ложилась слишком близко, как будто у него вдруг отобрали одежду, и слова касались сразу кожи.       — Надеюсь, вы найдете, — сказал он тихо, молясь, что таксистка угомонится и замолчит.       Но она говорила дальше — о жизни, о возрасте, о том, как все не сложилось, — и каждое слово покрывало его тяжелым, вязким слоем. Когда машина окончательно встала в пробке, Филимону на мгновение показалось, что сейчас он просто откроет дверь и пойдет вперед по проезжей части, не оглядываясь.       Он знал, как это пережить. Нужно было просто дотерпеть до конца поездки.       Так работало всегда. Во все разы. Кроме сегодняшнего.       Что именно с ним случилось, Филимон не понимал. Ему казалось, будто он вдруг впервые заметил связанные мусорные мешки, мимо которых раньше спокойно проходил, потому что они не воняли. А теперь запах ударил в горло, встал комом под языком, и его затошнило. Так сильно, что пришлось сжать зубы, чтобы его не вырвало прямо в салоне.       У дома его ждал новый неприятный сюрприз.       Антонида стояла у ворот, безупречно прямая, в дорогом пальто и на высоких каблуках. Она раздраженно постукивала носком по асфальту и нервно смотрела на экран телефона. Этот вид Филимон узнал бы из тысячи — так она делала, когда злилась и заранее знала, что выйдет победительницей. Он знал и другое: Антонида не терпела унижений.       Дочь генерального директора зерновой компании, с детства приученная к мысли, что мир — это система дверей, которые открываются по первому требованию. Мужчины вокруг нее были расходным материалом: их можно было звать и не приходить, заставлять ждать, исчезать и возвращаться, если становилось скучно.       Филимона она любила за легкость, вечную улыбку и безотказность. За то, что он всегда был рядом, когда она хотела. Поэтому его вчерашний отказ она расценила как личное оскорбление.       — Ну, привет, Филимончик, — зло оскалилась она.       — Тонечка, — он автоматически растянул губы в игривой, выученной улыбке.       — Ну что, доволен? — продолжила она. — Тетя приехала к тебе сама. Заставил же ты меня побегать и понервничать.       Она сделала паузу, разглядывая его.       — На этот раз прощаю. До этого у тебя было безупречное поведение.       — Спасибо большое, — послушно отозвался Филимон.       — Но, — в ее глазах мелькнул недобрый огонек, — для профилактики я хочу тебе показать, что будет, если ты посмеешь сделать так еще раз. Пойдем к тебе? Хоть посмотрю, как ты живешь.       У Филимона внутри все сжалось.       — Может, в другой раз? — вырвалось у него слишком быстро.       Он никогда не приглашал женщин домой. Это было его железное правило. В его квартире бывали только свои — Аксиния, Тамара, Гордей с Демьяном и Матвей. Чужим туда было нельзя.       — Ты меня расстраиваешь, Филимончик.       — Правда, давай в другой раз, — заторопился он. — Я сегодня приболел. Плохо себя чувствую, за таблетками вот выходил. Не хочу тебя заразить. А вдруг это грипп?       Ответом ему была пощечина. Голова дернулась в сторону, в шее хрустнуло, правую щеку будто обожгло. Он не успел вдохнуть, как Антонида вцепилась ему в ухо и резко дернула вниз.       — Ты не болеешь, — процедила она. — Хватит мне врать. Ты был у другой?       — Да нет же, Тонечка, — Филимон хихикнул, прикрывая лицо ладонью.       Улыбка сама вылезла, как защитный рефлекс. Ухо горело. На губе было что-то теплое. Он коснулся ее и увидел на пальцах кровь.       — Ты врешь, — выплюнула она. — От тебя за километр несет дешевыми женскими духами!       Она сплюнула почти ему под ноги.       — Спермобак.       — Прости меня, Тонечка, — залепетал он. — Я правда сейчас не вру. Я был в аптеке. Хочешь, покажу лекарства?       Он потянулся к нагрудному карману, там всегда лежала пачка жаропонижающих, просроченная, но невскрытая. Антонида даже не посмотрела. Она показала ему средний палец, развернулась и пошла к машине.       — Больше не попадайся мне на глаза, — бросила она, села, поправила волосы и уехала.       Филимон остался стоять. Только когда фары исчезли за поворотом, он выдохнул, облизнул разбитую губу и почувствовал соленый вкус крови.       «Слава богу, ушла», — подумал он и медленно направился к дому.       Консьерж предложил вызвать полицию, но Филимон, махнув рукой, отказался. Он не хотел снова возвращаться в отделение.       В лифте было душно. Он прислонился спиной к зеркальной стене и нажал кнопку своего этажа слишком сильно — ноготь скользнул по пластику. Кабина дернулась и поползла вверх.       Филимон посмотрел на свое отражение. Красное ухо и раздувшаяся щека с тонкой струйкой крови, уже подсохшей у уголка губ. Чужой платок, повязанный небрежно, и вовсе перекосился. Он поправил его и вдруг рассмеялся. Тихо сначала. Потом громче.       «Ну и день», — мелькнула мысль.       Смех оборвался так же внезапно, как начался. Филимон сглотнул. Во рту все еще стоял кислый привкус. Он провел языком по зубам, будто проверяя, на месте ли они, и опустил взгляд.       Лифт ехал слишком медленно.       Дома Филимону ничего не хотелось делать. Он тщательно вымылся, долго простояв под горячей водой, надеялся, что она смоет не только запахи, но и сам день. Почистил зубы, выпил воды — и его все-таки вырвало. Пришлось чистить зубы во второй раз. Делал он это молча, глядя в стену.       Телефон разрывался от уведомлений. Открыв мессенджер и пролистав сообщения, Филимон не увидел ни одного от Матвея. От этого стало тревожно. Матвей был слишком нежным, слишком правильным — таким, каким обычно не позволяли задерживаться рядом с Филимоном. Тамара забрала его прямо из-под родительского крыла. Именно таких покладистых тихонь и берегли для семейной жизни. Филимон к этой категории никогда не относился.       Матвей ему понравился.       Он был почти идеальным, если не эталоном мужчины. Филимон хотел просто немного погреться в его свете, теплом и солнечном, отдающем золотым янтарем. Вчера, рядом с ним, он впервые за долгое время почувствовал себя обычным парнем. Не услугой и не игрушкой. Как будто просто провел день с другом.       Однако после этого Матвей ему не написал. Даже не сообщил, доехали ли они до дома. Филимон хотел написать сам и не стал. А если Матвей прочитает и не ответит? Или ответит вежливо, но холодно? Или напишет что-нибудь неловкое, окончательное? Филимон не хотел знать.       Где-то глубже лежал и диалог с Ксюшей. Они общались всегда сухо, раз в неделю она спрашивала, как у него дела. Филимон отвечал, что все хорошо, рассказывал подробности, она реагировала коротко и разговор заканчивался.       Ему вдруг захотелось услышать ее голос.       Из всех женщин, которых он знал, у Ксюши был самый красивый голос. Он был как теплая вода в ванной, в него хотелось целиком опуститься и на время забыть, где заканчивается тело. Когда она говорила, Филимон мог слушать ее часами и ни о чем не думать. Он нажал на вызов раньше, чем понял, что хотел сказать. После трех гудков в трубке послышался шелковый, обволакивающий голос.       — Филимончик? У тебя что-то случилось?       Он растерялся. Она была права: он никогда не звонил ей просто так, обычно только по просьбе Тамары, если ей было что-нибудь нужно и она не могла связаться с Ксюшей самостоятельно.       — Я… э… — запнулся он. — Ксюша? Ой, прости, пожалуйста, я перепутал номер. Я звонил другой прекрасной леди. Ее тоже зовут Ксюша, представляешь? Только не Аксиния, а Ксения. Ну, все равно похоже, правда?       В трубке повисла пауза.       — У тебя все хорошо? — спокойно спросила она.       — Конечно, — он рассмеялся как можно беззаботнее. — У меня сегодня свидание. С одной красоткой. Мы давно знакомы, просто… решили встретиться сейчас, а...       — Я рада, что у тебя все хорошо, — перебила его Аксиния. — Только береги себя.       — Ага.       Он сбросил вызов и еще несколько секунд смотрел на потухший экран, не понимая, стало ли ему легче или хуже.       По телевизору крутили что-то беззубое и фоновое, зато в соцсетях гудело. Лента была забита короткими видео, скриншотами и обрывками цитат Алексея Смирнова. Его новое видео разошлось очень быстро. Филимон открыл его. Алексей Смирнов сидел за столом, ровно, почти неподвижно. Говорил он негромко, но так, что хотелось дослушать до конца.       — За январские праздники по всей стране было задержано и оштрафовано более четырехсот мужчин за неношение платка, — сказал он. — Это официальные цифры. Их уже нельзя списать на отдельные случаи или «ошибки исполнителей».       Когда он сделал короткую паузу, Филимон поймал себя на том, что машинально поджал пальцы ног, будто стало холодно.       — Семнадцать из этих задержаний сопровождались насилием. В том числе сексуальным. Мужчин ставили на колени, заставляли записывать извинения на камеру. Тех, кто отказывался, раздевали и принуждали к оральному половому акту.       Филимон сглотнул. Во рту снова появился тот самый кислый привкус, как в машине. Он потянулся за стаканом, но рука дрогнула, и он поставил его обратно, так и не сделав глотка. Алексей не повышал голос, и каждое его слово из-за этого ложилось особенно тяжело.       — Это не слухи и не анонимные посты. Родственники пострадавших подали заявления в прокуратуру. Есть показания и медицинские справки. Есть видео.       Мужчина слегка наклонился вперед. Филимон непроизвольно свел бедра, но, опомнившись, тут же разжал их. В паху тянуло тупо и неприятно, тело вспомнило тот болезненный удар.       — Я не собираюсь обсуждать, как эти курицы в сапогах оправдывают свои действия. Меня интересует другое. Если государственные структуры допускают такое и не несут за это ответственности, мы обязаны задать прямой вопрос: чьи взгляды они на самом деле отражают?       Алексей сцепил пальцы. Филимон почувствовал, как у него вспотели ладони. Он вытер их о штаны и вдруг заметил, что сидит, вжавшись в край кровати.       — Я прошу вас не о сочувствии. Я прошу о действиях. Делитесь этим видео и пишите обращения к нам, если вы тоже столкнулись с ситуацией, когда нарушили ваши права. Фиксируйте каждый случай. И помните, что молчание — это согласие. А согласие — это соучастие.       Резко выдохнув, Филимон глотнул, ощущая в горле ком. Кожа на затылке неприятно стянулась. Ему захотелось поставить этому видео лайк, и он сделал это.       — «Курицы в сапогах», — пробормотал он, улыбнувшись. — Хорошо сказал.       Палец завис над экраном. А может, и правда написать? Рассказать про то, что было сегодня. Он пролистал вниз и нашел ссылку на форму обратной связи. Все выглядело пугающе просто: несколько полей для текста и кнопка «Отправить».       Филимон медленно прокрутил страницу обратно. Он представил, что будет, если об этом узнают другие. Он знал, что Тамара очень разозлится и может влезть в судьбы тех, к кому не должна прикасаться без прямой воли Рода. А Ксюша…       «Наверное, после этого ей станет противно со мной общаться», — подумал он. — «Я бы на ее месте не захотел даже видеть меня».       Сбоку, всего на секунду, показалось лицо. Оно было бледным, слишком близким, с хищным и нечеловеческим вниманием.       Филимон вскочил, закричал и тут же потерял равновесие, неловко упав с кровати. Затылок больно ударился о пол. Часто задышав, он вслепую нащупал рукой запястье и проверил: браслет был на месте, узелок тоже был цел. Все было хорошо. Пока браслет на нем, эта рожаница не сможет ни увидеть его, ни подойти ближе.       Ему просто померещилось.       Но оставаться одному дома больше не хотелось. Филимон схватил телефон, открыл нужный чат и, не давая себе времени передумать, написал сообщение.       Ему не требовалось ехать в здание брачного агентства, чтобы попасть на ту сторону. Та печь вела к терему Плодородия, а это было слишком далеко от места, в которое он стремился попасть. Филимон прошел в ванную и открыл ящик под раковиной. Там, завернутая в плотную белую ткань, лежала чаша. Она была неглубокой, из светлого камня, с едва заметными трещинами по краю. Он не помнил, кто именно протянул ее ему тогда, только очередные белые волосы, тихий смех и ощущение, будто на него смотрят сквозь кожу. Внутри чаши были вырезаны тонкие борозды, напоминавшие пересеченные нити.       Он поставил чашу на край ванны и набрал воду. Когда уровень поднялся, Филимон опустил чашу, и поверхность тут же изменилась: отражение дрогнуло, поплыло, стало чужим. Как всегда — по ту сторону толщи на него смотрел парень с добрым лицом и искренней, чистой улыбкой. Он был скорее похож на послушника в храме, но никак не на самого Филимона.       Не произнеся ни имен, ни слов, он просто наклонился и коснулся воды ладонью. Холод прошелся по коже, как короткий вдох. Мир перевернулся без рывка и без боли. Филимон оказался по колено в прозрачной, неподвижной глади. Вода не была водой, она не текла и не колыхалась, а лишь удерживала его, как стекло. Предел — земли, где жили рожаницы, — отличался от Белояра выцветшим цветом неба, пепельно-серой землей и очень далеким горизонтом. Здесь не было тумана, что окружал терем Плодородия, не было запаха зерна и жизни — только чистая, почти звенящая тишина.       Рожаницы смерти не жили в одном доме и у них не было иерархии. Их редко можно было найти большими группами, но они всегда собирались для того, чтобы встретить его. Рожаницы смерти чаще всего находились в станах — небольших пристанищах, старых домах, каменных навесах и в пустых теремах без огня. Внутри у них не было уютно, почти не было мебели и украшений. Но в каждом стане Филимон находил следы от ножниц, вбитые крюки для хлыстов и чаши без воды, одну из которых подарили ему.       Этот стан отличался каменным ложем, широким, плоским и холодным на вид. Оно напоминало жертвенный алтарь. Вокруг начали появляться рожаницы. Они все стояли, светловолосые и бледнолицые и отстраненно спокойные. Бледные кобылицы смерти, рассекающие нить жизни, проводницы в иной мир. Вся их каста отличалась от рожаниц иного порядка.       Он разделся перед ними, распутно танцуя, изгибался, демонстрируя красивую спину, плоский живот и длинные, стройные ноги. Позволял их глазам скользить по себе обжигающим льдом. От их взглядов ему становилось холодно, и его бедра покрывались мурашками.       Рожаниц было много — слишком много для одного человека. Филимон столько раз их видел, но ни разу не запомнил ни одного лица. Он оказался перед ложем, к которому его подвели чужими ладонями.       «Сейчас меня положат на него», — подумал он отстраненно, не испытывая ничего.       Его тело всегда жило отдельно, само откликаясь на внешние импульсы, позволяя разуму раствориться и исчезнуть. Филимон хотел закрыть глаза в их объятиях и больше не открывать их.       В их объятиях смерти.       Его тело раскрылось перед ними, он готов был стать главным блюдом этой ночи, жертвенной овцой на алтаре для подношения божествам. И те с радостью бы приняли сладкий как мед дар этого вечно молодого тела.       Он всегда позволял им делать с ним все, что им хотелось: ласкать себя и истязать, отдавать и принимать. Он был единственным наложником тысячи императриц. Он не мог без этого жить, его тело ныло и изнемогало, чувствуя пустоту, когда он пытался прекратить. Не ощущая их прикосновений, он терял рассудок. С ними же реальность оставалась привычной и знакомой, ничего не требовалось менять. С ними он не боялся потерять причину своего существования.       Филимон был создан для ублажения. Эта мысль когда-то была вложена в него слишком глубоко.       Но сегодня почему-то разум не хотел растворяться. Он хмурился, чувствуя чужие тела слишком остро, особенно это зудящее трение, от которого ему хотелось избавиться. Перед глазами возникло лицо Аксинии. Она разделяла с ними роль рожаницы смерти, светлые волосы, мощные, разрывающие ткань, ножницы и длинные хлыст.       Аксиния не разделяла с ними только две вещи: у нее были ясные голубые глаза и она никогда не была с ним.       Филимон опомнился, осознавая, что не двигается. Рожаницы застыли над ним в ожидании, а он продолжал лежать. Холод камня передался его телу, и он задрожал. В уши ударила звенящая тишина этого места. Они все были перед ним, но он чувствовал пустоту. Такую, в которую их умертвляющая ласка больше не входила.       — Я не хочу.       До него донеслось их общее, нарастающее недовольство.       — Зачем ты тогда звал?       Но оно прекратилось, когда он резко встал, поднял одежду и прижал ее к себе, прикрывая наготу. Рожаницы отступили, отводя взгляды. Они не могли продолжить, просто не имели права. Род не позволял вредить людям.       Пустота давила на Филимона, он чувствовал растерянность и, впервые за долгое время, стыд — вызывающий холодный пот, тревогу и боль в животе. Ему хотелось поскорее вернуться домой, он оделся и пошел, в конце срываясь на бег.       Вернувшись обратно, Филимон схватил телефон и быстро позвонил. Впервые ему захотелось не прикосновений, а чего-то нового.       — Алло? — красивый голос прозвучал удивленно.       — Ксюша… — выдохнул он, сильно волнуясь, — Ксюша, привет. Я могу тебя кое о чем попросить?       — О чем же? — ответила она озадаченно.       — Ксюша, ты можешь покатать меня на машине?       — Что за странные желания у тебя посреди ночи? Когда?       — Сейчас. Пожалуйста, Ксюша, мы можем сделать это сейчас?       — Но сейчас три часа ночи.       — А… — Филимон быстро взглянул на часы. — Прости, я не подумал. Извини. Тогда…       Его голос вдруг сорвался, подвел, и он расплакался ей прямо в трубку.       — Филимон, что с тобой? — Аксиния звучала растерянно.       Он принялся растирать слезы со щек и глубоко вдохнул, чтобы поскорее успокоиться.       — Ничего… все хорошо. А ты можешь?..       — Ты хочешь прямо сейчас? — перебила его она. — Может, без машины, я просто к тебе приду?       — Я хочу на машине.       Он сам не знал почему, но мысль о закрытом салоне и дороге впереди казалась единственным, что удерживало его сейчас от окончательного распада.       — Сейчас приеду.       Филимон быстро переоделся в чистую одежду, накинул пуховик и, задержавшись у зеркала, вытащил с верхней полки свой платок на голову. Крепко завязал его, чтобы тот не смог слететь.       У Аксинии был Volvo S80 начала нулевых, серебристый и тяжелый, и Филимон не мог представить ее больше ни в какой другой машине, кроме этой. Он сел в салон, аккуратно хлопнув за собой дверью, но все равно получилось резковато.       — Привет, — сказал он, щелчком пристегиваясь.       В машине было тихо. Шум города теперь доносился до них приглушенно, словно через шумоподавляющие наушники.       — Привет, — отозвалась Аксиния.       Ее взгляд скользнул по нему, задерживаясь на его голове, но она быстро отвела его в сторону и выключила верхний свет. Теперь в машине стало еще и темно.       — Тепло? — взамен спросила она. — Или еще прибавить печку?       — Нормально, — ответил Филимон, снимая перчатки.       — Куда хочешь поехать?       Он пожал плечами.       — Мне равно. Я просто хочу покататься.       — Ну, поехали.       Вольво резко не разгонялась и шла ровно, без толчков, тяжело и уверенно, будто сама дорога под ней сглаживалась в единое полотно. Филимон бывал в ней редко, но каждый раз обязательно расслаблялся, позволяя себе забыть обо всем, что происходило в его жизни. В машине Ксюши ему не хотелось говорить, вольво сама располагала к тому, чтобы насладиться ее тишиной.       Ночью город сиял желтыми, белыми, красными и зелеными огнями. В Москве движение не прекращалось даже ночью. Филимон наблюдал за встречающими и провожающими их элитными комплексами, панельками старой застройки, сверкающими торговыми центрами, церквями, мостами и парками.       — Этот светофор всегда так долго держит красный, — сказала Аксиния.       Засмотревшись на улицу, Филимон ответил через какое-то время:       — Угу.       — Ты дрожишь.       Она сказала это не глядя, но Филимон, очнувшись, действительно заметил мандраж во всем теле. Странно, что самого холода он не чувствовал.       — Наверное.       — Если станет плохо, то скажи.       — А ты вообще ездишь ночью?       — Бывает. Ночью проще, потому что никто не мешается, — спокойно призналась Аксиния.       Между ними возникла пауза, немного долгая, потому что Филимон обдумывал, стоит ли ему озвучивать следующий вопрос. И все же решил:       — Я не мешаю?       — Нет.       Они снова замолчали надолго. Возбуждение от поездки сменилось усталостью. Филимон, уже чувствуя подступающую сонливость, теперь просто скользил по проносящимся улицам без мыслей.       — Ты можешь не говорить, если не хочешь, — вполголоса сказал он.       — Я и не говорю.       Когда они заехали в спальный район, Филимона привлекла внимание сверкающая вывеска магазина у дома с заманчивой припиской «круглосуточно».       — Можно мы заедем туда? — предложил он.       — Зачем? — не поняла Аксиния, все же поворачивая в сторону магазина.       Филимон дождался, когда она окончательно остановится прямо у порога.       — Я потом объясню.       Он исчез за дверью минимаркета минут на десять, а потом вышел, держа в руках прозрачную коробку. Прищурившись, Аксиния вдруг поняла, что это был торт. Филимон прошел мимо дверей, направляясь прямо к багажнику.       — Да зачем? — она вышла из машины. — Положи просто на заднее сиденье.       — Можно… в багажник? — ответил он, словно не услышав слова Аксинии. — Обязательно в багажник.       Нахмурившись, Аксиния подошла ближе и подняла дверцу, и Филимон аккуратно положил торт внутрь. Вздохнув, он улыбнулся ей одними уголками губ.       — Жалко, что не было белого. Только карамельный, с грецкими орехами.       — Домой? — догадалась она.       — Ага. Я что-то утомился.       Он помолчал.       — Ты же зайдешь на чай?       Аксиния закрыла багажник, обошла машину, на мгновение задержавшись, прикоснулась к ручке двери. Филимон видел, как ее взгляд заскользил по дому. Во всей высотке уже начинали загораться окна утренних пташек.       — Зайду.       Филимон так разволновался, что положил слишком много заварки в чайник, и чай получился очень крепким.       — Может, мне переделать? — предложил он.       — Не надо, просто добавлю побольше воды в чашку, — сказала Аксиния, взяв заварник до того, как Филимон налил ей, и наполнила свою чашку самостоятельно.       На кухне у него не было того самого уюта, присущего кухням, на которых часто готовят и проводят шумные вечера за ужином. Все буквально декларировало о том, что здесь не готовили: никаких тебе запекшихся кругов от сбежавшей воды на плите, ни брызг на шкафах у мойки, ни следов от пальцев на холодильнике там, где он должен открываться. Когда готовишь каждый день, твоя кухня неизбежно обрастает ящичками с приправами и лопатками с половником, в общем, всем тем, что всегда нужно иметь под рукой.       Кухня Филимона же была пустой.       — Разрежешь торт? — спросил он, подавая ей нож. — У меня получится криво.       — Давай.       Взяв его, она разделала торт на несколько равных частей, а затем пальцами собрала с граней крем и облизнула их.       — Вкусный крем. Кто делает?       — Я уже выкинул упаковку, — Филимон присел к пакету, который теперь считался мусорным, и заглянул внутрь. — Какая-то кондитерская фабрика в Подмосковье.       — Почему ты захотел купить торт? — спросила она.       — Не знаю.       Он пожал плечами, садясь напротив нее.       — Захотелось сладкого.       Попробовал чай и сморщился.       — Ну и гадость.       Аксиния легко улыбнулась.       — Отлей немного мне и разбавь водой.       Он так и сделал.       — Знаешь, ко мне приезжал Матвей.       — Матвей? — удивилась Аксиния. — Зачем?       — Я его пригласил, и он приехал.       — И что вы делали вместе?       — Смотрели шоу, ели, вздремнули, — Филимон улыбнулся. — Потом его забрала Тамара.       — Интересно, — Аксиния взяла вилку и отломила кусочек торта.       — Ага. Я не думал, что мы с ним найдем общий язык, но на самом деле Матя очень милый. Он только кажется изнеженным и ранимым, но, знаешь, со временем он полностью прогнет под себя Тамару.       — Мне тоже так показалось, — согласилась Аксиния. — Особенно после того, как она уже согласилась на ребенка.       — Я бы хотел дружить с Матей, — признался Филимон, отводя взгляд и чувствуя смущение.       — Попробуй.       Аксиния посмотрела на часы. Время показывало половину шестого утра. Филимон подумал, что она сейчас спохватится, встанет и начнет собираться, но она осталась сидеть. Зевнув, он облокотился о руку и прикрыл глаза.       — Можно, я просто посижу вот так?       — Лучше ложись в кровать, зачем спать за столом? — сказала Аксиния.       Филимон помолчал, не отвечая. Но затем спросил:       — Ты… пойдешь спать?       Он сделал паузу.       — Нам все равно завтра вместе на работу.       Вздохнув, Аксиния не ответила. Взяв телефон, она погрузилась в него. Филимон приоткрыл один глаз.       — Я сообщила Тамаре, что завтра мы приедем после обеда, — она бросила на него взгляд. — Тогда… помочь тебе загрузить посудомойку?       — Ага.       Проснувшись, они почти не разговаривали — оба чувствовали себя разбитыми. Аксиния решила расстелить себе в гостевой спальне, и Филимон не стал ничего говорить. Не позавтракав, умылись, оделись и поехали в агентство. Сидя в машине, Филимон чувствовал тупую усталость в плечах, у которой не мог найти причину.       Только войдя в здание, Аксиния нацепила на себя привычную маску уверенной в себе, слегка импульсивной женщины. Она улыбнулась Гордею и спросила, где Тамара.       — Наверху, — ответил Гордей, печатая в ноутбуке. — В последнее время она безвылазно сидит у себя в кабинете.       — Я поднимусь к ней, — бросила Аксиния, бросая на кресло свою сумку и верхнюю одежду.       Когда она ушла, Гордей поднял глаза и заметил Филимона, который аккуратно убирал пуховик Аксинии в гардероб и раздевался сам.       — Вы приехали вместе?       — Д-да, Ксюша забрала меня утром по дороге, нам было по пути.       — Вы же живете в разных сторонах, — Гордей поднял одну бровь.       — Я был не из дома, — хитро прищурившись, улыбнулся Филимон.       Выпрямившись, Гордей сложил руки на груди.       — Ксюша не забрала бы тебя от… леди.       Филимон напрягся от резких слов, но решил проигнорировать.       — Ты прав, — он взял с полки свой ноутбук и сел за стол в дальнем углу. — Ты же не против, если я здесь тоже поработаю?       — Нет, конечно, — ответил Гордей. — Ты уже закончил с темами для вечеринок?       — Мне осталось посчитать бюджет.       Открыв таблицы, Филимон еще раз пробежался по вкладкам. Внезапно у него появилось вдохновение, и он решил заменить несколько тем другими.       — Гордей, скажи, а Демьян оставил после себя списки соединившихся пар?       — Да, он временно передал все дела мне. Что тебя интересует?       — Мне нужен список тех, в чьи совместные интересы входит выпечка, вкусная еда, готовка, поход по ресторанам и что-то типа того. Можешь мне прислать?       Гордей удивленно скосил в его сторону.       — Да, могу выгрузить. Сейчас…       Он минут пять молча клацал по клавиатуре.       — Отправил тебе XML-файл.       — Их же невозможно читать, — чуть ли не захныкал Филимон.       — Просто загрузи его в нашу систему, только в свой спейс, где ты работы ведешь.       — Как это сделать? Ты можешь мне помочь?       — Я же показывал тебе уже… Ладно, сейчас.       Поднявшись, Гордей дошел до него, сел рядом и забрал у него ноутбук. Филимон откинулся на стуле. Что-то было не так с сегодняшним днем, хотя он ничем не отличался от вчерашнего. Погода за окном была такая же. И сам Филимон… Все было на своих местах, и от этого становилось странно, словно он сам оказался где-то не там.       — Готово, — сказал Гордей.       Он вдруг присмотрелся к лицу Филимона и нахмурился.       — Что у тебя на лице? Кто это сделал?       — Да так, — Филимон коснулся разбитой губы и синяка на щеке. — Просто ударился.       Аксиния постучалась в дверь, и не дождавшись ответа, вошла внутрь. Тамара сидела у окна, боком к ней, и разбирала клубки с нитями. Подойдя ближе, Аксиния заметила, что вся столешница была завалена листами с набросками узора. Он был везде нарисован с преобладающим оранжево-желтым цветом, но все же сама картинка каждый раз отличалась. Однако пока орнамент не был нанесен на само полотно, Аксиния не могла распознать судьбу.       — Как успехи? — спросила она.       — Неважно, — обреченно вздохнув, ответила Тамара. — Я уже на грани. И нити не те, и рисунок не тот. Все не то, Ксюша. Я уже потихоньку начинаю паниковать.       — Время еще есть.       — Да, но с каждым днем его становится меньше.       — Ты успеешь.       Выругавшись, Тамара встала со стула и вытащила из кармана пачку сигарет, собираясь уже выйти из кабинета и направиться на улицу.       — Подожди, — позвала Аксиния. — Перед тем, как ты выйдешь… мы можем взглянуть на один гобелен?       Тамара посмотрела на нее с недоумением. Вытащив из ящика стола ключ, она кивнула в сторону другой двери. Сделала несколько оборотов в замке.       — Я не переносила его гобелен из Арты, — сказала она, исчезая в темноте.       Аксиния последовала за ней. В гобеленной комнате обстановка не менялась: было также пыльно и холодно. Нужный им гобелен стоял в глубине, закрытый очень плотной тканью. Сняв ее, Тамара не сдержала удивленного возгласа.       — Вот уж где не ждали. Не прошло и… сколько? Сто шестнадцати лет? Или ста двадцати?       Аксиния кивнула. Лишние нити гобелена ослабли, некоторые стали отходить, под ними уже ясно начал проступать другой рисунок. Его узор становился узнаваемым, и Аксиния даже смогла разобрать некоторые фрагменты изначальной судьбы Филимона.       — Как же она его разрушила, я до сих пор не могу это полностью осознать, — призналась Тамара.       — Он сказал, что виделся с Матвеем. А теперь это.       Тамара перевела на нее странный взгляд, но ничего не сказала.       — Давай отложим это до следующей недели. У меня сейчас есть одно неотложное дело.       Она вышла, оставив Аксинию одну с гобеленом. Коснувшись нитей, Аксиния провела по ним рукой.       — Как бы хотела я просто срезать эти ужасные наросты, которые вшили в твою судьбу словно опухоли. Жаль, что при этом ты можешь сойти с ума, — прошептала она.