Прошлой ночью в Порт-Анджелесе

      Я выскользнула из объятий Эдварда еще до рассвета, осторожно, стараясь не потревожить его сон. Не хотела, чтобы нас застукала медсестра во время утреннего обхода, не из страха перед выговором, а потому что это было только наше время. Несколько украденных часов тишины были по-особенному ценны.       Эдвард спал безмятежно, будто ребенок, уставший от боли и лекарств, едва прижимая меня к себе ослабевшей рукой. Его пальцы были снова холодными, почти прозрачными под светом лампы, оставленной включённой в углу палаты. Дыхание оставалось тяжелым под кислородной маской, грудная клетка поднималась с трудом, но он жил. Он был здесь, рядом со мной. Пока еще.       Я задержалась на мгновение, сидя на краешке кровати, не в силах оторвать взгляд от его лица. Под бледной кожей проступали синеватые тени, веки дрожали во сне. Может быть, Эдвард видел какой-то сон? Может быть, обо мне, о нас. О том, что мы где-то далеко от больничных стен, вампиров, где-то рядом с океаном и просто счастливы…       Его сердце ровно билось в его груди, будто организм держался за жизнь из последних сил. А моё сжималось от боли, страха и бессилия. Смотреть на него такого беспомощного, почти сломанного было пыткой. Мне хотелось забрать его боль, хоть каплю. Было трудно осознавать, что именно я и моя кровь были причиной такого состояния.       Но всё, что я могла сделать в этот момент, это быть рядом. Прятаться в утренней темноте, крадя минуты у жестокой судьбы.       Эдвард спал и не знал, что это наш с ним последний день. Мне так хочется, чтобы он не видел нашу смерть, чтобы последний миг его жизни был наполнен миром и забвением, а не страхом и болью.       Нежно проведя пальцами по его холодной коже, я пытаясь запомнить каждую линию, каждую черточку, которую не захватит время. В душе была тихая, но неутолимая боль и осознание, что этот момент больше не повторится.       — Я вернусь, — прошептала я, стараясь звучать уверенно, хотя сердце рвалось на части. — Мне просто нужно увидеть остальных…       Я медленно направилась к двери, постоянно оглядываясь. Рука тряслась, когда я взяла в охапку его толстовку — единственную вещь, которая могла согреть меня. Вытерла слёзы рукавом, пытаясь скрыть дрожь и боль.       Осторожно прикрыв за собой дверь, вышла из палаты, ощущая, как пустота и безысходность медленно заполняют коридор.       Неподалёку всё ещё сидела Розали, будто дежурный ангел у входа в потусторонний мир. Она изображала сон, но я знала, вампирша слышала каждое движение, каждое дыхание. Рядом, словно исполин, возвышался Эммет — неподвижный, огромный, почти нереальный. Свет из окна падал на его лицо, и на миг мне показалось, будто он статуя, высеченная из мрамора.       — Доброе утро, малышка Джесс, — первым заговорил Эммет, чуть склонив голову и улыбнувшись своей мягкой, почти человеческой улыбкой.       Розали тут же распахнула глаза, в её взгляде мелькнуло что-то острое, настороженное.       — Как Эдвард? — спросила тихо блондинка, но в её голосе звенело напряжение.       — Всё ещё дышит, — выдохнула я. — Может, и не стоило бы… — слова застряли где-то в горле, и я поспешно добавила: — Я… не это имела в виду.       — Мы поняли, — мрачно отозвалась Розали, поднявшись. Её волосы вспыхнули в утреннем свете, будто золото, но в глазах была сталь. — Карлайл нам всё рассказал.       — Мне нужно поговорить с ним, — прошептала я, стараясь не встречаться с её взглядом, в котором было так много сочувствия.       — Он в больнице, — кивнула она. — Заступил на дежурство. Я проведу тебя, а Эммет останется тут. На всякий случай.       Эммет лишь коротко кивнул, и я заметила, как его рука на мгновение легла на косяк двери, словно общение, что Эдвард будет под надежной защитой.       Мы молча шли по длинным коридорам. Стены дышали стерильной прохладой, тусклые лампы гудели над головой, а шаги отдавались в пустоте гулким эхом. Где-то вдали пищал монитор, и от этого звука сердце неприятно сжималось.       — Никому не пожелала бы вечной жизни, — сказала Розали после долгой паузы. — Но в вашем случае… это бы всё упростило. Сама не верю, что говорю всё это тебе.       Я улыбнулась грустно, не поднимая глаз.       — Тогда мне было бы навечно десять, — произнесла я. — И я была бы как Клодия.       — Клодии было пять, — напомнила Хейл.       — От этого не легче, — выдохнула я.       Розали не ответила. Только её шаги зазвучали чуть громче, отдаваясь в пустом коридоре глухим эхом. Я видела, как плечи блондинки слегка напряглись, пальцы сжались в кулаки от бессилия. В её движениях было столько сдержанной ярости, что воздух между нами, казалось, стал гуще.       Я чувствовала, как холод от стен больницы будто вползал под кожу, как что-то живое. Он проникал в кости, в мысли, в дыхание. Белый свет люминесцентных ламп казался ослепительно жестоким, чуждым, он не щадил ни одного из нас. Он освещал каждую трещину на стенах, каждую тень под глазами, каждую скрытую дрожь. И от этого всё вокруг становилось слишком реальным, слишком хрупким — и именно поэтому нестерпимо больным.       Сейчас я желала только одного — чтобы всё наконец закончилось.       Неважно как: тишиной, вспышкой, последним ударом сердца. Чтобы время оборвалось, как порванная нить, и перестало мучить нас своим медленным, вязким течением. Лишь бы эта бесконечная боль, тревога и ожидание конца ушли. Лишь бы я больше не видела, как угасают те, кто дорог мне, не в силах что-то изменить.       Я слишком долго держалась за надежду, что не заметила, как осталась только её пустая оболочка. Я просто хотела покоя. Хотела, чтобы больше не нужно было быть сильной. Чтобы можно было перестать притворяться, что я справляюсь.       Мы остановились у тяжелой двери кабинета Карлайла. Она возвышалась передо мной, как вход в другое измерение, в которое я боялась заходить, потому что знала: за ней нет ничего, что могло бы вернуть прежний мир. Розали, не говоря ни слова, повернулась и ушла, и её удаляющиеся шаги растворились в гулкой тишине коридора. Я осталась один на один со своей болью.       Я вошла без стука.       Тяжёлая дверь закрылась за мной почти бесшумно, но этот звук резанул по натянутым нервам, заставив вздрогнуть.       Кабинет был безупречно стерильным и безжизненным, как и вся больница. Здесь царил особый порядок — размеренный, словно ритуальный. Каждая вещь была на своем месте, словно отражая характер своего владельца.       Карлайл Каллен стоял у окна спиной ко мне. Первые солнечные лучи скользили по верхушкам деревьев, окрашивая их в мягкие янтарные оттенки. Этот свет казался волшебным — слишком тёплым для обычной холодной жизни, слишком ярким для мира за больничной дверью.       — Джессика, — произнёс доктор Каллен, всё ещё не оборачиваясь. Он знал, что я приду, мы вчера об этом говорили.       Я открыла рот, чтобы ответить, но слова, которые казались такими важными, рассыпались, как стекло. Вместо них вырвался сдавленный звук — смесь вздоха и стона, отразивший мою усталость и бессилие.       Мужчина обернулся. На его лице, вечно молодом, но одновременно невероятно древнем, лежала та же тень отчаяния, что и на моём. Усталость здесь была не следствием ночей без сна, а сотней лет борьбы, тысяч решений, которые он принимал, и из которых слишком мало заканчивались победой. Он был врачом, отцом, лидером своего клана. И сейчас все эти роли сталкивались в нем с невозможностью спасти сына, чья жизнь меркла быстрее, чем рассвет за окном.       — Он не сдаётся, — тихо сказала я, понимая, что отвечаю не на вопрос, а на мольбу, которую он так и не позволил себе произнести. — Его тело борется до конца.       Карлайл отошёл от окна. Его шаг был уверенным, но тяжёлым. Доктор Каллен подошёл к столу и провёл пальцами по стопке журналов. Это был, скорее всего, его привычный жест, помогавший ему сохранять контроль над ситуацией.       Его взгляд остановился на мне. В золотых глазах я увидела не вампира или врача, а отца. Того, кто утратил слишком много, чтобы вновь пережить потерю. Того, кто нес бремя вины, удивительно похожее на мое.       — Ты — тот якорь, который не дает ему уплыть, — сказал Карлайл тихо. — В прошлый раз его не было, и медицина шагнула далеко за сто лет… У вас есть шанс.       Шанс? В который никто по-настоящему не верит.       — Якорь, который тянет его на дно! — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела остановиться. Голос дрогнул, стал хриплым, ломким. — Это из-за меня он здесь! Из-за моей крови, моей любви! Я его смерть, Карлайл, а не спасение!       Он не стал спорить. Не стал отрицать или убеждать — это было бы жестоко. Карлайл просто смотрел на меня с такой глубокой эмпатией, что это разрывало меня изнутри. Когда я сжалась под тяжестью собственного крика, мужчина подошёл ближе.       Карлайл притянул меня к себе, обняв так, как обнимают человека, который вот-вот упадет. Его сильные руки держали меня, будто я могла рассыпаться. Мои горячие, соленые слезы оставляли следы на его белоснежном халате, похожие на расплывающиеся чернила. Он не вытирал их, просто держал меня, пока весь мир вокруг не перестал сотрясаться от моих рыданий.       Когда дыхание наконец выровнялось, а всхлипы прекратились, Карлайл медленно ослабил объятия и мягко отпустил меня, словно опасался, что резкое движение снова может вернуть мою неожиданную истерику.       — Ты в порядке, Джессика? — спросил он тихо, словно боялся ранить.       Я горько усмехнулась, вытирая влажные следы под глазами. Слова дались тяжело, но были слишком честными, чтобы прятать их.       — Вы же знаете, что нет. И вряд ли уже когда-нибудь буду… — голос сорвался, но я заставила себя продолжить. — Но мы здесь не для этого. Вы хотели взять мою кровь… на всякий случай.       Карлайл кивнул.       Его движения были точными, как у врача со стажем, привыкшего спасать жизни. Он подошёл к шкафу, достал стерильный набор: жгут, вату, пробирки, шприц в вакуумной упаковке. Все эти предметы выглядели слишком реальными на фоне катастрофы, разрывающей мою душу.       Жгут на руке скрипел оглушительно громко. Я отвернулась и уставилась на полку с медицинскими книгами. Холод спирта прожёг кожу, затем последовал лёгкий укол. Я почувствовала, как что-то тёплое и родное движется наружу, а в пробирку побежала тёмно-алая струйка.       Это была не просто кровь — это была сгусток боли, вины и отчаянной надежды. Всё, что я не могла выразить словами, теперь измеряли в миллилитрах. И, наблюдая за этим, я не могла отделаться от мысли, что вместе с кровью уходит часть меня — та, которая еще могла дышать без страха.       Когда пробирка наполнилась, Карлайл аккуратно извлёк иглу и прижал вату к крошечной ранке. Его прикосновение было профессиональным, выверенным, почти машинальным — тем, что слишком давно стало частью его сущности. Он не позволял себе ни мягкости, ни дрожи руки, только точность.       — Всё, — произнёс он тихо. — Я очень надеюсь, что она не пригодится. Нам не нужна война.       Я кивнула. Эти слова прозвучали куда тяжелее, чем любой диагноз. Как молитва и приговор одновременно.       Доктор Каллен встал и направился к небольшому холодильнику в углу. В нём хранились лекарства, растворы и препараты для спасения жизней. Дверца тихо открылась, выпуская холодный пар. Карлайл поставил пробирку на верхнюю полку рядом с ампулами и флаконами.       Алая капля нашей с Эдвардом судьбы затерялась среди бутылочек с физиологическим раствором, словно пыталась стать частью безликого порядка, к которому не принадлежала. Но даже отсюда я видела: она светилась предательством громче любой сирены. Карлайл закрыл холодильник и обернулся ко мне. Я всё ещё сидела, прижимая вату к сгибу локтя, уже пропитанную моей кровью.       — Аро уже в пути, — сказал он негромко.       Имя упало между нами камнем. Едким, холодным, почти слышимым. Аро. Король вампиров. Тот, чья улыбка могла стать смертным приговором, а любопытство — опаснее голода. Его решения были окончательными, как сама смерть.       Голос Карлайла стал жёстче, но в глазах сквозила тревога. Они были полны беспокойства человека, который знает: он сделал всё возможное, но этого может быть недостаточно.       — Тебе больше нельзя здесь оставаться, Джессика. Я запрещаю как врач, — продолжил доктор Каллен чуть мягче, словно боялся давить слишком сильно. — Ты на пределе. Попытайся отдохнуть. Хотя бы немного.       «Отдохнуть». Слово отозвалось внутри сухим, болезненным хохотом.       Как можно отдыхать, когда твоя собственная кровь, твоя последняя отчаянная надежда, холодеет в металлическом саркофаге? Когда твой жених умирает за стенами больницы Форкса? Твои подруги где-то в бегах? Когда к вам летит верховный судья, который может решить, что ваша жизнь ничего не стоит? Отдых? Разве можно спать, когда смерть уже положила ладонь на ручку двери?       Но я не возражала. Сил не было. Да и спорить было бесполезно, Карлайл заметил не только мою боль, но и то, что я подошла к опасной черте своих физических сил.       Я молча кивнула и медленно поднялась. Ноги подо мной подгибались, будто я возвращалась в тело после долгого падения.       Карлайл подхватил меня под руку, словно сомневался, выдержу ли я сама собственный вес. Его пальцы были холодными, но в их холоде чувствовалась забота.       — Я могу проводить тебя… — тихо предложил он. — Или попрошу Розали с Эмметом отвезти домой.       Мысль о Розали, её холодной отстранённости, непробиваемой резкости вызвала во мне странную смесь благодарности и ужаса. Эммет… Он бы попытался шутить, чтобы разрядить обстановку, но от этого я бы, возможно, сломалась ещё сильнее.       — Нет, — покачала я головой. — Я доеду. Обещаю лечь спать.       Он посмотрел на меня грустным взглядом, каким смотрят на тех, кто не может выполнить обещанное, но старается изо всех сил. Затем Карлайл вложил что-то мне в руку.       Я опустила глаза и увидела маленький тёмный пузырёк с белой этикеткой.       — Что это? — удивлённо спросила я, пальцами осторожно поворачивая стекло.       Карлайл выпрямился, и в его голос вернулась профессиональная твёрдость врача:       — Снотворное. Тебе нужно выспаться.       Я замерла, глядя на пузырёк, словно он был чем-то опасным, как оружие или ключ от чего-то, к чему я не готова.       — Я думаю, что твоему телу необходим сон, — мягко ответил он. — И если ты не поможешь ему, оно сломается раньше, чем ты доберёшься до кровати.       Он говорил без упрёка, только констатируя факт. Я знала, что отец Эдварда прав. Каждая клетка организма кричала о перегрузе, о боли, о бессонных ночах, которые уже слились в одну бесконечную.       Но сон казался чем-то запретным. Я боялась, что окунусь в пучину собственных кошмаров.       Карлайл, словно прочитав мысль, положил ладонь мне на плечо.       — Ты не поможешь ему и себе, если рухнешь, — тихо сказал он. — Сон не изменит ситуацию… но даст тебе силы встретить её.       Эти слова на секунду пробили броню паники. Я едва заметно кивнула потому, что уже не было сил спорить.       — Спасибо, — выдохнула я, сжимая пузырёк, будто он был спасательным кругом, хотя в действительности я боялась его больше всего.       — Позвони, как только доберёшься, — добавил Карлайл. — И… пожалуйста, не задерживайся по дороге.       В его голосе впервые за день я услышала больше, чем заботу врача. В нем звучало искреннее переживание, как за близкого человека, за члена семьи.       Я осторожно выдернула свою руку из его поддержки и кивнула, будто готова идти. На самом деле чувствовала себя, как человек, который делает шаг в темноту, не зная, есть ли там пол.       Когда я проходила мимо холодильника, пальцы сами собой коснулись металла. Он был ледяным, как прикосновение к мраморному надгробию. Где-то там, за тонкой дверцей, в искусственном холоде, лежало сердце нашего последнего шанса.       И нашего величайшего предательства. Часы тикали. Аро приближался.

***

      Не помню, как доехала домой. В памяти осталась только дорога, холодное сиденье под собой и ощущение пустоты внутри. Когда я вышла из машины, меня окутал теплый, плотный воздух, пахнущий свежескошенной газонной травой, дождем и вчерашним вечерним барбекю у соседей. Этот мир казался таким прочным, таким незыблемым, что больница с её стерильным холодом, запахом лекарств и смерти казалась кошмарным сном, из которого я, наконец, выбралась.       Дверь была не заперта. Я замерла на пороге, чувствуя странное облегчение и странный страх одновременно.       — Это я! — крикнула я, стараясь звучать бодро, хотя голос предательски дрожал. Он прозвучал слишком ярко, слишком неестественно.       Из гостиной донесся гул телевизора и знакомый гомон. Навстречу вышла мама, вытирая руки о фартук. Её лицо мгновенно озарилось улыбкой, но почти сразу же на нём появилась тревожная морщинка.       — Джесс! Мы тебя ждали! — произнесла она, в глазах читалась смесь радости и беспокойства. — Ты бледная, дочка. Как Эдвард?       Я слабо улыбнулась, едва поднимая уголки губ:       — Пришёл в себя. Поэтому я заночевала там. Мы немного поговорили. Простите, что не позвонила.       Мама кивнула, словно осознавая, что звонок был невозможен из-за какой-то невидимой, но непреодолимой силы.       — Доктор Каллен звонил нам, сказал, где ты, — добавила она, и я почувствовала, как внутри меня расплавляется часть напряжения, которое держало меня в постоянной готовности к трагедии. Я рада, что Карлайл подумал о такой мелочи, как сообщить родителям, что я все еще жива.       Она обняла меня. В её объятиях пахло корицей, свежестью стирального порошка, привычным детством и безопасностью — всем тем, что казалось вечным, пока не началась эта сумасшедшая череда событий. Я прижалась к её плечу, закрыла глаза и на секунду позволила себе быть просто маленькой Джессикой, без забот, без ужаса и без крови на руках.       — Иди, поешь чего-нибудь, — похлопала она меня по спине. — Как раз собираемся обедать. Ждали тебя. Папа привёз Мегги.       В гостиной папа дремал в кресле перед телевизором, на котором шла какая-то игра. Его лицо было осунувшимся после болезни, но когда он поднял глаза, взгляд был внимательный, полный тихой заботы и понимания, словно он знал больше, чем позволялось говорить вслух.       — А, Джессика вернулась, — улыбнулся он сонно, слегка сжав губы. — Как твой молодой человек?       — Держится, — ответила я, и это была чистая правда. — А ты?       — Тоже держусь.       На полу, среди рассыпанных подушек, сидел Джонатан, играя с собакой. Услышав мой ответ, он расплылся в улыбке и, не поднимаясь, крикнул:       — Привет, зануда!       Его обычная дерзость казалась мне сегодня какой-то невероятно милой и безобидной. И я была благодарна, что кто-то в этом доме оставался прежним, что хоть кто-то создавал ощущение мира, в котором не всё держится на лезвии ножа.       Я позволила себе маленькую улыбку. На миг мир снова показался настоящим.       Но самый пронзительный взгляд ждал меня на кухне. Бабушка сидела за столом, лениво и медленно нарезая лук-порей, помогая маме с обедом. Её глаза — глубокие и мудрые, с сетью морщин, как на карте прожитых лет, проникли в самую суть моей души.       Она смотрела, не задавая вопросов и не требуя объяснений. В её взгляде читалось тихое, безмолвное знание, проникающее глубже любых слов. Мэгги могла видеть мои тени так же, как это делал Карлайл, и этим её взгляд был почти болезненно знакомым. Она понимала, что за улыбкой и спокойствием скрывается буря, и принимала это.       Когда вся семья села за стол, мама положила мне пасту с сыром. Я ела механически, чувствуя, как ком застрял в горле. Слушала, как папа ворчит на политиков в новостях, как Джонатан рассказывает истории про колледж, как мама и бабушка обсуждают планы на ремонт ванной и последнее собрание клуба книголюбов.       Мы не говорили о папиной болезни, о моей сорванной свадьбе, о том, что Эдвард висит между жизнью и смертью. Это была частичка обычной жизни, шумная, немного хаотичная, наполненная мелкими заботами и любовью. И я сидела среди них, как шпион из другого измерения. Каждая их улыбка, каждый смех отдавались во мне глухой болью. Я ловила эти моменты, словно фотографии, стараясь запечатлеть их в памяти навсегда. Потому что знала — я пришла сюда, чтобы попрощаться.       — Тебе нужно лечь спать, солнышко, — мягко сказала мама, забирая у меня почти полную тарелку. — Ты еле держишься.       Я кивнула, не в силах говорить. Моё тело и разум были измотаны, но сердце всё ещё рвалось наружу, не находя себе выхода.       Перед тем как подняться в свою комнату, я подошла к бабушке и поцеловала её в морщинистую щеку.       — Всё будет хорошо, Ба, — прошептала я, сама не зная, кого пытаюсь обмануть.       Она положила свою тёплую, узловатую руку на мою.       — Сердце моё с тобой, девочка, — тихо сказала она, и её слова были как мягкая броня. — Неси свой крест. Ты сильнее, чем думаешь.       И в этот момент, стоя на кухне с её ладонью на своей, я впервые почувствовала, что, возможно, смогу выдержать ещё один день. Впереди меня ждали страхи и боль, которые невозможно было заглушить шумом повседневной жизни. Но даже в этом мраке я видела маленький лучик заботы.       Я поднялась по лестнице в свою старую комнату, где на стенах все еще висели постеры с группами, которые я уже давно не слушала, а на полке пылились школьные трофеи, покрытые тонким слоем пыли. Закрыв дверь, я прижалась лбом к прохладной деревянной поверхности, ощущая под собой каждую бороздку и трещинку старой древесины. Из-за неё доносился приглушённый, уютный гул голосов моей семьи — смех, разговоры, лёгкий шум посуды. Мой последний оплот нормальности.

***

      Я попыталась уснуть, но дремота не приносила покоя. Она была беспокойной и прерывистой, словно кто-то тыкал в меня раскалённой спицей каждый раз, когда я начинала проваливаться в забытьё. Таблетки остались лежать в кармане толстовки Эдварда. Сердце колотилось в груди, мысли скачками цеплялись за воспоминания и страхи, вытаскивая наружу всё, что я старалась спрятать.       Мысль о серфинге возникла внезапно, как глубокая, почти физиологическая потребность. Тоска по океану стала почти невыносимой. Его бескрайние, холодные воды всегда приносили утешение. Там можно было раствориться, забыться, отпустить боль, страх и вину. Сегодня мне нужно было, чтобы он смыл всё.       Я быстро приняла душ, не думая о горячей воде или запахе мыла. Переоделась в худи и шорты, оставив за спиной тепло дома и запахи безопасности, и пошла к гаражу.       — Я возьму доску, — сказала я, проходя мимо кухни, стараясь придать голосу уверенность, которой в груди почти не оставалось. — Мне нужно в воду.       Мама резко подняла голову, ее глаза расширились.       — Джессика, ты поедешь одна? Сейчас? В такую погоду? Это безумие!       Но папа уже поднимался с кресла. Его лицо было бледным, но в его взгляде сквозила решимость, не терпящая возражений.       — Я отвезу тебя, — проговорил он, и в его голосе не было сомнения.       — Бенджамин, нет! — мама встала между нами, её руки чуть дрожали. — Ты нездоров. А она… Она не в себе. Это опасно для вас обоих!       В эту секунду я ощутила, как мир сжимается вокруг меня. Мама видела только внешние риски, папа — мои внутренние страхи. И я понимала: ни одна тревога, ни один страх, ни одна буря дома или в океане не изменят того, что мне нужно было сейчас. Мне нужно было уйти в воду, в холод, в бескрайние волны, которые могли смыть хоть часть всей этой боли.       — Именно поэтому я и поеду, — произнес папа не терпящим возражений тоном, что мама отступила на шаг. Его голос был спокоен, но в нем сквозила непоколебимая решимость. — Обещаю, что не полезу в воду. Не могу тут сидеть, мне тоже нужно развеяться.       — Она вся в тебя, — мама прикусила губу, но не стала возражать.       Отец посмотрел на меня, и в его взгляде не было упрёка. Только понимание. Он не спрашивал, зачем мне это нужно, просто видел: иначе я сломаюсь. Я ловила каждый миг его молчаливого согласия, словно за ним прятался свет маяка.       Мы поехали на пляж, где ветер был еще сильнее, а вода свинцовой и грозной. Машина шла по песчаной дороге, и каждый удар колёс о неровности казался символическим напоминанием о жизни — неровной, колкой, но продолжающейся. Папа припарковался на самом краю дороги, у дюн, и не заглушил мотор, оставив печку работать. Вдруг воспоминания о прошлой поездке на пляж с Эдвардом всплыли в голове. Они были слишком личными и болезненными. Но я быстро прогнала их. Сейчас не время думать об этом.       — Я буду здесь, — сказал папа, прислоняясь к машине. — Посмотрю на тебя, малышка.       Я кивнула. Комок в горле мешал говорить, поэтому просто я натянуто улыбнулась. Вынула свою старую доску из багажника. На ее поверхности были царапины и вмятины. Каждая трещина, каждый след напоминали о прошлом, о жизни, которую я прожила. Следы существования.       Перед тем как пойти к воде, я обернулась. Папа стоял, прислонившись к дверце машины, его фигура казалась усталой, но взгляд был ясным, внимательным, и это ощущение защищённости было почти физическим. Я помахала ему рукой, и он ответил тем же.       Я шагнула в воду. Ледяная волна обрушилась на меня, выбив дыхание, но в этом ударе было что-то странное, очищающее. Я почувствовала, как каждый мускул приходит в движение, как боль на мгновение отступает, смещаясь на физический шок. Я вышла за линию прибоя, улеглась на доску и позволила волнам убаюкивать меня, напевая колыбельную морского безумия. Солёные брызги на губах были на вкус как слезы — острые, настоящие, живые.       Я оглянулась на берег. На фоне пустоши пляжа виднелись машина и отец — крошечная точка и маяк в бушующем море отчаяния. Меня охватило чувство одиночества, но в тот же момент я поняла, что не одна.       Закрыв глаза, всего на минуту позволила морю нести себя. Всего на одну минуту я хотела забыть о вампирах, о смерти, о обо всем... Я просто хотела быть дочерью своего отца, быть защищённой, маленькой и уязвимой, как в детстве, когда мир казался безопасным. Где он гордился бы мной, когда я впервые встала на доску.       И в этот миг, когда океан нёс меня на своих холодных руках, я позволила себе почувствовать, что могу дышать.       Я поднялась на ноги, волны перекатывались подо мной, и осознание собственной силы накрыло меня странным теплом. Мне не нужно было спасать Эдварда в одиночку; я знала, что Карлайл и остальная семья, делают всё возможное. Но я могла держать якорь надежды, не давая отчаянию поглотить нас окончательно.       И всё же, когда я повернулась к берегу, чтобы вернуться к машине, холод пробрался до костей. Океан, который только что дарил облегчение, теперь напоминал о невозможности спрятаться. Буря над головой стала громче, ветер завывал в дюнах, и каждый шаг к берегу был как шаг обратно в реальность, где на меня ждал суд и решения, которые могли изменить всё.       Но я шла. И шла с тем единственным знанием, которое могло поддерживать меня: что даже в буре есть момент, когда можно дышать. И что пока я дышу — есть надежда.       Я устало подошла к берегу, волны всё ещё бились о ноги, холод цеплялся к телу, но внутри меня что-то изменилось — маленькая искра спокойствия и решимости. Машина была всё так же крошечной точкой на пустынном пляже, а папа всё так же стоял, прислонившись к дверце. Его взгляд следил за каждым моим движением, но я заметила что-то новое: во взгляде скрывалась тяжёлая, почти осязаемая тревога, и при этом понимание, которое он не мог или не хотел озвучить.       — Всё в порядке? — спросил он, когда я подошла ближе, но голос был ровный, почти спокойный.       Я кивнула и попыталась улыбнуться: — Да… Мне просто нужно было немного… — слова застряли в горле. «Забыться», хотела сказать, но не смогла.       Он не спешил отвечать. Его взгляд скользнул по моему лицу, улавливая каждую тень усталости, каждое сбивчивое дыхание, каждую попытку скрыть свои чувства. Он всё понял.       — Джесс, — сказал он тихо, почти шёпотом, — ты носишь слишком много. Больше, чем должна.       Я вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается:       — Я справляюсь.       — Нет, — сказал он, не отводя взгляда. — Ты не справляешься. И ты знаешь это. Но… — он на мгновение замолчал, словно выбирая слова, — ты не одна.       Я замерла. Его тон, его взгляд — всё указывало на то, что он знает не только о моих страданиях, но и о тех событиях, которые я пыталась держать в секрете. О пробирке о всей той тьме, что висела над нами. Он не произнёс ни слова, но я почувствовала, что он всё понял.       — Папа… — начала я тихо, — я…       Он молча кивнул, словно этот жест заменял все слова, которые тот не мог произнести. Затем подошел ближе и положил руку мне на плечо.       — Я всегда буду рядом, малышка. Даже если тебе кажется, что ты несёшь это в одиночку.       Я посмотрела на него и впервые за долгое время почувствовала, что можно немного отпустить напряжение.Он, как и Карлайл, не старался меня жалеть или уговаривать. Он просто был рядом.       — Ладно, — выдохнула я, — пора возвращаться домой. Мама будет волноваться.       Он кивнул и отступил, садясь за руль машины. Я села следом, мотор мягко урчал, и воздух внутри салона был густым от солёного ветра и непроговоренных мыслей.       В салоне пахло солёным ветром и остатками воды на моей одежде, а печка мягко урчала, согревая холодные руки. Когда машина выехала с дюны, ветер казался чуть слабее, но его голос всё ещё гудел в ушах, как напоминание о том, что волны за нами.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — осторожно спросил папа, не сводя глаз с дороги, но прикосновение к моей руке было мягким, почти нежным.       — Да, — выдохнула я и закрыла глаза на миг. — Мне просто нужно было… выдохнуть. Спасибо, что поехал со мной.       Папа кивнул, и тишина между нами обрела вес, наполнившись невысказанными словами. Он знал. Он понимал больше, чем говорил. Я это чувствовала — в каждом вздохе, в каждом замедленном биении его сердца.       Дорога назад была длинной, лампы уличного освещения мелькали за окном, как мерцающие точки в темноте, как только машина въехала в Форкс. Я прижалась к спинке сиденья, руки ещё дрожали от холода воды, но внутри было спокойно. В голове крутились образы волн, вспышки воспоминаний о пляже, об Эдварде, о Карлайлe, Деметрии, о видениях Элис и пробирке с кровью — все они медленно сходили на нет, как разводы соли на доске для серфинга.       Когда мы подъехали к дому, свет в окнах мягко сиял золотистым — это знак, что нас ждут. Папа остановил машину, выключил мотор и печку. Ночная тишина окутала нас, и в этой тишине я чувствовала себя в безопасности.       — Давай зайдём, — тихо сказал он, открывая дверь передо мной.       Папа наклонился, чтобы закрыть за нами дверь. Наши взгляды пересеклись. В его глазах читалась усталость, но вместе с тем — умиротворение. Казалось, он был рад, что я вернулась живая, и что теперь мы снова вместе.       Я шла за ним по коридору, чувствуя каждый шаг, слыша, как мой сердечный ритм замедляется. Симба встретила нас приветливым тявканьем, мама смотрела телевизор в гостиной, она явно ждала нас и волновалась. Увидев, что мы с отцом вернулись, она облегчённо выдохнула.       Когда мы дошли до моей комнаты, папа остановился у двери. Он вздохнул:       — Спи, Джесс. Ты заслужила это.       Я кивнула. Мои ноги почти не слушались, сознание становилось тяжёлым, глаза липкими. Папа слегка коснулся губами моего лба, а потом тихо ушёл.       Закрыв дверь за собой, стянула одежду и выключила свет. Я опустилась на кровать, замотанная в знакомое покрывало, и положила голову на подушку. В груди всё ещё сидел ком, но я наконец позволила себе немного расслабится. До утра точно ничего не случится. Я на это очень надеялась.       Глаза закрывались, и я думала о том, что можно ли хоть на миг просто быть дочерью, ребёнком, без груза тайн и обязательств? В конце концов, последний день моей жизни был не таким уж и плохим — он пах домом и морской солью.       Дыхание выровнялось, каждый вдох становился глубже и медленнее, как если бы я погружалась в тёплую, спокойную воду, а не в холодный океан. И сон, который так долго ускользал, наконец-то пришёл.       В этом сне я сначала увидела себя стоящей на берегу — того самого пляжа, откуда только что вышла. Серые волны катились к ногам, свет луны отражался в них, будто линии серебра на бархатной ткани. Песок под ногами был прохладный, и я чувствовала, как он мягко повторяет каждый изгиб моего тела.       Затем я подняла глаза, и передо мной появился отец — ровно такой, каким я его знала до болезни, но вместе с тем каким-то иным. Его фигура казалась призрачной, как если бы он был частью морского тумана: знакомый и далёкий одновременно. Он протянул мне руку, и, когда я её взяла, она была холодной, как воды океана, и в его прикосновении не было упрёка, только мягкая, неподдельная забота.       — Я здесь, — сказал отец. — Я никогда тебя не отпущу, даже если мы будем далеко друг от друга.       Я кивнула, ощущая, как слёзы собираются в глазах. Волны обвили нас и подняли в красивом танце. Я закрыла глаза, позволяя сну унести меня подальше от страхов, крови и тайн.       Потом всё стало расплываться: от звука волн перешло к мягкому шёпоту, как будто океан разговаривал со мной, успокаивал, шелестел словами, которые я не могла разобрать, но чувствовала каждой клеткой.       Наконец я почувствовала, как ветер утихает, и вода становится почти неподвижной, словно зеркальная гладь. Я лежала на поверхности, смотрела в небо, и оно казалось бесконечным, тихим, спокойным.       В этой тишине я позволила себе быть. На мгновение я была свободна от своей судьбы.