Прошлой ночью в Порт-Анджелесе

      Элис утянула меня в свои холодные объятия, давая мне вволю выплакаться. Девушка гладила мою спину, пытаясь утешить. Прикосновения ее прохладных маленьких ладоней заземляли, пришпиливали к реальности, не давая разлететься в клочья.       — Тш-ш… Джессика, прекрати, — шепот Элис был похож на звук ветра, такой же бездушный, но успокаивающий. — Послушай меня… Ты сейчас здесь, дышишь, твое сердце бьется, и ты жива. В этой истории, Джессика, это уже значит больше, чем можно было предположить. И Эдвард тоже пока жив… Если бы мы не дали Аро то, что он хочет, то сначала Феликс убил бы его на твоих глазах, потом тебя, чтобы Деметрий смотрел, его бы оставили напоследок… Думаешь, ему хочется возвращаться к Вольтури и снова испытать огонь преображения? Деметрию и человеком было неплохо. Он согласился на сделку с Аро из-за тебя.       Но ее слова тонули в моем сознании, как камни в пучине темных вод. Меня выворачивало наизнанку рваным дыханием и сухими, горькими всхлипами, от которых болела грудная клетка. Слезы были горячими и ядовитыми, жгли кожу, срывались сами без разрешения, словно тело наконец-то взбунтовалось против воли, приказавшей ему быть сильным. Я задыхалась от воздуха, пропитанного страхом, бессилием и осознанием, что будущее, которое еще совсем недавно было бесконечным, рухнуло у меня на глазах.       Я судорожно вцепилась в складки ее платья:       — Я… я не могу так больше… — слова ломались, превращаясь в жалкое, детское бормотание, полное стыда и собственного бессилия.       — Можешь, — перебила Элис и отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. — Ты сильнее, чем тебе кажется, Джесс. Твое будущее все еще существует, и оно всё еще твое. Пока ты дышишь — оно твое.       Мои ноги все еще подкашивались, соленые разводы от слез засыхали на щеках, а в голове шумело так, будто океанские волны бились не о скалы, а прямо в моих висках.       Элис усадила меня на диван, на котором недавно сидел Эдвард.       — Розали! — крикнула она, и ее голос звонко разнесся по высоким потолкам. — Принеси воды. Быстро.       Я слышала, как открылась дверь, а через секунду Розали уже стояла в дверях гостиной. На ее красивом лице была маска ледяного спокойствия, но я научилась видеть за ней тревогу. В руках девушка держала тяжелый хрустальный стакан с водой.       — Ты не ответила на вопрос, — без предисловий начала Розали, вручая мне стакан и прожигая сестру взглядом. — Что с Эдвардом?       — Как ты могла пообещать Аро ребенка, если он не выживет? — пробормотала я, чувствуя, как ледяная вода обжигает пальцы. Стакан дрогнул в моих руках.       — Да, Элис? — Розали скрестила руки на груди и вопросительно посмотрела на сестру, всем своим видом требуя объяснений. — Я тоже хочу это услышать.       Элис опустилась на корточки перед диваном, оказавшись с нами на одном уровне. В ее золотых глазах плясали отблески камина, делая взгляд почти человеческим. Она глубоко вдохнула. Этот жест был ей не нужен, но она переняла его у людей, чтобы казаться убедительнее.       — Я немного слукавила, — произнесла Элис тихо. — Это независимые друг от друга факторы. Мне нужно было, чтобы Аро не тронул Эдварда. Любой ценой.       Мы с Розали переглянулись. В ее глазах я увидела такое же замешательство, какое, должно быть, отражалось на моем лице. Я открыла рот и снова закрыла, потому что все нормальные слова вылетели из головы. Осталась только пустота и нарастающее, липкое недоумение.       — Я бы знала, — наконец выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и жалко. — Если бы я ждала ребенка… Я бы что-то почувствовала.       Элис печально покачала головой, а потом протянула руку и накрыла мою ладонь своей, стараясь успокоить.       — Еще слишком рано, Джессика…       Но Элис уже смотрела сквозь меня, в то измерение, где для нее существовало время. Ее взгляд остекленел на секунду, и я почти физически ощутила, как она скользит по потокам вероятностей, выискивая ответ.       — Через пару недель ты и сама бы заподозрила неладное…       — Но Эдвард тогда был не совсем человеком, — напомнила Розали, и ее голос прозвучал неожиданно мягко. Она опустилась в кресло напротив, и впервые я заметила, как напряжены ее плечи, как она сжимает подлокотники, чтобы не выдать дрожи. Блондинка смотрела на меня с каким-то новым выражением, словно видела во мне что-то, чего не замечала раньше.       Элис моргнула, возвращаясь в реальность.       — Я помню, но это не имеет значения. Не с Джессикой. Она будет человеком.       — Я… — мой голос сорвался. Я переводила взгляд с одной на другую, пытаясь сложить кусочки мозаики, которые отказывались складываться. — Я была уверена, что не могу иметь детей из-за яда в крови. Карлайл говорил… Он говорил, что это почти невозможно.       Розали хмыкнула, и в этом звуке послышались нотки давней личной трагедии. Она откинулась в кресле, и на ее губах мелькнула тень горькой усмешки.       — Не у всех получается зачать ребенка с первого раза, Джессика. Даже у людей. А уж в твоем случае…       Она не закончила, но я поняла. В моем случае с телом, отравленным вампирским ядом, и нерегулярным циклом мне понадобилось всего пара месяцев, чтобы залететь от того, кто сам был не совсем человеком, впрочем, как и я тоже. Иначе как чудом это нельзя назвать.       Ком подступил к горлу. Я думала о хищном интересе Аро к пока мифическому ребенку, о его обещании вернуться.       Мои руки задрожали, вода в стакане пошла рябью, несколько капель упало на светлую обивку дивана.       — Мне надо немного побыть одной, — выдохнула я, поднимаясь на нетвердые ноги. Стакан я поставила на журнальный столик, и хрусталь глухо стукнул о дерево.       — Джессика… — Элис вскочила следом, протягивая руку, словно боялась, что я упаду.       — Пожалуйста, — перебила я, и в моем голосе прозвучало столько отчаяния, что она замерла на месте. — Просто… дайте мне минуту. Я сейчас вернусь.       Розали открыла было рот, чтобы что-то сказать, но я уже шла прочь через гостиную в сторону библиотеки. Я чувствовала, как за моей спиной переглядываются две вампирши, но ни одна не последовала за мной.       Библиотека встретила меня полумраком. Тяжелые шторы были задернуты, только от двери падала полоска света. Я опустилась в глубокое кожаное кресло, обхватила себя руками и закрыла глаза. Голова кружилась. Отец. Эдвард. Деметрий. Ребенок. Аро. Слова смешивались в какофонию, от которой хотелось закричать.       Внутри меня, где-то глубоко, зародилось крошечное, почти незаметное тепло. Или мне только казалось?       Эдвард умирал. Элис ни слова не сказала про то, что он выживет. Я была беременна. Бойся своих желаний, они имеют свойства сбываться. Не стоило так сильно завидовать Белле. Думать про это одно, а реальность совсем иное.       Я сидела в кресле, обхватив себя руками, и пыталась унять дрожь, которая никак не хотела отпускать. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались на осколки, о которые можно было порезаться.       Я не слышала шагов. Только легкий скрип паркета заставил меня поднять голову.       В дверях стоял отец.       Бенджамин Стенли выглядел так, будто постарел на десять лет за несколько часов. Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался ясным и спокойным. Таким бывает море перед самым сильным штормом.       — Пап? — я подалась вперед, чувствуя, как сердце сжимается от нехорошего предчувствия.       Он поднял руку, останавливая мой поток слов.       Отец вошел в библиотеку, прикрыл за собой дверь и опустился в кресло напротив меня. Каждое движение давалось ему с трудом, я видела, как он экономит силы, как старается дышать ровно.       — Пап, что происходит? — прошептала я, хотя уже знала ответ. Знала по тому, как он на меня смотрел. Так смотрят в последний раз. — Как ты мог согласиться?       Он помолчал, собираясь с мыслями. Его руки, большие и натруженные, лежали на подлокотниках кресла, и я вдруг заметила, какие они бледные. Почти такие же бледные, как у Эдварда. Отец умирал.       Я вскочила, подошла к нему и опустилась на пол у его ног, как в детстве, когда боялась грозы и приходила к родителям в спальню.       — Папа, нет! Не слушай его… Что бы он ни предлагал — это ложь. Они все лгут.       Папа положил свою холодную ладонь мне на голову, провел по волосам точно так же, как гладил в детстве, когда я болела.       — Знаю, дочка. Я все равно ушел бы скоро, нам пришлось бы попрощаться. Если это поможет тебе, то я готов на подобную жертву.       Я подняла на него глаза, полные слез, которые отказывались катиться, застыв где-то в горле колючим комом.       — Папа! — выкрикнула я, хватая его за руки. — Папа, вампиры убивают людей! Пьют их кровь! Ты не можешь…       — Если я откажусь, то они убьют тебя, — перебил он мягко, но твердо. — А я не могу этого допустить.       Мир рухнул и рассыпался на миллиарды крошечных частей. Чтобы ни произошло дальше, как раньше уже не будет. Вся моя жизнь была всего лишь иллюзией.       — Нет…       — Да, — отец накрыл мои ладони своими. Они были холодными, но такими родными. — И я подумал: я все равно уже не жилец в этом мире, дочка. Врачи дают мне месяц, может, два. А ты… у тебя вся жизнь впереди. С Эдвардом, если он выкарабкается, или без него. Но ты будешь живая. Я однажды чуть не потерял тебя и не могу потерять снова. Ты должна жить, Джесс.       — Папа, не надо… — слезы наконец хлынули, заливая лицо, капая на наши сцепленные руки. — Мы что-нибудь придумаем… Карлайл поможет. Элис видит будущее, она найдет выход…       — Элис видит будущее, — кивнул отец. — И она сказала мне, что если я поеду с ними, у тебя есть шанс. А если останусь, шанса не будет совсем.       Я замерла. Элис. Конечно, Элис. Она всегда все видела и знала, но не сказала мне ни слова заранее.       — Не вини ее, — словно прочитав мои мысли, проговорил отец. — Она хотела сказать, но я попросил дать мне самому поговорить с тобой. Это мой выбор, Джессика. Мой единственный способ защитить тебя.       — Я не хочу такой защиты! — закричала я, вскакивая. — Я не хочу, чтобы ты жертвовал собой ради меня! Ты мой папа! Ты не имеешь права!       Он тоже поднялся с трудом, держась за подлокотники. Встал передо мной во весь рост, такой высокий и сильный, каким я помнила его с детства. Только сейчас я поняла, чего ему стоит его сила.       — Имею, — сказал он тихо, но так, что я замолчала. — Потому что я твой отец. Я привел тебя в этот мир и не позволю никому тебя из него забрать, даже ценой собственной жизни.       Он обнял меня так крепко, как умел только он. Я прижалась лицом к его плечу, вдыхая знакомый запах табака, бензина и чего-то родного, что трудно передать словами. В этом запахе было мое детство, моя безопасность, мой дом. Который я сейчас теряла.       — Когда? — прошептала я в его рубашку.       — Скоро. Они ждут снаружи.       — Я пойду с тобой, провожу.       — Не надо, — папа отстранился, взял мое лицо в ладони и вытер слезы большими пальцами. — Запомни меня таким, а не у машины с монстрами. Хорошо?       Я кивнула, не в силах говорить.       — Береги маму и бабушку, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько любви, что у меня разрывалось сердце. — Скажи им, что я их очень люблю.       — Папа…       — Ты сильная, Джессика, — перебил папа. — Сильнее, чем думаешь. Я всегда это знал. Ты справишься со всем. Слышишь?       Он нежно коснулся моего лба губами. Поцелуй был долгим и трепетным, словно он пытался передать словами то, что не смог выразить за восемнадцать лет. А потом разжал руки, повернулся и пошел к двери. У порога остановился, обернулся:       — Я горжусь тобой, дочка.       Дверь за ним закрылась.       Я стояла посреди библиотеки, глядя на дубовую створку, за которой только что исчез мой отец. Моя защита и опора. Моя самая первая любовь.       А потом ноги подкосились, и я осела на пол, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.       Я сидела на полу в библиотеке Калленов, обхватив себя руками, и качалась вперед-назад, как в детстве, когда мне было очень страшно.

***

      Не знаю, сколько я просидела на полу в библиотеке. Время утратило всякий смысл. Оно текло, как вода сквозь пальцы, оставляя за собой лишь пустоту и холод. Часы где-то в доме тикали, но их звук казался далеким, словно доносился из другого измерения.       Дверь приоткрылась, пропуская полоску света. Я даже не подняла головы.       — Джессика.       Голос Розали звучал непривычно мягко. Что я значила для неё? Девчонка, с которой путался и почти женился ее сводный брат.       Она стояла в дверях, и свет из коридора очерчивал её фигуру золотым нимбом. Розали Хейл, самая красивая девушка, которую я когда-либо видела, выглядела так, будто мир рухнул и для неё тоже. На её красивом лице мелькнуло что-то похожее на понимание.       — Можно? — спросила она, и я кивнула, не в силах выдавить ни слова.       Девушка вошла, бесшумно прикрыла дверь и, к моему полному изумлению, опустилась на пол рядом со мной. Её белоснежное платье мягко опустилось на паркет, но её, похоже, это нисколько не волновало.       Мы сидели молча. Я смотрела в одну точку, Розали — на меня. Прошла минута, может, пять.       — Я знаю, каково это, — тихо сказала она наконец.       Я горько усмехнулась, не поднимая головы.       — Правда? Ты знаешь, каково это — смотреть, как твой отец уходит с монстрами, чтобы спасти тебе жизнь?       — Знаю, каково это — терять семью, — ответила она так тихо, что я едва расслышала. — Знаю, каково это — остаться одной в мире, где ты никому не нужна. Знаю, каково это — ненавидеть всю свою жизнь и не иметь сил что-то изменить. Я не хотела становиться такой, но меня никто не спросил.       Я подняла на неё глаза. В её взгляде было столько боли, сколько я не видела ни у одного человека. И только потом вспомнила, что Розали не человек. Но боль у неё была самая что ни на есть человеческая.       — Розали…       — Я не умею утешать, — перебила она, отводя взгляд. — Эсме у нас хороша в этом. Элис. А я… Я всегда была той, кого надо утешать. Но сейчас, глядя на тебя…       Она замолчала, подбирая слова. Её руки, сложенные на коленях, дрогнули — впервые я видела, чтобы вампир не контролировал своё тело.       — Твой отец сделал это не потому, что он любит тебя, — наконец выговорила она.       Я снова заплакала, но в этот раз тихо, без рыданий. Просто слёзы текли по щекам, и я перестала их вытирать.       Розали помедлила, а потом сделала то, чего я никогда бы не ожидала. Она обняла меня, прижав к себе, позволяя выплакать всё, что накопилось.       — Он не хотел, чтобы ты видела, как он уходит, — прошептала она мне в волосы. — Хотел, чтобы ты запомнила его сильным человеком. Уважай это. Не отнимай у него последний дар.       Я кивнула, уткнувшись носом в её плечо.       Мы сидели так долго. Наверное, если бы кто-то вошёл, он бы очень удивился: ледяная принцесса Розали Хейл, обнимающая на полу обычную человеческую девчонку. Но никто не вошёл. Вампиры умеют чувствовать, когда надо оставить людей в покое.       Наконец слёзы иссякли. Я отстранилась, вытирая лицо рукавом. Розали протянула мне носовой платок, откуда он у неё взялся, я понятия не имела.       — Спасибо, — прошептала я.       — Ты должна успокоиться ради ребенка, Джессика, — сказала она, и её голос снова стал твёрже.       Я вздрогнула, как от удара. В водовороте прощания с отцом я почти забыла, что Элис предрекла мне будущее материнство.       — Не знаю, есть ли он, — прошептала я, кладя руку на живот. — Я ничего не чувствую. Не знаю, может ли он вообще быть. Карлайл говорил…       — Карлайл много чего говорит, — перебила Розали, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую я знала. — Но он не бог. И даже не женщина, которая когда-то мечтала о ребёнке.       Её глаза вспыхнули, и я вдруг поняла. Поняла, почему именно она пришла ко мне. Почему именно она сидит здесь, на полу, обнимает меня и говорит о ребёнке.       — Ты хотела… — начала я, но осеклась.       — Да, — коротко ответила она. И в этом «да» была целая жизнь. Жизнь, в которой у неё никогда не будет того, что, возможно, сейчас есть у меня. — Я хотела больше всего на свете. И если у тебя есть хотя бы шанс, то у меня его никогда не было… Джессика, ты не имеешь права сдаваться.       Она взяла меня за руку, и её пальцы сжали мои с такой силой, что почти причиняли боль.       — Твой отец пожертвовал собой, чтобы ты жила. Эдвард борется за каждый вдох, чтобы быть с тобой. Аро жаждет получить этого ребёнка, значит, он уже видит в нём ценность. Ты понимаешь?       Я смотрела на неё, не в силах отвести взгляд.       — Даже если ты не чувствуешь ничего сейчас, — продолжала она. — Даже если это только возможность, крошечный шанс. Ты должна жить так, будто это уже реальность. Потому что иначе… Иначе зачем всё это?       Она отпустила мою руку и откинулась назад, прислоняясь спиной к креслу. Её идеальное лицо было спокойным, но я видела, как дрожат ресницы.       — Я буду рядом, — тихо добавила она. — Странно, да? Я, которая терпеть не могла, когда Эдвард привёл тебя в наш дом. Я, которая считала, что люди только усложняют жизнь. А теперь ты единственное, что даёт мне надежду.       — Надежду? — переспросила я.       Она посмотрела на меня, и в её глазах блеснуло что-то очень похожее на слёзы. Но вампиры не плачут.       — Надежду на то, что даже в этой бесконечной, холодной вечности есть место для чуда, — прошептала она. — Ты — чудо, Джессика. Ты единственная, кто выжил после укуса вампира, ты единственная, кто способен завести мёртвое сердце вновь.       — Роуз, это не так работает. Посмотри на Эдварда? Если ты была при смерти до обращения, то моя кровь просто убьет тебя, Роуз. Ты станешь человеком, но ненадолго. С Деметрием сработало, поскольку он не умирал.       — Знаю, но не отнимай у меня последнюю надежду.       Я снова положила руку на живот. Пусто. Ничего. Только тепло моей собственной ладони.       — Если ты решишься, то я дам тебе свою кровь, — прошептала я.       Розали кивнула и легко поднялась с пола, протягивая мне руку, чтобы помочь встать.       — Спасибо. Пойдём, — сказала она. — Нам нужно быть сильными. Хотя бы сегодня.       Я приняла протянутую руку, Розали помогла мне подняться. Мы стояли в полутёмной библиотеке — две разные девушки. Одна бессмертная, другая уничтоженная горем. Но в тот момент между нами возникло нечто большее, чем дружба. Нечто, чему нет названия.       — Спасибо, Розали, — сказала я.       Она чуть улыбнулась впервые за всё время, что я её знала, улыбнулась мне по-настоящему, без тени превосходства или насмешки.       — Не за что, Джесс, — ответила она, и в её голосе было столько тепла, сколько я никогда не ожидала от неё услышать. — Не за что.

***

      Палата Эдварда встретила меня привычной тишиной. С тех пор как мы с Джаспером забрали его отсюда несколько часов назад, ничего не изменилось: та же тусклая лампа в углу, тот же монотонный писк аппаратов, то же тяжелое дыхание под кислородной маской. Только за эти часы мир перевернулся с ног на голову.       Я опустилась на стул у его кровати, взяла его холодную, почти прозрачную руку в свои ладони. Пальцы казались восковыми, неестественно длинными и хрупкими. Я поднесла их к губам, пытаясь согреть дыханием, пытаясь передать ему хоть каплю своего тепла.       — Эдвард, — прошептала я, и имя его обожгло горло. — Папа уехал с ними, чтобы я могла остаться с тобой. Ты не можешь теперь уйти и бросить меня.       Он не отвечал. Только веки чуть дрогнули, будто сквозь беспамятство он пытался пробиться ко мне.       Я прижалась щекой к его ладони, закрыла глаза. Слез больше не было. Казалось, я выплакала все до дна, и теперь внутри только пустота.       Дверь приоткрылась, и вошел Карлайл. Он остановился в ногах кровати, глядя на сына с той же мукой, что терзала меня.       — Как он? — спросила я, не поднимая головы.       — Без изменений, — тихо ответил Карлайл. — Организм борется, но его ресурсы не бесконечны.       Я молча кивнула. Наступила пауза. Аппараты пищали ровно, мерно, как секундомер, отсчитывающий последние минуты.       — Карлайл, — мой голос прозвучал хрипло, я откашлялась. — Я хочу спросить.       — Да?       Я подняла на него глаза. В полумраке палаты его лицо казалось привычно прекрасным, но таким уставшим.       — Вы думали… обратить его снова?       Карлайл замер. Его золотые глаза встретились с моими, и я увидела в них тень боли, которую доктор Каллен обычно скрывал за маской врачебного спокойствия.       — Думал, — ответил он после долгой паузы. — Вчера, когда стало совсем плохо, после того как мы доставили его в больницу. Он ненадолго пришел в себя, когда мы немного сбили лихорадку. Я предложил ему, объяснил, что если ввести яд сейчас, в состоянии крайней слабости, процесс может пойти быстрее, что шанс есть.       — И? — я подалась вперед, сжимая руку Эдварда.       — Он отказался, — тихо произнес Карлайл. — Категорически.       Сердце ухнуло вниз. Я смотрела на него, не в силах поверить. Как можно отказываться от жизни? От единственного шанса?       — Но почему? — выдохнула я. — Почему он не хочет?       Карлайл опустился на край кровати напротив меня. Его пальцы легли на одеяло, рядом с рукой Эдварда.       — Он сказал, что не хочет вечности больше. Что если ему суждено умереть, значит, так должно быть.       — Это безумие! — воскликнула я, и мой голос сорвался на крик, который тут же утонул в ватной тишине палаты. — Он не имеет права! Не имеет права выбирать смерть, когда…       Я осеклась. Когда я, возможно, ношу его ребенка. Но я не могла сказать этого Карлайлу. Не сейчас, сначала нужно было убедиться во всем самой.       — Я пытался убедить его, — продолжал Карлайл. — Говорил о тебе. О том, что ты не переживешь его потери. Но он… он сказал, что не хочет обрекать тебя на вечность с монстром.       — Я никогда не считала его монстром, не больше чем саму себя! — горячо прошептала я, прижимаясь губами к холодной руке Эдварда.       Карлайл смотрел на меня с бесконечной печалью.       — Я знаю, Джессика. Для него обращение — не спасение, а проклятие, которое он не хочет делить с тобой.       Я зажмурилась, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. Глупый, благородный, невыносимый Эдвард. Он готов умереть, лишь бы не причинять мне боль. Но разве его смерть — не самая страшная боль?       — Но теперь все иначе, — прошептала я почти себе. — Теперь есть… может быть…       Карлайл наклонил голову, вслушиваясь.       — Что иначе?       Я открыла глаза и посмотрела на него. В его взгляде было столько сочувствия и готовности помочь, что я едва сдержала новый приступ слез.       — Ничего, — соврала я. — Просто… я не могу без него. Не могу. Что будет, если мы не дадим Аро ребенка, которого ему так опрометчиво пообещала Элис?       Карлайл пожал плечами:       — Я не знаю. Мы что-то придумаем. И поверь, если бы я мог заставить его передумать, я бы сделал это. Но решение должен принять он сам. Даже сейчас, даже в этом состоянии. В прошлый раз меня попросила его мать, но больше я не буду обращать никого против воли…       — А если я попрошу его? — с надеждой спросила я. — Если я скажу, что хочу, чтобы он жил любой ценой?       Карлайл покачал головой.       — Он в полубессознательном состоянии. Даже если он услышит тебя… не знаю, сможет ли Эдвард ответить.       — Но шанс есть?       Он помолчал, потом медленно кивнул.       — Шанс есть всегда. Но… Джессика, ты должна понимать. Даже если он согласится, обращение в таком состоянии — это риск, учитывая, что он был не совсем вампиром до этого, и какое влияние ты оказывала на него. Процесс либо может не начаться, или затормозится и занять недели, а не дни. И все это время он будет прикован к постели, мучительно превращаясь. И первое, что он увидит, придя в себя… будет жажда крови.       Я сглотнула.       — Я могу помочь ему справиться с ней. Вы же знаете, что могу.       Карлайл посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.       — Ты удивительная девушка, Джессика Стенли, — тихо произнес он. — Я понимаю, почему мой сын полюбил тебя.       Я слабо улыбнулась.       — Так вы поможете?       — Да, — пообещал Карлайл.       Он поднялся и направился к двери. У порога остановился.       — Твой отец… — начал он осторожно. — Я очень сожалею. Он храбрый человек.       Комок снова подступил к горлу.       — Спасибо.       Карлайл вышел, и я снова осталась одна с Эдвардом.       Я снова прижалась щекой к его руке, чувствуя слабое, едва уловимое биение пульса. Тонкая ниточка, связывающая его с жизнью.       — Эдвард, — прошептала я. — Пожалуйста, держись. Не уходи. Ты нужен мне. Ты нужен… нам.       Моя свободная рука легла на живот.       — Если ты сейчас уйдешь, — продолжала я, — ты никогда не узнаешь и не увидишь свою дочь. А я хочу, чтобы ты ее увидел, чтобы был рядом. Пожалуйста, Эдвард. Борись, хотя бы ради меня.       Тишина. Только писк аппаратов и его прерывистое дыхание.       Я закрыла глаза и стала ждать чуда. В палате было холодно, но я держала его руку и грела своим теплом. Потому что больше ничего не могла дать ему, кроме самой себя.