Прошлой ночью в Порт-Анджелесе

      Дверь палаты скрипнула и приоткрылась. Сквозняк потянул из коридора, и я подняла голову, чтобы увидеть, кто вошел.       На пороге стояла Белла.       Она была в простом темном плаще, волосы забраны в небрежный хвост, лицо бледнее обычного, хотя куда уж бледнее. В ее темных глазах плескалась такая тревога, что у меня перехватило дыхание. Я даже не спросила, как она здесь оказалась. Просто вскочила со стула, и через секунду мы уже стояли посреди палаты, крепко обнявшись, словно всю жизнь были лучшими подружками.       В ее объятьях было что-то родное, что осталось от прежней жизни, той, в которой мы когда-то сидели в школьной столовой и обсуждали мальчиков.       — Джесс, — выдохнула она мне в волосы. — Я места себе не находила после того, как вы с Джейкобом заставили меня уехать. Леа не самая веселая компания, как и Анджела последнее время. Ты должна была поехать с нами…       — Ты же знаешь, что я не могла оставить его.       — Знаю.       Я сильнее прижалась к ней, ощущая, как слёзы вновь подступают к глазам. Казалось, их больше нет, но тело находило новые, чтобы излить всю боль. Теперь мы плакали вместе, разделяя одно горе на двоих.       — Как он? — тихо спросила Белла.       Я открыла рот… и закрыла. Что я могла ей сказать? Что он умирает? Она и так это знала. Что я потеряла отца и, возможно, через несколько часов потеряю и его?       — Не знаю, — прошептала я. Голос сорвался. — Белла, я правда не знаю. Он… он без сознания уже третьи сутки… Казалось, что стало лучше и Эдвард пришел в себя, а потом болезнь вернулась снова. Он умирает.       Белла кивнула, и в её глазах мелькнуло такое понимание, какое бывает только у тех, кто сам прошел через ад.       — Я останусь с тобой, — просто сказала она. — Сколько нужно.       Я покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Не надо, иди к Джейку. Ему ты тоже нужна, здесь ты ничем не поможешь. Ты… ты лучше скажи, как Анджела?       — Она в порядке, — осторожно ответила Белла. — Насколько это вообще возможно.       Я посмотрела на неё внимательнее.       — Она не выдаст нас всех?       Белла отвела взгляд, и в этом жесте было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Она отошла к окну, посмотрела на серое утреннее небо.       — Нет, — наконец сказала Свон. — Не выдаст. Анджела… она не такая, но ей нужно время прийти в себя. Она уехала в колледж. Сказала, что не может здесь оставаться пока. Слишком много всего… Слишком много секретов и лжи. Пусть у кого-то из нас будет нормальная жизнь.       Анджела была нашим самым нормальным другом. Единственной, кто не был втянут в этот водоворот вампирских страстей, но мы втянули и ее тоже. И теперь она уехала, потому что мы разрушили её привычный мир.       — Она просила передать тебе, — тихо продолжала Белла, — что не держит зла. Что понимает. Но что ей нужно вернуть свою обычную жизнь.       Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается горечь. Анджела права. Она заслуживала нормальной жизни. Не той, где подруги выходят замуж за вампиров и оборотней.       — Я рада за неё, — прошептала я. — Правда.       Белла подошла и снова обняла меня.       — У нас с Джейкобом будет мальчик, представляешь? Я все-таки сходила к врачу, пока мы застряли в Эверетте. Мы думаем назвать его Генри. Джейкобу нравится. Генри Блэк. Звучит, да?       — Да, хорошее имя.       Я прижалась к ней, и мы стояли так посреди палаты, пока за окном медленно сгущались сумерки, а Эдвард лежал на койке, сражаясь за свою жизнь.       — Белла, — прошептала я. — Спасибо, что пришла.       — Мы ведь подруги, и Эдвард всегда будет дорог мне.       Когда Белла ушла через пару часов, я ещё долго сидела, глядя на дверь, за которой она скрылась. Её слова звучали в голове: «Эдвард всегда будет дорог мне».       И вдруг меня накрыло понимание. Белла всегда будет любить его. Где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке её сердца, всегда будет гореть маленький огонёк. Тот самый, который зажёгся, когда она впервые увидела его в школьной столовой.       Она выбрала Джейкоба. Выбрала сознательно, окончательно, всем сердцем. И ни разу не пожалела об этом — я видела это по её глазам, по тому, как она светилась, говоря о нем и их будущем ребенке. Она была счастлива по-настоящему. Но Эдвард остался частью её. Как первая любовь, которая не забывается никогда.       Ревность исчезла. Осталась лишь тихая грусть и… благодарность. Ведь именно та, первая, неосуществимая любовь привела его ко мне.       Я посмотрела на Эдварда. В его сердце тоже есть место для Беллы. Она изменила его жизнь, показала ему, что он способен любить по-настоящему. Не было бы Беллы, то не было бы и меня. Мы все были связаны невидимыми нитями любви, потерь, надежд и прощения. И в этой паутине больше не было места ревности или обиде.

***

      Я почти окончательно переехала в больницу.       Это случилось как-то само собой, незаметно. Сначала я просто засиживалась допоздна, потом перестала уходить по ночам, а потом моя комната дома стала местом, куда я забегала только по необходимости — поесть, помыться, переодеться и упасть на кровать на пару часов, чтобы снова встать и вернуться.       Домой. Странно называть так больничную палату, но для меня это стало правдой.       Я сидела у кровати Эдварда часами, держа его за руку, и слушала, как пищат аппараты. Этот звук въедался в мозг, становился ритмом моего существования. Писк-вдох. Писк-выдох. Писк-пауза. Каждая пауза длилась слишком долго. Каждый раз я замирала, думая, что следующей не последует.       Но она следовала. Пока что.       Эдвард не приходил в сознание больше. Его тело боролось, я видела это по тому, как иногда сводило мышцы, как дергались веки, как сжимались пальцы на моей руке. Но глаза оставались закрытыми. Врачи разводили руками, не понимая, почему он до сих пор жив.       Иногда меня сменял кто-то из Калленов. В основном Эсме, она приносила мне еду и чай. Аппетита не было, но мне не хотелось обижать эту добрую женщину, поэтому я ела, не чувствуя вкуса еды. Она сидела у кровати Эдварда с такой материнской нежностью, что у меня щемило сердце. Я знала, что для неё он как сын, и видеть, как она страдает, было невыносимо.       — Иди, Джессика, — спокойно говорила она, гладя меня по плечу. — Я побуду с ним. Тебе нужно отдохнуть.       Но чаще всего меня выгоняла Розали. Она появлялась в дверях палаты с непроницаемым лицом, смотрела на меня секунду, а потом произносила тоном, не терпящим возражений:       — Вставай, Джессика. Ты идешь домой. Сейчас же!       — Розали, я не могу…       — Можешь, — перебивала девушка, подходя и буквально поднимая меня со стула. — Эдварду не станет легче, если ты свалишься в обморок от истощения. А если ты забыла, — её голос понижался до шёпота, — есть кое-что поважнее твоего героизма.       Я опускала глаза на свой живот. Пусто. Тихо. Ничего.       — Я ничего не чувствую, — шептала я в сотый раз.       — Не у всех токсикоз начинается на первой неделе, — отрезала Розали. — Я не стала бы спорить с Элис. Иди.       И я шла. Потому что спорить с ней было бесполезно, а где-то в глубине души я понимала, что Розали права.       Иногда заходила Белла. Она садилась на соседний стул и просто молчала рядом.       — Ты ела сегодня? — спрашивала она, не глядя на меня.       — Не помню.       — Пойдем в столовую.       — Белла, я не…       — Пойдем, — перебивала она твёрдо. — У тебя такой вид, Джесс, что скоро ты будешь лежать в соседней палате. И кому тогда будет лучше? Мне надо поесть, составишь компанию?       Она брала меня за руку и тащила вниз, в больничную столовую, где заставляла съесть хотя бы суп и выпить чай или кофе. Я жевала механически, а Белла сидела напротив и смотрела на меня с такой болью в глазах, что мне хотелось плакать. Иногда наши встречи заканчивались общими слезами.       А потом приходила Элис.       Она всегда возникала внезапно. Присаживалась на корточки передо мной, смотрела прямо в глаза своими золотистыми, загадочно огромными глазами и спрашивала:       — Как ты?       У меня не было сил ответить, я просто смотрела на неё и видела во взгляде то, что боялась спросить.       — Элис, — мой голос сорвался. — Что с ним? Что с моим отцом?       Провидица на секунду отвела глаза, но секунды хватало, чтобы сердце провалилось в ледяную пустоту.       — Элис, пожалуйста, — прошептала я. — Я должна знать. Он жив? Он…       — Он жив, — перебивала Элис. — Да, Джессика, Бенджамин жив.       Я выдохнула, но что-то в ее тоне не давало мне покоя.       — Что значит «жив»? Просто жив? Или…       — Пока просто жив.       В один из серых, дождливых дней, когда холодный осенний ливень стучал по стеклу, Элис произнесла роковые слова.       — Он больше не человек, Джессика.       Я знала, что так будет, и ждала этих слов, но все равно было больно. Мой отец стал вампиром из-за меня, потому что я не могла. Я должна быть на его месте, не он.       — Что? — переспросила я, хотя слышала прекрасно. — Так быстро…       Элис взяла мои руки в свои и грустно покачала головой.       Я сидела, глядя в одну точку. Отец. Мой папа, который чинил машину в гараже и пах бензином, который учил меня ловить мяч, кататься на серфе и ругался, когда я разбила его любимую кружку. Который сидел на трибунах на всех школьных выступлениях и кричал громче всех.       Теперь он будет пить кровь и убивать других людей. И все из-за меня.       — Ему было больно? — спросила я зачем-то. — Мне было больно. Я помню боль, но уже смутно…       — Джессика…       — Он страдал? Боялся?       Элис притянула меня к себе и обняла, а я почувствовала, как её тело вибрирует от сдерживаемых эмоций.       — Он думал о тебе все время, — прошептала она. — О тебе и о твоей маме. Это помогло ему пройти через это.       Я заплакала. В который раз за эти дни. Слёзы текли по щекам, капали на платье, на руки Элис, но я не могла остановиться.       — Он не должен был становиться монстром, — всхлипывала я. — Я должна быть на его месте…       — Твой отец стал тем, кем должен был стать, чтобы выжить, — твердо сказала Элис. — А быть монстром или нет — это только его выбор. Ты бы хотела навечно остаться десятилетней девочкой?       — Нет, я… — я подняла на неё заплаканные глаза. — Он вернется?       Элис помолчала, всматриваясь в то, что видела только она.       — Не скоро, — наконец ответила она. — Ему нужно время, чтобы привыкнуть к новой жизни, чтобы научиться контролировать себя. Но однажды… Да, Джессика. Вы встретитесь.       Я кивнула, утирая слёзы. Горько. Это было так горько — знать, что отец прошел через ад обращения, что он больше никогда не будет тем человеком, которого я знала. Но он был жив. Он будет жив всегда, даже когда меня и Джонатана не станет. Мой отец останется. И это было единственное, что имело значение.       Когда я в тот день пришла домой, на кухне пахло бабушкиной выпечкой и маминым чаем с травами. Меня ждали.       На кухонном столе, прижатые кружкой, лежали два конверта. На одном маминым почерком было выведено: «Для мамы и бабушки». На другом, чуть криво: «Для Джессики». Я знала, что он написал прощальные письма, в котором объяснил свой уход тем, что не хочет, чтобы родные видели, как он угасает.       Я вскрыла свой дрожащими руками.       «Доченька, если ты читаешь это, значит, я уже далеко. Не ищи меня, не пытайся встретиться со мной. Сейчас я должен уйти, чтобы ты могла жить. Я не могу объяснить всего, ты и так слишком много знаешь о том, что скрыто от обычных людей. Просто знай: я люблю тебя, Джонатана. И маму с бабушкой тоже. Мне будет вас очень не хватать. Живи. Будь счастлива. Береги себя и того, кого носишь под сердцем, если это правда. Элис сказала мне. Жаль, что я все-таки не успел отвести тебя под венец. Я всегда буду рядом, даже если ты меня не видишь. Папа.       P.S. Дом я отписал на Джонатана, магазин остается тебе. Ты единственная знаешь, что с ним делать».       Я перечитала письмо три раза. Каждое слово отзывалось болью и любовью одновременно.       Потом я подошла к окну и посмотрела на серое небо. Где-то там, за горизонтом, мой отец жил свою новую жизнь, в которой не будет закатов, не будет горячего кофе по утрам, не будет запаха бензина в гараже, не будет больше его семьи.       Но будет он. И однажды он мы встретимся. Я в это верила.       Я прижала письмо к груди и пошла в свою комнату собираться обратно в больницу. К Эдварду. К моей второй жизни, которая висела на волоске между чудом и катастрофой.

***

      Эдвард не подает признаков жизни уже довольно продолжительное время, хотя сердце продолжало биться. Он отказался от обращения, предпочел смерть вечности. Благородный, глупый, невыносимый мальчик, которого я любила больше жизни.       Я смотрела на его бледное лицо, на синеву под глазами, на капельницу, вливающую в него какой-то раствор, и думала. Думала так отчаянно, как никогда в жизни. Должен быть способ. Не может не быть.       Испанка. Смертельная, страшная, но всего лишь болезнь. Люди выживали после нее. Значит, и Эдвард мог. Медицина шагнула далеко вперед за сто лет.       — Ну же, — шептала я, сжимая его пальцы. — Думай, Джессика. Думай.       Я перебирала в голове все, что знала о его состоянии. Организм ослаблен, легкие поражены, температура не спадает. Иммунитет проигрывает битву. Ему нужны силы. Нужно что-то, что заставит тело бороться.       Вампирский яд. Он убил его однажды, но он же и изменил его, сделав бессмертным, пока моя кровь не запустила обратный процесс. Но в моей крови тоже был вампирский яд.       Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.       — Карлайл! — закричала я, вскакивая. — Карлайл!       Он встревоженный появился в дверях через секунду.       — Что случилось? Эдвард?       — Нет, — задыхаясь, продолжила я. — Слушайте. Вампирский яд…       Карлайл нахмурился, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.       — Ты предлагаешь… ввести ему яд? Но мы уже говорили об этом. Он отказался от обращения.       — Не для обращения! — я старалась говорить тише, чтобы никто не нас не услышал и не посчитал сумасшедшими. — В моей крови тоже вампирский яд, но при этом она действует как антидот. Если ввести ему малую дозу. Вроде вакцины. Чтобы его тело получило толчок, а иммунитет взбесился и начал бороться.       Карлайл замер. Его лицо стало непроницаемым, но я видела, как в золотых глазах шел мыслительный процесс, он просчитывал варианты.       — Это безумие, — тихо сказал доктор Каллен. — Мы не знаем, как поведет себя яд в таком количестве. Это может убить его быстрее.       — А может спасти! — я вцепилась в его руку, чувствуя под пальцами каменную плоть. — Карлайл, вы же врач. Вы видели, как работает яд. Он вызывает мутацию клеток, заставляет их регенерировать. Если ввести микродозу, может быть, организм начнет восстанавливаться. Не превращаясь, просто… становясь сильнее. Я не болею с десяти лет. У меня даже насморка никогда не было.       Он долго молчал. Слишком долго.       — Я не знаю, — наконец произнес Карлайл. — Теоретически… теоретически это возможно. Но никто никогда не пробовал. Люди либо умирали от яда, либо становились вампирами. Середины не существовало.       — Потому что никто не пытался создать эту середину! — воскликнула я. — Вы же изучали медицину, биологию, химию сотни лет. Если кто-то и может рассчитать дозу, то только вы.       Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела борьбу. Врач в нем говорил, что это опасно, непредсказуемо, безумно. Отец в нем отчаянно искал способ спасти сына.       — Риск огромен, — тихо сказал он.       — А какой у нас выбор? — я почти молила. — Смотреть, как он угасает? Ждать, когда сердце остановится? Осталось недолго, вы же сами видите. Доказательная медицина не помогает. Все это просто поддерживает жизнь и оттягивает неминуемое. Карлайл, я потеряла отца. Я не могу потерять еще и его.       При упоминании отца его лицо дрогнуло. Он знал, чем пожертвовал Бенджамин Стенли ради дочери.       — Мне нужно подумать, — произнес он. — У меня есть его анализы, показатели, история болезни. Если я и смогу определить безопасную дозу… это займет время.       — Сколько?       — Несколько часов. Может, день.       Я посмотрела на Эдварда. Монитор отсчитывал удары сердца.       — Хорошо, — прошептала я. — Надеюсь, этого времени хватит.       Карлайл тоже посмотрел на сына. В его глазах отразилась боль, схожая с моей.       — Я попробую, — сказал он. — Сделаю все возможное. Ты права, терять нам нечего.       — Элис видела его смерть?       Он кивнул.       — Когда? — едва слышно спросила я.       — Послезавтра ночью, если ничего не предпринять.       Я знала, что так будет.       Знала с того самого момента, как Элис отвела глаза в коридоре. А может, раньше, когда он упал без сознания в гостиной Свонов. Знала по тому, как Карлайл слишком долго молчал, подбирая слова. Знала, и всё равно не была готова.       Послезавтра ночью его сердце перестанет биться.       Слова застыли в голове ледяными глыбами, не желая таять. Я смотрела на Эдварда, на его бледное лицо, на вздрагивающие веки, на грудь, которая всё ещё поднималась в такт дыханию, и пыталась представить, как это будет. Как монитор издаст один длинный пик. Как рука, которую я сжимаю, станет по-настоящему холодной. Как я останусь одна в этой палате, в этой жизни, в этом мире без него.       Я не могла.       Знать о смерти — это одно. Это абстракция, теория, страшная сказка, которая случается с кем-то другим. Но ждать её, сидеть у постели и смотреть, как жизнь, словно песок, утекает сквозь пальцы — совсем другое.       Послезавтра ночью. У меня есть сегодня. И завтра. И, может быть, несколько часов послезавтра.       Я прижалась губами к его губам и закрыла глаза.       — Я не готова, — прошептала я в тишину палаты. — Никогда не буду готова.       Но выбора мне никто не давал.       Он вышел, а я опустилась на колени у кровати, прижимаясь лбом к холодной руке Эдварда.       — Ты должен держаться, — шептала я. — Слышишь? Карлайл сейчас придумает, как тебя спасти. А ты должен держаться. Ради меня. Ради нас. Ради того, кто, может быть, уже есть у меня внутри.       Карлайл ласково погладил меня по плечу и вышел, а я опустилась на колени у кровати, прижимаясь лбом к холодной руке Эдварда.       — Ты должен держаться, — шептала я. — Слышишь? Карлайл сейчас придумает, как тебя спасти. А ты должен держаться. Ради меня. Ради нас. Ради того, кто, может быть, уже есть у меня внутри.       Я положила свободную руку на живот. Там было тепло.       — Если ты сейчас уйдешь, он никогда тебя не узнает, — продолжала я. — Никогда не увидит, как ты улыбаешься. Никогда не услышит твой голос. Ты хочешь этого? Хочешь оставить меня одну?       Монитор пискнул. Ритм сбился на секунду и выровнялся снова. Я замерла, вслушиваясь. Внутри все похолодело.       — Эдвард, — прошептала я, поднимая голову. — Ты слышишь меня?       Его веки дрогнули, но я видела. Я точно видела.       — Пожалуйста, — молила я. — Пожалуйста, держись. Карлайл сейчас найдет способ. Я знаю, найдет… Только не уходи…       Не знаю, сколько еще прошло времени. Может, час. Может, два. Я сидела, держа его за руку, и говорила, говорила, говорила. Обо всем. О том, как мы встретились, как я впервые увидела его в школьном коридоре. О том, как решилась позвать в кино. О том, как я поняла, что люблю его. О том, каким я представляю наше будущее у океана, где мы будем просто счастливы.       Я не заметила, как уснула в неудобной позе возле его кровати.       Разбудил меня Карлайл, когда за окном уже рассветало. Шея затекла, и я, пытаясь размять, слушала доктора Каллена.       — Я рассчитал, — тихо сказал он. В руках он держал шприц с прозрачной жидкостью. — Микродоза. В десять раз меньше той, что обычно попадает в кровь при обращении. Если ввести внутривенно, яд попадет в кровоток мгновенно. Вызовет реакцию, но, возможно, не запустит полную трансформацию.       — Риск?       — Сердечный приступ. Инсульт. Отторжение, учитывая твою кровь в его венах. Или… обращение, если организм воспримет дозу как сигнал к полной трансформации. Либо яд вообще не подействует, и ничего не изменится.       Выбор был чудовищным. Шанс или верная смерть. Риск или гарантированный конец.       — Делайте, — сказала я твердо. — Если он умрет… я хотя бы буду знать, что мы попытались.       Карлайл подошел к кровати. Его руки, обычно такие уверенные, чуть дрожали. Он нашел вену, обработал кожу, поднес шприц.       — Эдвард, — тихо произнес он. — Если ты меня слышишь… прости. Мы пытаемся спасти тебя.       Игла вошла в вену. Прозрачная жидкость исчезла в шприце.       Я затаила дыхание, но пару часов ничего не происходило. Совсем ничего. Это было ожидаемо.       А потом монитор запищал чаще. Сердце Эдварда ускорилось — сто двадцать, сто сорок, сто шестьдесят ударов в минуту. Его тело выгнулось на кровати, лицо исказилось от боли.       — Эдвард! — закричала я, хватая его за руку.       Карлайл уже был рядом, держал его, что-то говорил, но я не слышала. Я смотрела, как мой любимый борется между жизнью и смертью, и молилась всем богам, в которых никогда не верила. А потом Эдвард затих.       Монитор запищал ровно. Шестьдесят ударов. Пятьдесят. Сорок.       — Нет! — закричала я. — Нет, пожалуйста, нет!       Карлайл склонился над ним, проверяя пульс, дыхание, зрачки.       — Джессика… — начал он, но я перебила:       — Не смей! Не смей говорить мне, что он умер! Он не может! Не имеет права!       И вдруг Эдвард открыл глаза.       Я замерла. Карлайл замер. Даже монитор, кажется, замер на секунду.       Его зеленые глаза осмысленно смотрели на меня.       — Джессика, — прошептал Эдвард осипшим голосом сквозь кислородную маску. — Ты так громко кричишь…       Я разрыдалась и рассмеялась одновременно. Прямо там, у его кровати, уткнувшись лицом ему в грудь, я разрыдалась так, как не плакала никогда в жизни.       Его рука теплая легла мне на затылок.       — Тише, — прошептал он. — Я здесь.       Карлайл стоял рядом, и на его лице было такое облегчение, какого я никогда не видела никогда в жизни.       — Это сработало, — тихо произнес он. — Боже мой, это сработало!       Я подняла голову и посмотрела на Эдварда. Он был бледен, изможден, под глазами темнели круги. Но он был жив, смотрел на меня и улыбался. Я снова уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бьется его сердце.       — Я люблю тебя, Эдвард Каллен, — прошептала я. — Никогда больше так не делай… Иначе я убью тебя сама…       — А я люблю тебя, Джессика Стенли, — ответил он. — И, кажется, теперь у меня есть целая жизнь, чтобы доказывать это.       — Жизнь, — повторила я. — Звучит неплохо от того, кто почти умер.       За окном занимался рассвет. Первые лучи солнца золотили верхушки деревьев, пробивались сквозь больничные жалюзи, падали на нас, сидящих в обнимку на узкой больничной койке. Но здесь и сейчас была надежда, и это было все, что мне нужно.

***

      Эдвард выздоравливал невыносимо медленно. Так медленно, что порой казалось, будто время застыло, словно вязкая масса, через которую невозможно пробиться. Но он выздоравливал.       Карлайл говорил, что это чудо. Что микродоза яда сработала именно так, как мы надеялись — запустила регенерацию, не запуская обращения. Клетки Эдварда обновлялись быстрее обычного, организм боролся с инфекцией, и испанка отступала. Другие врачи в больнице разводили руками, списывая всё на молодость и крепкий иммунитет.       И каждое утро, просыпаясь, я благодарила всех богов за это безумное решение.       Первое время Эдвард приходил в себя ненадолго. В эти короткие промежутки он смотрел на меня и слабо улыбался.       — Ты здесь, — шептал он осипшим голосом.       — Я здесь, — отвечала я, сжимая его пальцы. — И ты меня не сможешь прогнать, даже если очень захочешь.       — Не захочу.       Эдвард кивал и снова проваливался в сон. Выздоровление требовало сил, и организм брал их, отключая сознание.       Но он дышал сам. Кислородную маску сняли на пятый день. Капельницы убрали через неделю. Он выжил.       А во мне росло что-то ещё.       Я купила тест на беременность на второй день после того, как Эдвард открыл глаза. Зашла в аптеку по дороге из больницы домой. Спрятала в карман куртки, а потом переложила в самую дальнюю полку шкафа в своей комнате.       И не могла заставить себя его сделать.       Прошло уже пять дней. Тест лежал, дожидаясь своего часа, а я придумывала тысячи отговорок. То не тот момент, то слишком рано, то надо подождать, пока Эдвард окончательно поправится. Мне просто было страшно.       Потому что если он окажется положительным — что тогда? В моей жизни и без того был полнейший беспорядок, а теперь в ней появится ещё один человек. Маленький, беззащитный, наполовину человек, наполовину не пойми кто. Ведь его отец тогда был не совсем человеком. Ребёнок, которого хочет получить правитель вампиров. Ребёнок, который может стать яблоком раздора между вампирскими кланами. Ребёнок, которого ещё до рождения сделали разменной монетой. Ребёнок, которого я, возможно, даже не смогу выносить.       А если тест окажется отрицательным? Тогда… Тогда будет тогда.       Страх парализовал.       Сегодня, когда я пришла в больницу, Эдвард еще спал. Я посидела с ним час, поглаживая его руку, слушая ровное дыхание. Потом встала и, сама не зная зачем, направилась в туалет в конце коридора, куда почти никто не заходит.       В кармане джинсов лежал тест. Я взяла его сегодня утром, сама не зная зачем. Просто сунула в карман, будто он мог придать мне сил. Я заперла дверь, села на закрытую крышку унитаза и уставилась на коробочку в своих руках.       — Ну же, Джессика, — прошептала я. — Ты прошла через обращение, через смерть, через боль, через потерю отца… Неужели ты боишься какой-то ерунды?       Боялась. До дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Мне было восемнадцать, и я точно не планировала становится матерью так рано. Ладно, на момент его предполагаемого рождения мне уже будет девятнадцать, но это все равно рано.       Я разорвала упаковку. Достала тест. Посмотрела на инструкцию, хотя знала её наизусть — за эти дни я перечитала её раз сто.       Всё просто. Подождать пять минут. Пять минут, которые решат всё.       Я сидела на унитазе в центральной больнице Форкса и сжимала тест в руке. В голове было пусто. Ни мыслей, ни страха, ни надежды. Только тишина и гул ламп дневного света.       В коридоре послышались шаги. Шаги приближались. Замерли у двери.       — Джессика? — услышала я голос Розали. — Ты там?       Я не ответила.       — Знаю, что ты там. Я слышу твоё сердцебиение. Оно такое громкое, что, кажется, даже люди в соседнем крыле слышат.       Я усмехнулась сквозь слёзы. Розали умела быть убедительной, даже когда не пыталась.       — Открой, — сказала она уже мягче. — Пожалуйста.       Я встала, отперла дверь и впустила её. Она вошла, окинула взглядом уборную, тест в моей руке и моё лицо, и, кажется, всё поняла без слов.       — Так и будешь сидеть здесь? — спросила она, прислоняясь к раковине.       — Не знаю, — честно ответила я. — Может быть.       Она вздохнула:       — Давай сюда, — протянула она руку.       Я отшатнулась.       — Нет, я должна сама. Расскажи мне что-нибудь, — попросила я. — Чтобы отвлечься.       — О чём?       — О тебе. О том, какой ты была до обращения.       Розали помолчала. Потом начала говорить — тихо, ровно, без обычной холодности. О своей человеческой жизни, о родителях, которые хотели видеть её идеальной, о женихе, который оказался чудовищем. О том, как она умирала и как Карлайл спас её, дав новую жизнь, но и не жизнь вовсе.       Я слушала, и время текло незаметно.       — Не хочешь все-таки узнать результат? — наконец сказала она.       Я опустила взгляд. Две полоски.       Мир вокруг перестал существовать. Не было больницы, не было вампиров, не было страха. Были только две маленькие розовые полоски, означающие жизнь.       — Ну? — голос Розали дрогнул.       Я повернулась к ней. По моим щекам текли слёзы, но впервые за много дней это были слёзы не от боли.       — Две, — прошептала я. — Розали, их две.       Блондинка смотрела на меня секунду, а потом впервые на моей памяти улыбнулась так широко и искренне, что стала похожа на обычную девушку, а не на ледяную принцессу. А потом она обняла меня, и её холодные руки сжимали меня так крепко, что я чувствовала — она счастлива. Почти так же, как если бы это был её ребёнок.       — Ты должна сказать ему, — прошептала она. — Сейчас.       Я кивнула, вытирая слёзы. Мы вышли из уборной, и я почти бегом направилась в палату Эдварда. Розали осталась в коридоре, не став нам мешать.       Эдвард сидел в кровати, опираясь на подушки, и смотрел в окно, с сомнением смотря на больничный обед. Когда я вбежала, он повернулся, и его лицо озарилось улыбкой.       — Джессика? Что случилось? Ты плакала?       Я села на край кровати, и вся моя решимость куда-то испарилась.       — Эдвард, — выдохнула я, захлёбываясь слезами и смехом одновременно. — Эдвард, у нас будет ребёнок.       Эдвард замер, смотря на меня взглядом, полным недоверия. Его руки сжали мои ладони.       — Что? — прошептал он.       Я только пожала плечами, не находя подходящих слов. А потом притянул меня к себе и поцеловал впервые за всё это время, не сдерживаясь и не думая о болезни. Я уткнулась лицом в его плечо, понимая, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось дальше, какую бы цену ни пришлось заплатить, мы справимся.       Мы вместе, и мы живы. У нас есть надежда. Во мне зарождается новая жизнь — наше будущее, наше невозможное чудо. За окном светило солнце, и впервые за долгое время мир казался не серым и холодным, а тёплым и живым.       Я закрыла глаза и улыбнулась.