Монополия

      Если бы неделю назад вам сказали "Ваша жизнь изменится через пару дней" – о чём именно вы бы подумали? Произойдёт ли что-то счастливое, а может и нет? В такие моменты людям, по большей части, свойственно мечтать о разном: выигрыш в лотерею, покупка любимой игры, а может пропажа любимого питомца – вариантов много, все они колеблются из крайности в крайность. Однако, даже из всех плохих мыслей в голову никогда не придёт одна, пожалуй самая страшная – смерть. Смерть близкого, дорогого человека, с кем вместе прошло пол жизни.       —Знаешь... Я никогда не думал, что жизнь может быть на столько непредсказуемой.       В воздухе висит нечто тяжёлое, ужасно давит грудную клетку, перекрывая драгоценный и такой желанный кислород. Траурная атмосфера въелась в одежду, кажется, уже навсегда слилась с тканью, сколько не стирай. Мрак пробирается даже под самую кожу подобно игле, но то намного больнее. Желает попасть в самое сердце, достать саму душу, оставляя где-то внутри ощущение ледяного метала и зудящей пустоты. Хочется спрятаться, но куда? Пустота внутри пожирает абсолютно всё тепло, но все попытки согреться тщетны. Это чувство приходит вновь и вновь, стоит только вспомнить, и новый укол отправляет очередную порцию. Страх за собственное будущее, что лишь насмехается где-то в тёмном углу, забавляясь паникой, подливая ещё больше масла в это синее пламя.       Высокий парень тощего телосложения минует очередной поворот в поиске нужного кабинета. Взгляд бегает по фигурам вокруг, старается не цепляться за конкретных людей, чтобы не обращать внимания на лица. В последнее время во всех чертах видится лишь один человек, о котором не хочется вспоминать. Не здесь, не сейчас, не в этом месте. Бледные руки то и дело мнут чёрные рукава пиджака, уделяя особое внимание пуговице, что вот-вот оторвётся. Стоило пройти в определённый коридор и взгляд тёмных глаз направлен лишь в пол, потрескавшийся от времени, местами залитый краской – последствием ремонта двадцатилетней давности. Такими же потрескавшимися были и голубые стены, перекрашенные сто раз и пережившие не один ремонт. В углах скопилась грязь, но этого не видно, если вы вечно спешите и смотрите лишь в телефон, а не разглядываете причудливые узоры на каменных плитах. Однако, оправданием халатности уборщицы это не является. Может она хоть фото отличников протирает? Но поднимать взгляд выше нельзя. Нельзя смотреть на доски с объявлениями, нельзя смотреть на доску почёта. Нельзя задерживать взгляд слишком долго, если всё же поддался соблазну. Ведь теперь вид лишь одной фотографии вызывает ужасные чувства.       Ноги сами привели к уже знакомой двери, дрожащая рука повернула круглую и от того неудобную ручку. Хотелось бы собраться, взять себя в руки, не раскисать так сильно, в конце концов! Но чёрные глаза всё же попадают в эту ловушку, встречаясь с небесно-голубыми. Такой добрый, мягкий взгляд, будто живой, но одновременно безжизненный, стеклянный, даже искусственный, прямо как осеннее небо – серый. Осознание происходящего пугает до сих пор, всё вокруг кажется не реальным. Будто дешёвая симуляция, неумелая сказка, за которой наблюдаешь со стороны. Дурной сон, не более. И ведь ничего будто не изменилось: стены, шкафы, парты, доска... Всё те же стены, бежевые, где местами отличаются оттенки. Всё ещё из головы не выходят радостные голоса друзей, куча ругани из-за того, что каждый купил бежевую краску, а оттенок не согласовал. —Это что, тоже бежевый? Больше на розовый похоже. —Может персиковый? —Жопа у вас персиковая, дальтоники, мать вашу! —Ну-ну, дядь, не ругайся.       После все сошлись на "похуй" и теперь три стены неумело и криво окрашены в пять различных оттенков. Зато с душой. Смотря на своё "творчество" всё ещё пробивается улыбка, видя мазки а-ля "хуй". Никто ведь не запрещал красить иначе чем "вверх-вниз". Но улыбка быстро спадает с лица от осознания, кому принадлежала соседняя, более светлая часть стены. Неосознанно в голове вспыхнуло знакомое лицо, широкая улыбка, смех. А сколько же было ругани от испачканного краской чёрно-жёлтого хаори. Долгое время моменты того дня шутливо всплывали при любом поводе, грея душу, вызывая приятные воспоминания.       Шкафы тоже имеют свою историю, не такую красочную, лишь бьющую по кошельку и чувству стыда. Ведь даже учителя не могли подозревать, что именно эта компания разобьёт шкаф в канун Нового Года. С тех пор было принято негласное правило "не напиваться в каморке".       Новая стеклянная дверца не сильно выделяется на фоне других, более прозрачная, если говорить точнее, "чистая". За ней более чётко видны различные папки, в основном с планами праздников и прочих мероприятий, а также медали за олимпиады. Среди всех этих заслуг мало тех, о которых можно сказать "О, это моё!", ведь, в основном, всё это "Наше" – результаты многочасовых совместных работ и бессонных ночей. Не раз друзья собирались работать бок-о-бок за партами, коих в этой каморке помещается лишь три – по одной у противоположных стен и одной за дверью, на ней часто складируется различный творческий хлам и черновики. В голове невольно застыл факт того, что с того события ничего не изменилось, по понятным причинам.       Доска на стене тоже является местом всеобщего творчества. В левом нижнем углу неумело нарисованы все обитатели этого кабинета и это именно тот момент, когда в голове гордо всплывает "О, это моё!". В противоположном углу из круглых разноцветных магнитов выложен всем известный орган, а снизу красным мелом криво написано "ЗДЕСЬ БЫЛ БАЛБЕС", но последнее слово зачёркнуто, а снизу – надпись "долбаёб". Надо бы почаще проверять, закрыт ли кабинет после ухода.       —И чего мы стоим посреди прохода? – спокойный голос, как мелкий ливень ранним утром, снимает всё напряжение и возвращает в этот мир, распутывая комок мыслей.       Смуглый парень, широкий в плечах, чуть ниже своего друга, пребывающего в печальных воспоминаниях. Волосы неумело окрашены в белый, на столько, что где-то проглядывают чёрные пряди. На носу очки для чтения в золотой оправе, совсем новые, ведь прошлые разбились на прошлой гулянке. Забавная история с неудачным открытием бутылки пива до сих пор напоминает о себе не только наличием очков, но и небольшой шишкой на лбу. Надо бы вторую, для симметрии и звание "черт" будет оправдано сполна. Что удивляло ещё больше – белая футболка и штаны. Кажется, Джаст очень торопился с последней пары, коей была физкультура. Хотелось расспросить друга, куда он так торопился и зачем? Однако, ком в горле не позволял каким-либо буквам выйти из уст, вылиться в какие-либо звуки.       В ответ тишина. Нежданного гостя пропустили вперёд, попутно ловя на себе строгий и одновременно сочувствующий взгляд таких же чёрных глаз. "Черт" останавливается прямо напротив висящей фотографии, той самой, зацепившей внимание при входе. Бегло скользит по всем лицам, стараясь не обращать внимания на голубоглазого человека в чёрно-жёлтом хаори. —Как себя чувствуешь? – вторая попытка завести разговор. Напряжение заполнило и без того тесный кабинет. Первого не устраивал поникший друг, второго – безразличие собеседника. Данный факт огорчал сильнее.       —Алфедов!       —Это моя вина, Джаст, – шёпотом, совсем несвязно, будто диалог ведётся не с ним, будто никто не выкрикивает его имя, пытаясь достучаться. —Мы живём в одном подъезде, я мог его остановить!       —Секби сам это сделал, это полностью его вина. Одно лишь упоминание имени погибшего сжало всё внутри, болезненно и неприятно. Но общий смысл сказанного ударил в голову подобно грому. В это не хочется верить, до сих пор. Это происходит не здесь, не с ним! Не может уложиться в голове осознание того, что лучший друг сам пошёл на такой шаг. Сам всегда готов был помочь, не прося ничего в ответ, и вот чем всё кончилось. Эгоисты, никогда не интересовались его жизнью, игнорировали его проблемы. Все. Даже Алфедов. Ничем не лучше, такой же эгоист. Хотелось закричать в ответ на услышанное. Сам факт обвинения погибшего звучит ужасно. Хотелось спросить "Как можешь ты так говорить!?", посмотреть в наглые чёрные глаза, ища в них повод для таких слов. Не жалко было бы даже ударить того, кого Алфедов смело считает другом, но звук тяжёлых шагов, уже знакомый, послышался в уже давно опустевшем коридоре. Это говорит о скором приближении ещё одного члена "канторы дровосеков". —Молодые, вы чего тут встали? В проходе показался парень полноватого телосложения. Ещё один очкарик в компании, прямо сейчас разглядывает то одного, то второго, поправляя большие чёрные очки, что никак не хотели ровно сидеть на носу. Из всех троих Альцест является самым низким, но выглядит самым старым за счёт длинноватой бородки. В узких кругах его даже называют "дядей", в особенности сам Алф. Даже сейчас хотелось как-либо подколоть друга, но рот совершенно не открывался, будто губы вовсе склеили. Так и стоял "снеговик", стыдливо смотря в одну точку, разглядывая принт в виде головы инопланетянина на футболке пришедшего. Осуждение собственных мыслей в сторону Джаста внезапно свалилось на голову. Хотелось сжать в руки собственные волосы, разодрать себе лицо, только не думать о нечто подобном в отношении близких. Удивительно, но все молчали, видимо, надеясь, что Алфедов всё же заговорит. Ужасно видеть друга в таком положении – разбитом и подавленном. Неприятная ситуация. Высокий альбинос всегда был немногословен, но в последнее время его молчание стало другим, вызывающим лишь тревогу. Об этом нужно поговорить. Собраться всем вместе, обсудить свои переживания. Только каждый решил переживать горе по-своему, все выбрали молчание. Глаза опустились в пол, пока третий зашедший обдумывал дальнейшие действия. Никогда ещё не доходило до того, что в их компании требовалось тщательно подбирать слова. Общение в этих стенах всегда было лёгким, даже когда обсуждались серьёзные дела. Будто в комнате заложена бомба замедленного действия, дезактивировать которую может лишь правильно подобранное слово. Но какое – совершенная случайность без какой-либо подсказки. От всего этого болит голова, ужасно. —Как успехи? – обращаясь к Джасту, спросил Альцест, попутно протирая свои очки в очередной раз. —Как видишь. Атмосфера не по душе, больно смотреть на некую потерянность Алфедова, понимать что он не здесь, а в своей голове, своих мыслях, винит себя. Но каждый здесь знает – никто не виноват! Никто не мог повлиять на это! Дверь осторожно закрыли, только чтобы подойти к столу, тому самому, где в нетронутом беспорядке лежат завёрнутые листы А3. Именно за ними шёл Альцест. Скорбь скорбью, а материалы для скорого фестиваля требовались немедленно. Самому хотелось немного подождать, может даже уйти и вернуться когда кабинет опустеет. Но бумаги нужны были именно сейчас. Алф заметно занервничал, ведь по большей части это Его беспорядок. Он был последним, кто работал за этим столом! Это Его тетради, забытые в спешке, это Его скетчи, Его папки, Его работа! Весь этот беспорядок – последнее упоминание о Секби. Это неуважение, от которого руки сжимаются в кулаки в желании ударить, защитить неприкосновенное. —Не трогай! – неожиданно громко раздаётся на весь кабинет, заставляя руку бородатого замереть в паре сантиметров от стола. —Алфедов... —Что?! – ещё громче начал альбинос, —что "Алфедов"!? Почему вы все ведёте себя так, будто ничего не произошло!? Почему вы так спокойны? Его больше нет, а вам всем будто плевать! – голос предательски задрожал, надрываясь от постоянного крика, совершенно не свойственного столь скромному человеку. В уголках глаз скопилась солёная влага, заполняя собой весь обзор, неприятно щиплет. Слёзы, горячие и крупные, стекают по красным щекам, выливая все накопившиеся переживания за последние пару дней.       Оба тут же бросились с места, стараясь успокоить внезапную истерику. Сколько же Алф держал в себе? Судя по накатившим эмоциям – много. С того самого дня он заметно отдалился от друзей, ведь у тех, по понятным причинам, было полно своих забот. Старался держать свои переживания в себе, молчать о бо всём, чтобы никого не беспокоить. Осознание собственного эгоизма давило на двоих, от чего на душе было паршиво. —Мы ведь даже подумать не могли, как тебе тяжело, – Джаст отстранился от дрожащего тела, только чтобы снять неудобные очки, —если тебе нужно высказаться – мы готовы выслушать.       Альцест же стоял чуть поодаль, пребывая в глубоких раздумьях. Нельзя было подливать масла в огонь и без того шаткого состояния. Никакие просьбы не должны были стоять выше психологического состояния, а ведь снеговик тот ещё неврастеник. Укол вины с невообразимой болью ударил прямо под дых, свалив сверху ещё 50 килограмм вины. —Всё, заебало. – твёрдо отчеканил Альцест, притопывая ногой со злости. —Скажу этому Модди что его бумажки подождут! Не сломается, надзиратель хренов. Под недовольное бурчание тот и удалился, на последок хлопая несчастной дверью. Решительности этому парню не занимать, это точно. Эмоции лились через край на столько, что руки невольно сжались в кулаки, намереваясь размазать чью-то "самодовольную рожу", если понадобится. У Алфедова же будто камень с души упал. Осознание того, что беспорядок за дверью всё же не будет тронут, даёт некое облегчение. Впервые за эту неделю на бледном лице уголки губ дрогнули в некой улыбке, хоть и не совсем заметной и мимолётной. Громкая ругань раздавалась по всему кабинету, отражаясь от стеклянной поверхности различных колб с жидкостями. С каждым новым словом весь кабинет, именуемый "лабораторией" дрожал, будто переживая сильное землетрясение. Каждый удар ногой по белоснежной плитке сопровождался звоном и глухим стуком подпрыгивающих парт. Даже сам обвиняемый метался взглядом от одной колбы к другой, убеждая себя в их целостности и сохранности. Модди – местный учёный активист, один из "Надзирателей" – трёх лучших учеников колледжа. Сейчас тот мог лишь стоять, зажатый в угол кабинета, в котором проводит всё свободное время. И ведь беда подкралась незаметно, сбив абсолютно весь настрой, нагло выдернув из довольно важных мыслей, в коих учёный пребывал до сих пор, от чего половина слов пролетали мимо ушей. —Давай сначала, – тяжело вздохнув, спокойно начал обвиняемый. —Где же я так провинился, раз ты решил мне лабораторию разнести? Модди с самого начала не устраивал этот диалог, но, показывая своё недовольство, тот рисковал продлить поток нецензурных слов в свой адрес. —Ты ещё спрашиваешь?! – будь Альцест бомбой – взорвался бы прямо сейчас. —Сам мне сказал принести бумажки, над которыми пыхтел Секби! В целом, недовольство "Дровосека" было понятно и вполне оправдано, но собственные убеждения стояли в разы выше. —Дай угадаю: тебя остановили? —Именно. Твоё ёбаное "мне нужно именно сейчас!" привело к неприятной херне! —А я в чём виноват? – искреннее непонимание, подталкивающее на очередные размышления. Абсолютное спокойствие учёного объяснялось... Ничем. В особенности для вспыльчивого собеседника, что от такого даже слегка опешил. Из кармана белого медицинского плаща показался красный маркер, после активно вырисовываются неясные надписи на доске. Казалось, больше обвиняемый слушать не намерен, а дискуссия и вовсе зашла в тупик, но оба знают – диалог только начался, просто каждый подготавливает свои аргументы. —У меня друг умер, а тебе хоть бы хны. Тварь ты, самая настоящая. Тебе только бумажки подавай! – Альцест скрестил руки на груди, сверля взглядом белую доску, пытаясь разобрать красные надписи. —А ты не думал, что мне эти "бумажки" нужны для расследования? – Модди повернулся, внимательно смотря на собеседника сверху вниз. —Какого, блядь, расследования, Модди? – пыл немного поутих, сменяя гнев интересом. Что можно расследовать в уже законченном деле? Прошла уже неделя, всё давно решено и лежит на поверхности. Однако, раз коллега смог за что-то зацепиться, значит не так всё и легко? Или же этот учёный совсем из ума выжил. —Вот скажи, ты правда веришь в байку с самоубийством? Ещё один вопрос, разбивающий уверенность в пух и крах. Зелёные глаза искали ответа в карих, бегая от доски и непонятных надписей, до каких-либо совершенно различных вещей. —Давай ближе к делу. Не смотря на любовь к загадкам, именно эта ходьба вокруг да около раздражала. А Модди даже отвечать не спешил! Лишь протирал очки об серый свитер, оттягивая время. Возможно, услышанная информация потрясёт "дровосека", возможно – разозлит. Учёный решил дать время морально подготовиться к дальнейшей информации, достаточно ужасной даже для самого расследующего. —Ближе к делу? Его убили. Понимаешь?