Монополия

      Глаза застыли в полном понимании и спокойствии, обращённые вверх, к серому небу, противному, как январское похмелье, неприятному, как та самая старая консьержка в общежитии, что всегда упрекнёт за поздние визиты и частые несоблюдения правил. Но ведь правила созданы, чтобы их нарушать, верно? Вот и Он нарушил всё дозволенное. Нарушил выстроенную дистанцию, баланс, собственные обещания. Решившись на эту манящую глупость, что так окрыляла разум. Теперь остаётся лишь смотреть, как алая, ещё тёплая, жидкость медленно стекает по грязному бетону, растворяясь в весенней ледяной слякоти, смешивается с местной грязью. На душе ничего: боль, отчаяние, страх, обида, радость, злость – ничего из этого. Лишь пустота приятно давит на мозг, всё ещё не решаясь сказать о подлинности картины, представшей перед глазами. Все эти чувства настигнут потом, свалятся ледяным шквалом, задушат вместе с остатками совести, а сейчас...       Лишь одна мысль витает где-то в самых мрачных глубинах сознания: "Он всё равно никому не нравился".       Неприятный звон кастрюль, а затем и вовсе – глухой удар об пол послужили отличным будильником для того, кто вовсе не планировал открывать глаза за двадцать минут до назначенного времени. Впереди всё плывёт, не желая собираться в единый пазл, будто отталкивая, заставляя вернуться обратно на поезд в царство Морфея. А спящий вовсе не против, лениво откидывает голову обратно в мягкую подушку, что только рада вновь обнять бледное, усыпанное веснушками, лицо. Всё тело окутывает приятная невесомость, такая же прекрасная, как сладкий аромат, случайно подхваченный откуда-то из далека, пойманный на своём любопытстве, желании навестить спящий под одеялом комочек. На душе становится тепло, по-домашнему уютно, от чего уголки губ сами поднимаются в улыбке, невинной и глупой, как внезапное "ой" откуда-то из далека. Приятное, тягучее желание досмотреть все прерванные сны, посетившие эту голову за ночь. Алфедов вовсе ему не противится. Наоборот – удобнее зарывается в мягкий кокон из которого не намерен вылезать, как минимум, ещё пять минут. Как минимум, до тех пор, пока любопытный сладкий аромат не сменяет едкий запах гари, нагло и без приглашения ворвавшийся в комнату, нависающий над кроватью, ожидая дальнейших действий юноши.       Обёртка "кокона" тут же спадает на пол, позволяя комнатной прохладе окутать худое тело. Но сейчас вовсе не до холодных мурашек. Окружающая реальность всё ещё плывёт, лишь сильнее пугая хозяина квартиры, что спешно пытается обработать информацию, оценить ситуацию. За пару секунд неприятная горечь в воздухе усилилась, тем самым притягивая к источнику моментально. Алфедов прибегает на кухню быстро, преодолевая препятствия в виде разбросанного одеяла и одежды, перепрыгивая через упавшую швабру, уклоняясь от назойливого желания заранее вызвать все возможные спасательные бригады разом.       —Твою мать, Клэш Рейк! Какого хрена? Названный тут же оборачивается, смотря невинно, хлопая густыми ресницами, будто вовсе не держит в руках чёрный поднос с маленькими угольками. Наверное, не стоит говорить о том, что около часа назад он был серым, переливаясь тысячей звёзд. В кофейных глазах лишь озорной огонёк трещит празднично, как новогодние бенгальские огни. Наверное, для пойманного было огромным достижением сжечь чужую кухню, а может его позабавила такая быстрая смена эмоций на чужом лице. —Ты чего тут устроил, мышь? – не унимается Алфедов, прожигая отчитывающим гневным взглядом довольную мелкую фигуру перед собой. Желание избить горе-повара той самой шваброй было велико, но в таком случае некому будет убирать следы столь тяжкого преступления. Сгоревший поднос отправляется в раковину, а нежно-голубые перчатки со снежинками отлетают на стол, собирая собой всю муку, которая, не желая такой конкуренции, осыпается на пол, прямо рядом с белеющим пятном. Только вот голубая небесная нежность сменилась чернеющими пятнами, сжигающими все снежинки, и оба заметили это сразу. Виновника вновь осадили гневным взглядом, тому лишь оставалось виновато вжаться в угол, стараясь скрыть широкую улыбку, ради приличия. Алф лишь устало вздыхает. Это были его любимые перчатки... Делая неуверенный шаг вперёд, альбинос чувствует, как под пяткой тут же жалобно хлюпает жидкость, такая же белая, как растрёпанные волосы, торчащие во все стороны непривычным гнездом. Собственно, теста на полу было в разы больше, чем готового продукта успело побывать в духовке. Тот самый грохот относился именно к неудачному моменту неосторожности, когда кое-кто опрокинул всё наготовленное на пол, не забыв упасть следом, чтобы не так обидно было испорченным продуктам. В подтверждении своей теории чёрные глаза скользят в сторону виновника, заостряя своё внимание на грязных домашних шортах и почти незаметном покраснении в районе левого бедра. Алфедов смотрел молча, но Клэш слышал отборную ругань, ощущал её с каждым переменчивым блеском в черноте прожигающих глаз, слишком яро горящих огнём. Иронично для того, за кем закрепилось прозвище "снеговик".       —Знаешь, мне Хайди такой рецепт печенья посоветовал, ну просто бомба! – всё ещё стараясь унять смех, объяснялся Рейк. —А в чём причина смеха? – на столько озадачило данное поведение, что тот забыл о недавнем желании избить нарушителя утреннего спокойствия. —Он цифры перепутал! – попытки сдержаться провалились, являя наружу звуки скрипучей тумбочки, в которой задыхается стая подбитых ворон. По другому описать этот смех у "снеговика" не вышло. —Там вместо пяти минут пятьдесят было написано. На этом моменте звонким смехом залился и сам Алфедов. Не ясно, что рассмешило больше – глупая ошибка Хайди или же Клэш, который ещё не осознаёт масштабы своих дальнейших исправительных работ. У самого виновника на лице лишь улыбка, глаза цвета молочного шоколада глядели на альбиноса с нескрываемой радостью, но также прослеживалась озадаченность. Неужели новый сожитель испугался? Алфедов не знал, сонный мозг осознавал далеко не всё, ещё не успел напомнить о бо всех переживаниях и страхах, позволяя забыться в фантомной радости. —Блять, Клэш, ты нам чуть кухню не сжёг! – не терпя раздражающего запаха, хозяин квартиры открыл окно, впуская в помещение леденящую прохладу, что слишком сильно контрастировала с местной температурой, заставляя сжаться обоих парней. —В пизду тебя. Ты мне двадцать минут сна должен, поэтому я обязан пойти спать и сделать вид, что всё увиденное было лишь страшным сном! – на последок, в нарушителя всего и вся бросили тряпку, совсем не заботясь о её чистоте и о том, как та вообще оказалась на подоконнике. Вопросов много, но ответа на всё знать не хочется. По банальной причине. "—Алфедов, ну, ты очешуел совсем! Кто же голыми руками горячее берёт, тебе что, варежки подарить?" Осознание пришло не сразу, подкралось незаметно, держа путника на тонкой границе в мир грёз, нагло толкая обратно, стоило уставшему тельцу наклоняться в желанную сторону. Так и лежал Алф уже десять минут, качаясь на неком маятнике между сном и бодростью. Каждая минута разглядывания белоснежного потолка казалась ужасно бесконечной. От былого настроя не осталось и следа, его нагло вышвырнули из этого организма, желая тем самым пристыдить хозяина за такую наглость. Как мог он так обратиться с вещью, подаренной Им?       Каждый миг закрытых век сопровождается радостными картинами последнего дня рождения "снеговика", за долго до всего произошедшего. В тот день многим гостям пришлось ночевать в скромной квартире именинника, разделяя один диван на четверых. Двое, живущих этажом выше, сделали вид, будто их совсем нет, отказываясь впускать весь весёлый состав в недавно приобретённую квартиру. Лишь одному гостю выпала счастливая возможность сна в более удобном месте, но и тот на утро проснулся на белоснежном ковре с больной спиной. В то утро горькое похмелье всех пьяниц сопровождалось громкими шутками Секби, что также беззаботно чуть не сжёг кухню вместе со своим новым подарком. —А какова причина переживаний? Я тебя в следующий раз этими перчатками завалю, раз ты за них так переживаешь! А ведь такого "следующего раза" уже не будет... Как мог Алфедов допустить порчу такого ценного подарка? Как посмел себе смеяться над этим? В груди неприятно тянуло, будто чёрная дыра засасывала в себя все чувства и органы. Хотелось вырвать её, заполнить, избавиться от свободного пространства внутри, только чтобы убежать от странного, леденящего холода, породившего острые ледники, безжалостно разрывающие горло, не пропуская ни единого звука. —Алф, ты чего ревёшь? – удивлённо послышалось рядом. Названный не сразу обратил внимания на картавый голосок в проходе, более того, не сразу понял, кто именно с ним говорит, всё ещё пребывая в сладких картинах прошлого. Но тело не сдвинулось. Налитое свинцом, оно продолжило тонуть в ледяных волнах одеяла, в кровати, что уже не казалась готовой с широкими объятиями принять хозяина. Собственный уголок для сна казался чуждым, не желающим делиться комфортом с Алфедовым. Но более всего волновал смысл услышанных слов. Он плачет? В уголках чёрных глаз действительно скопилась обжигающая солёная влага, медленно стекающая на подушку. Но как Алфедов сразу не почувствовал этого? А может он всё знал, но не хотел убирать слёз, хотел чтобы Секби видел, как больно его другу, как он сожалеет о своей глупости.       —Меня твоё состояние уже пугает. —Меня тоже. – голос был хриплым, совсем ничего в себе не выражающим. Краем глаза отвечающий уловил, как напрягся собеседник, но тому правда было всё равно.       Был бы тут Джаст... Ему отлично удавалось приводить друга в чувства. Алф в его компании не испытывал никакого негатива, будто этот угрюмый программист создал вокруг защищающий купол, под который любезно пригласил "снеговика". Даже, сидя бок о бок в каморке "канторы Дровосеков", кошмарные мысли не смели тревожить идиллию спокойствия, так осторожно и трепетно построенную из тысячи мелких кирпичиков. Их стены действительно не были прочны, рушились от любого неудобного воспоминания, но Джаст всегда умело заполнял собой все пробелы. Даже стыдно как-то за эту заботу, будто с ребёнком возится! Однако, для самого программиста эта возня не была чем-то удручающим, по своим словам, он вовсе ничего и не делал, что действительно являлось правдой. Он просто был рядом, вселяя собственное спокойствие в столь беспокойного друга. —Кончай свою рефлексию, вчера же всё нормально было! – это прозвучало скорее жалобно, чем раздраженно. Клэш уже сам не знал, куда себя деть. Они переживают одно горе на двоих, но совершенно по разному и это очень сильно загоняет в тупик. Рейк не привык помогать кому-либо. Являясь полной противоположностью своего прошлого сожителя, он вообще не привык к душевным разговорам, открытию своих внутренних переживаний и, уж тем более – разбору чужих страданий. Это вовсе не значит, что у парня отсутствует чувство сострадания. За состояние убитого горем Клэш переживал даже больше всех "Дровосеков". Но как помочь, как найти подход к столь сложной системе по имени Алфедов? Глядя на то, как убивается Алф, самому становится стыдно, что смерть самого близкого человека он не переживает также. Клэш был Секби ближе всех, но, казалось, что одновременно с этим находился дальше всех, за пределами огромной галактики – личности самого Секби. Той самой, которую не знал никто. Той самой, что открывалась только по, относительно, редким вечерам на балконе, за чашкой кофе или чего-то покрепче. Даже, зная больше всех, сам Рейк задаётся вопросами, бродит по лабиринту собственных догадок, но каждый раз заходит в тупик, как загнанная мышь. Знал ли он Секби на самом деле или это очередная грань его личности так удачно повернулась в один день? А тут ещё и Алфедов со своей депрессией! Тяжело вздохнув, обладатель маленького роста прогнал все свои размышления, нагло разорвав бесконечный поток, которому точно не место в данный момент времени. Эта комната была слишком тесной для двух скорбящих, одного хватало с головой. Сам альбинос лишь устало наблюдал за тем, как пребывает в раздумьях его друг. Не часто можно было увидеть, как Клэш стоит и просто думает, особенно так долго. По словам Секби этот "бобёр" многое делает быстро и не думая, и даже он сам не знает, что творится в собственной голове. Ну вот, очередная мысль привела к ушедшему. Это уже какой-то порочный круг из которого обязательно нужно выбираться. Но как – неизвестно. Вдруг, маленький сожитель активно забегал глазами по лежащему. По горящим шоколадным огонькам не сложно было догадаться, что тот вновь что-то задумал. Но вот что? Алф не знал, пока не почувствовал, как того с силой схватили за руку, тем самым поднимая с кровати. Тот покорно идёт следом, не понимая, чего от него хотят. Все нужные мысли съела каша из серого тумана негативных мыслей, перекрывая пути к чему-либо ещё, к чему-то светлому или же тёплому. На душе лишь холод, леденящая дыра, подобная кислоте. Такая же ледяная, как кафель в скромной комнатушке. На белоснежный пол льётся сильный поток воды, истощающей приятную прохладу. Прошла лишь пара секунд, прежде чем альбиноса нагло толкнули под ледяную струю, прожигая уставшим, но вполне довольным, взглядом. —Если ещё раз подумаешь о Секби, я тебя ударю. – вполне серьёзно, но абсолютно беззлобно произнёс Клэш, смотря, как удивлённо бегают чужие чёрные глаза, широко раскрытые в немом шоке. Все мысли спутались в полнейший беспорядок, вызывая лишь треск в черепной коробке. Даже абстрактное современное искусство казалось более понятным в сравнении с происходящим в голове. Одна за другой, постепенно и осторожно мысли вставали в нужный порядок, оставляя за собой всё меньше пробелов, ранее заполненных едким мраком. Кажется, столь радикальная смена обстановки смогла встряхнуть застывшую кашу в мозгах "снеговика", поставить их на место, добавить хоть немного ясности в непроглядную тьму. —Спасибо. – уголки губ несмело приподнялись в неловкой улыбке. Услышанное слегка пугало. Но дрожал Алфедов от страха или же от холода – весьма интересный вопрос с очевидным ответом. На улице хоть и прошла череда назойливых холодов, явив жителям неделю летнего тепла, а факта банальной возможности заболеть никто не отменял. Всё же, ванная комната всегда была самой холодной частью квартиры, будто отопление на неё вовсе не распространяется. Будто читая чужие мыли, Клэш бросает в мокрое лицо мягкое полотенце, прежде чем удалиться куда-то в коридор, к знакомой мелодии, играющей уже третий раз. Алфедов остался один. Прозрачные холодные капли то и дело одиноко капали на белый кафель. От скуки чёрные глаза принялись разглядывать собственный пол. Плитки старые и местами потрескавшиеся по самым неизвестным причинам. Хотя, один случай хозяин квартиры помнит прекрасно. —Алфеша, принеси папе молоток, – громко послышался с кухни ласковый материнский голос, громкий и звонкий, как у певчей птицы. Маленькому озорному мальчишке дважды повторять не надо. Уже через пару минут на весь коридор раздаётся громкий топот маленьких ножек, сперва в одну сторону – кладовая, потом в другую – ванная комната. В коротких перерывах раздаётся ещё шум, оповещающий об активном поиске нужного инструмента. Матушка лишь звонко смеётся, наблюдая за стараниями своего малыша. Совсем недавно он был крохой, новой душой ещё только явившейся в этот огромный дивный мир. А сегодня Алфедов уже большой, готовится встать на новый путь ещё одного неизведанного мира – школы. Для самого мальчика это огромный успех и повод для гордости, повод гордо заявлять всем родственникам и знакомым "Я уже вот какой взрослый!". Именно по этой причине маленький Алфедов бежал помогать отцу быстрее всех, сам иногда хватался за отвёртку, стараясь что-то починить, как настоящий взрослый! Но всё каждый раз заканчивалось неудачей, стыдом и наказами хмурого мужчины, которому не впервой за день что-либо переделывать за сыном. Никогда с инструментами мальчик не дружил, как бы не пытался, но попыток не оставлял. Вот и сейчас, Алфеша бежит со всех ног, широко улыбается во все молочные зубки. Деревянная рукоять кажется огромной, как и весь инструмент, что старается увести мальчика с нужного курса, то и дело наклоняясь в разные стороны. А тот всем телом наклоняется следом за молотком, потому что тот оказывается тяжелее. Чёрные глазки внимательно наблюдают за металлической головкой, поставленной перед собой, почти на уровне глаз, чтобы точно видеть, куда наклонится инструмент. Вот только Алфедов не учёл одной важной детали – порог. Порог в нужную комнату был достаточно высоким, чтобы мальчик мог споткнуться и упасть прямо на свой инструмент. Об этой глупой истории всю оставшуюся жизнь напоминает еле заметная ямочка, прямо около рта. Алфедов редко вспоминает об этой особенности, лишь в те моменты, когда видит своё отражение в зеркале. Например, сейчас. Чёрные глаза, уставшие, лениво разглядывают яркие веснушки на бледном лице, цвет которого не кажется здоровым в жёлтом освещении тусклой лампы. Ещё более болезненный вид добавляют ужасные тёмные круги под глазами, слишком выделяющиеся на общем полотне. Только к волосам нет вопросов, они, как и всегда, просто вьются в различные стороны густыми кудрями, делая парня более похожим на живой комок снега. Опустив руки на такую же белую раковину, юноша устало вздохнул. По лбу растёкся приятный холод от соприкосновения с зеркальной поверхностью. Теперь, кроме маленьких хаотичных следов, на зеркале будет красоваться жирный большой отпечаток. Тонкие пальцы сжимаются в кулаки, сжимают бортик раковины, но лишь скользят по гладкой поверхности. Как же хочется ударить это смазливое лицо, чтобы острые осколки разлетелись в разные стороны, вонзились в этот же лоб, щёки, шею, руки... Алф представляет, как сидит на холодном полу, разрезая себе грудь, как алая горячая жидкость фонтаном льёт в разные стороны, пачкая самого Алфедова. Алфедова, полного ненависти к этому грязному зеркалу, полного ненависти к кафелю, об который с радостью проломил бы череп. Полного ненависти к себе. Но внешне он абсолютно спокоен. Всё также впитывает холод отражающей поверхности, слушая ритмичный стук собственного сердца. Внешне он просто уставший студент. Нехотя прислушивается к шагам на фоне, просто так, от скуки. Пытается разобрать, что там так громко говорит сожитель. Разобрать что-либо мешает шум в голове, перекрывающий какие-либо внешние звуки. Алф тяжко вздыхает своей провальной попытке некого "шпионажа", но любопытства не убавляет. Наконец-то, отходит от несчастного зеркала, видавшего самые худшие фантазии, а после выходит в коридор, на голос Рейка. Тот стоит на балконе, в своём излюбленном красном плаще и чёрной шапке, уже готовый куда-то уходить. Но карие глаза то и дело мечутся по видам за широкими окнами, кого-то выискивая. Густые брови сблизились на сколько возможно, делая, озорное лицо весьма раздражённым и злым. И, признаться честно, в такие моменты Клэш выглядит особенно смешно, толи из-за своего роста, толи из-за того, что негативные эмоции ему вовсе не идут. Он внимательно выслушивает кого-то на той стороне, такого-же громкого, но вовсе не от злости. Собеседник разрывается от смеха, стараясь как-либо оправдаться в перерывах между новой волной басистых звуков. —Бля, Балбес, заебал ржать! – тот даже не старался звучать тихо, покрывая самым отборным матом своего собеседника, тем самым вызывая ещё больший смех, но уже от других людей, где-то на фоне. —Какого хуя вы все уже на месте? —Тише, тише, – донеслось из динамика достаточно громко, от чего телефон чуть не вылетел из рук, —а то мамочка опять услышит что ты пары собрался прогулять. Алфедова данная формулировка смутила. Он всего один раз застал сожителя за попыткой прогула и отправил на учёбу, гордо ведя виновника за руку. Но этого "одного раза" хватило, чтобы на долго отложиться в памяти всех друзей Клэша, лично наблюдавших данную картину. —Я тебе хлебало набью, понял!? – всё не унимался Рейк, всё больше походя на разъярённого кота, у которого шерсть дыбом стоит. Кажется, что-то в услышанном сильно задело. А Алфедов лишь наблюдал, пытаясь вспомнить – всегда ли Клэш был так агрессивен со своими друзьями? Видимо, этот вопрос ясно отражался в уставшем взгляде, ведь, когда карие глаза встретились с чёрными, пыл немного утих, являя наружу некую неловкость. Клэш стыдливо отвернулся, делая вид, что всё ещё ждёт кого-то за окном, что его вовсе не забыли его же друзья и что он вовсе никак этим не обижен. —Это всё Клайд со своим "давайте быстрее"! – послышался на фоне другой голос, кажется, Обсидиана, а после "Ой!", когда обвиняемый ответил подзатыльником. —А баллончики то у Клэша... – тихо сказал кто-то рядом, так спокойно, будто бы испуганно. Минутная тишина накрыла всех. Даже Алфедов затаил дыхание в ожидании какой-либо развязки. У рядом стоящего задёргался глаз, а губы расплылись в нервной улыбке, сдерживающей поток смеха изо всех сил. Но эту дамбу быстро прорвало, стоило Балбесу протянуть своё весьма озадаченное, полное осознания "Бля". После этого хохотом залились все: кто-то смеялся тихо, стараясь сдерживаться, кто-то истерично выл, попутно приговаривая "А я говорил!", а кто-то стыдливо молчал. —Так вот почему ты так бесился, – задал риторический вопрос собеседник, которого так активно посылали во все неприличные места. —И что прикажешь теперь делать? —Клэш! – громче обычного прозвучал голос Обси. Тот выхватил телефон, попутно включая камеру, наверное, случайно, —Алфедов ещё дома? "Снеговик" тут же ощутил, как с огромным интересом его прожигают взглядом, причём, не только Клэш Рейк, но и все остальные "Ямакаси". Или как эта компания себя называет? В данный момент он ощущал себя мышью, загнанной в угол толпой котов, желающих не убивать жертву сразу, а сперва вдоволь поиграться. На той стороне все действительно замерли, ожидая какого-либо ответа. Интереса ради, Алф решил приглядеться к обстановке на фоне собеседников своего сожителя: деревья, деревья, кусты, какое-то здание, кажется, брошенное в этом лесу ещё за долго до рождения кого-либо из присутствующих. Данная авантюра уже не нравилась, но когда у кого-либо в присутствии Клэша был выбор? Этот мышонок спросит чужое мнение лишь ради приличия, но будет ли он его прислушиваться – вопрос другой. —Мне птичка нашептала, что ему сегодня лучше не приходить. – шепотом ответил Обсидиан на недовольные взгляды друзей. —Та самая? – Клайд поднял руки вверх, показывая на голове что-то типа ушей. На положительный кивок тот лишь недовольно добавил, —сейчас бы бредням Душеньки верить... Алфедов правда хотел бы сейчас развернуться, послать всё, собрать сумку и уйти подальше от этих людей, к своим друзьям, в родную каморку, на душные, но любимые пары. Однако, услышанное в корне поменяло все планы, вызывая неподдельное любопытство. Эта фраза слишком настораживала, но ни о чём не говорила. Не мог же кто-то из "Дровосеков" что-то натворить? А может Деб что-то не так сделал и теперь бродит по душу коллеги по производству газеты? Или, что ещё хуже, сам Пугод решил поинтересоваться снежной душой, подкинуть ещё работы или затянуть в ещё одну сценку играть куст номер пять по левой стороне сцены? Последнее звучало не так страшно, если бы не Жираф со своим "Алфедов, из тебя слишком не убедительный куст, играй лучше". Удивительно, но, когда дело касалось игры на сцене, Жираф всегда был особенно чутким и строгим, помогал всем, показывал, куда сделать акцент, как встать, как высоко поднять руку, на сколько далеко должны стоять ноги, куда смотреть и как побороть страх сцены. Он отдавал театру всего себя, особенно, когда этого никто не видел. Как сейчас, Алфедов помнит, как наблюдал за эмоциональной импровизацией актёра через маленькую щель занавеса. В редкие недели перерывов между мероприятиями, когда "Надзиратели" находят дела поважнее, актовый зал становится самым тихим и забытым местом, словно не существующим. Этим и пользовался "снеговик", коротая свою скуку за бархатным красным занавесом, среди оставленных декораций, забытых бумаг и мусора после очередной авантюры. В это место не проникали посторонние звуки, сюда даже уборщица захаживала раз в неделю, если вспомнит. Отличный уголок для уединения, своих буйных мыслей и переживаний. Обычно, в случае проблем, многие идут изливать душу Секби, но Алфедов чувствует себя виноватым за слишком уж частые визиты к другу, потому просиживает своё горе на пыльном деревянном полу, пока его не найдёт единственный, кому известно о существовании данного "уголка уединения" – Джаст. Однако, сегодня в учебном заведении он отсутствовал, что давало безграничное право коротать время в одиночестве хоть до самого утра, пока "чёрт" правда не найдёт друга спящим у стены. Сквозь небольшую щель проникал солнечный свет, деля закулисье на две части, обозначая некую границу сидящему. Создавалось ощущение, будто за этой линией находился другой мир, другая вселенная, принадлежащая лишь одному светлому юноше с дивными чёрными глазами. Те парой отвлекались от собственных дел, с интересом наблюдая за круговоротом маленьких частиц в свете той самой полосы. Пыли действительно было много, но Алфедова это вовсе не волновало. Его также не волновало отсутствие света, хоть какого-то источника, позволяющего разглядеть происходящее в своём альбоме. Желтоватая бумага и не такое видала, каждая страница хранила за собой огромную историю: где-то виднелись пятна от кофе, пролитого уставшим Дебом, где-то были вычисления Джаста, что нагло воспользовался чужим скетчбуком из-за отсутствия собственной тетради. Где-то, среди множества собственных зарисовок и идей, есть пара страниц, разрисованных всеми участниками канторы. Такая возможность выпадала дважды: когда Алф уснул за открытым альбомом и когда "снеговик" сам лично предложил скоротать время, рисуя что-то. В тот день все собрались на квартире альбиноса – единственном гнёздышке кого-либо из дровосеков, на тот момент – обсуждали планы на лето, обсуждали, где лучше всего стоит снять квартиру для Секби, где кто будет отдыхать и когда представится возможность собраться в доме одного бородатого друга за шашлыками и бутылочкой хмельного. Приятные воспоминания растворились под звуки уверенных шагов, отзывавшихся эхом в огромном зале. Худой высокий юноша расхаживал по пустому помещению, двигаясь плавно, словно корабль, плывущий по волнам. Само его одеяние также напоминало одинокий парусник из-за белоснежной рубашки с расклешенными рукавами с высокими манжетами на запястьях. В правой руке блестела синяя бутылка, что всё чаще стала сопровождать актёра, всё сильнее срастаясь с образом, некогда наивным и жизнерадостным. Жираф и сейчас всё также весел, но в глубине изумрудных глаз закралась печаль, разгораясь всё ярче с каждым днём. Вот и сейчас глаза актёра были полны печали, глядели в даль с некой тоской, выражая что-то ещё, что-то неизвестное, личное, понятное только ему одному. Лёгкие движения рук, невесомые, плавные, как раскачивающиеся за окном желтеющие листья. Шаги громкие, чёткие, но такие же ритмичные, словно в одиноком вальсе. Кажется, актёр танцевал, вкладывая в каждое своё движение все скопившиеся чувства. Алфедов, наблюдающий через щель бархатных штор, чувствовал, как резко сменилась атмосфера в зале. Как солнечные лучи огибали тонкую фигуру, проходя через каждое движение, освещая танцора ангельским светом. Жираф двигался медленно, иногда замирая в определённых позах, стараясь зарисовать эти моменты в памяти, сохранить в самых дальних уголках, чтобы вспомнить вновь, когда разум протрезвеет. В такие редкие моменты тень танцора была не менее прекрасной, замирая на тёмном полу чем-то, смешанным с балетом и весенними птицами – ласточками. Но сейчас Жираф больше напоминал лебедя, одинокого, пленённого собственными чувствами, не смеющим даже дышать, исполняя свой заветный любовный танец, раскрывая глубины своей души лишь бежевым стенам и случайному зрителю, что сам старался не издавать лишних вздохов, наблюдая за тем, как тот кружится в тепле осеннего солнца. С каждым шагом танец становился всё медленнее, движения рук уже не были такими размашистыми, скорее, ленивыми, тяжёлыми, всё больше прилегающими к телу, в конечном итоге замирая, обнимая острые плечи, когда само тело уже не могло стоять ровно, склоняясь над полом плакучей ивой. Падая на колени, практически бесшумно, актёр замирает, закрывает глаза, роняя на пол солёные капли, блестящие в солнечных лучах, освещающих белоснежную спину. Сейчас сидящий напоминал ангела, недосягаемого, оставленного в полном одиночестве среди обычных людей. Он не заслуживал такой судьбы, но небеса решили всё сами, сославшись на черноту души, пропитой алкоголем и пленённой чувствами, запрещёнными столь высшим существам. Конечно, сам Жираф не считал себя чем-то хоть немного напоминающим что-то святое и светлое. Для него настоящим ангелом являлся объект собственных обожаний. Но этот ангел каждый раз гордо расправляет крылья, роняя белоснежные перья, вовсе не пушистые, обжигающие чужое лицо, расцветая на нём очередными колючими розами, фиалками и орхидеями. Воспоминания о Жирафе развеялись с звонким щелчком перед носом. Клэш был очень взволнован столь частыми пропажами друга из реальности. Всё никак не привыкнет к особенности Алфедова в любой момент утопать в приятных воспоминаниях, полностью отдаваясь ностальгии. А сам "снеговик" не понимающе хлопает глазками, смотря на маленькую фигуру рядом, стараясь понять по чужому взгляду, чего тот хочет. Рейк, убедившись в возвращении друга, лишь цокает языком недовольно, возвращая своё внимание обратно к телефону. На экране происходили активные переговоры: Клайд что-то доказывал Обсидиану, попутно показывая Балбесу, как же похуй его собеседнику. Лишь Молвин метался между друзей, разнимая нарастающую ссору. БЛС лишь устало провёл ладонью по лицу, явно недовольный происходящим за своей спиной.       —Ладно, бери его с собой. Весеннее солнце греет особенно, почти по летнему, печёт макушку так заманчиво, заставляя снять тёплую шапку, чтобы ощутить порыв ледяного ветра и вернуть головной убор на место. Клэш так и делает: снимает шапку, когда становится слишком жарко, а после вновь надевает, попутно завидуя тому, как тепло его другу. Алфедов в этой прохладе чувствовал себя отлично, даже куртку надевать не стал, предпочитая лишь серую толстовку. Непривычно было видеть альбиноса в чём-то кроме чёрного костюма с красным галстуком. Рейк действительно был убеждён в том, что скромный шкаф Алфедова забит пиджаками и галстуками сверху до низа. В целом, предположения были не так далеки от истины, за исключением того факта, что всё это добро занимает лишь одну полку из пяти. —Целая полка галстуков? Ты же их даже не носишь! – в ответ на это заявление хозяин шкафа лишь загадочно улыбнулся, кладя ещё один галстук в коллекцию. Городская суета давно осталась позади, отзываясь лишь редкими звуками проезжающих по трассе машин. Всё чаще над головами пролетали мелодичные трели птиц, затаившихся среди молодой листвы, совсем недавно раскрывшейся на деревьях. Асфальт под подошвой давно сменился на землю и песок, приятно шурша при каждом шаге. Алф шёл спокойно, придерживая огромную чёрную спортивную сумку, что так сильно желала соскользнуть с плеча. Взгляд вечно останавливался на окружающих картинах лесной природы, зеленеющей особенно быстро. Даже сложно поверить, что всего месяц назад все маленькие кусты и поваленные деревья прятались под слоем белого снега. Также сложно поверить в то, что тот довольно быстро растаял. Период буйных ручейков и глубоких грязных луж прошёл также незаметно, чему студент был очень рад. Не пришлось долго утопать в грязи и наблюдать, как всплывает всё, посеянное зимой, попутно проклиная всех собачников. Наверное, для Алфедова этот период прошёл так быстро ещё и потому что тот почти не покидал своей квартиры, стараясь закончить курсовую работу как можно быстрее, заранее, чтобы быть свободным оставшиеся месяцы. Многие с такого подхода смеялись, а теперь сами вынуждены торчать за бумажками день и ночь ради сдачи в срок. —Сколько ещё идти, мышь? – в очередной раз, поправляя чёрную лямку, спросил альбинос. —Сейчас, через рельсы перейдём, а там – как рукой подать. Клэш шёл быстро, акцентируя внимание на грязи после субботнего ливня, обходя не высохшие лужи, стараясь не запачкать обувь. Карие глаза смотрели озадаченно, с некой досадой каждый раз, когда белоснежные кеды вновь утопали в мокрой почве. Ещё больший абсурд в эту картину добавляло полное безразличие Алфедова, что в очередной раз просто выпал из этой реальности, вновь блуждая где-то у себя в голове. Раздражало и жутко пугало, на столько, что тот задумался, зачем вообще согласился брать этого "снеговика" с собой. Однако, это не мешало красочному ведению монолога о том, как в последнее время Клэша раздражает наличие одного блондина рядом. Алфедов действительно не слушал собеседника. Шёл медленно, опустив взгляд куда-то в пол, лишь изредка поправлял что-то, что так активно старалось упасть с острого плеча, обращая внимание лишь на металлический стук содержимого при небольшой тряске сумки. Но даже это не возвращало в реальность, лишь отзывалось где-то в сознании эхом, забавным фактом, отвлекающим от более важных процессов. О чём же таком важном размышлял мозг, не знал даже сам его хозяин. В голове лишь белый шум, перед глазами всё будто искусственное, не живое, будто не здесь, не сейчас, вообще никак. Алфедов даже не уверен – идёт ли он с открытыми глазами? Кажется, будто он действительно просто закрыл глаза и воображает себе окружение, исходя из хлюпающих звуков под подошвой и шуршащих шагов впереди. —Алфедов, бля, иди быстрее!       Легкий прохладный ветерок обдувал кудрявые каштановые волосы, вьющиеся в разные стороны, куда угодно, кроме задуманного положения. Клэш часто ругается на такое непослушание, но сейчас просто смирился с вечно закрытым обзором из-за внезапных порывов ветра, что поднимались, как на зло, именно в те моменты, когда причёска была идеально уложена. Персиковые губы растянулись в довольной улыбке, делая пухлые щёки ещё более округлыми, напоминающими хомяка, набившего рот зерном. Расправив руки в стороны, Рейк стоял, с интересом глядя на отстающего. Малиновое пальто слегка развевалось на ветру, тем самым лишь сильнее показывая, какой сильный поднялся ветер. Алфедов обхватил тело руками, стараясь спастись от внезапной прохлады, неприятной в данный момент.       Только сейчас чёрные глаза обратили внимание на окружение: городские пейзажи давно остались позади, оставляя где-то далеко все характерные звуки, оставляя лишь тишину, прерываемую лишь шелестом деревьев и завываниями ветра. Песок под ногами сменился на шуршащий гравий, некоторые камешки уже успели застрять в белой грязной подошве. Впереди были рельсы, старые, ржавые, проложенные ещё во времена основания города. Между деревянных перекладин проросла высокая трава, различные сорняки и цветы, которые также относились в категорию вредителей. Алфедов прекрасно помнил, как выдёргивал такие на даче, в далёком детстве.       Маленькие камешки слегка тряслись и подпрыгивали, в дали слышался гудок, совсем тихий, одновременно далёкий и такой близкий, будто вот-вот из-за угла покажется поезд. В отличии от города, здесь не было никаких указателей или знаков, светофора, что мог предупредить проходящих о скором приближении грузового состава. Потому ориентироваться приходилось лишь на звуки.       Осознание пришло в последний момент. Алфедов заметил приближающийся поезд, вовсе не грузовой – пассажирский, всего лишь электричка. Небольшая, но всё также несущая смертельную опасность для беззаботно стоящего на путях. В нос ударил резкий металлический запах крови.       —Клэш!       Чёрная сумка с грохотом падает на пол, чёрная ткань тут же пачкается в пыли и грязи ещё не высохших камней, но Алфедова это не волнует. Он срывается с места, как можно быстрее, надеясь успеть, спасти, сделать хоть что-то! С каждой секундой стук колёс становился всё громче, Рейк был всё ближе, но одновременно, будто с каждым разом отдалялся, смотря глазами, полными смирения с грядущей участью.       В последнюю секунду руки всё же дотягиваются до чужого тела, упираются в грудь, толкая из последних сил. Секундное облегчение и радость за чужую жизнь сменились резким осознанием того, что теперь на том же самом месте стоит сам Алфедов. Тишина. Вокруг ничего, лишь пустота, мрачная и совсем тихая.       —Алф, ты совсем идиот?!       Открыв глаза, горе-спасатель испуганно осмотрелся, совершенно не понимая, что произошло. Клэш сидел на грязной земле, отряхивая поцарапанные руки от мелких камней. Яркая ткань окрасилась в мутные коричневые пятна, оставляющие за собой лишь разводы. Белоснежная рубашка пострадала сильнее, так как левая рука полностью утонула в ближайшей луже, прямо по запястье. Чёрные брюки треснули в районе колена, открывая взор на свежий синяк. Лишь чёрная шапка никак не пострадала, спокойно лежала в ногах альбиноса, в пыли и мелком песке.       —Скажи, ты правда идиот? Или может прикалываешься? – возмущению Рейка не было предела, он буквально прожигал дыру в стоящем, желая сбить его точно также, желательно, в ближайшую канаву.       —Я слышал поезд! — звучало как неловкое оправдание из уст Алфедова, что ошарашенно бегал глазами по фигуре впереди, не веря в реальность.       —Тут поезда со времён динозавров не ездят! Это заброшенная дорога!       И вправду, пути действительно давно не пригодны для использования, об этом говорил толстый слой ржавчины и одинокий деревянный вагон, стоящий недалеко от парней, такой же заросший. Алф был искренне напуган. Неподдельная паника охватила его, затмевая разум, а в голове, подобно огромному рою пчёл, толпились различные мысли не самого приятного характера.       —Прости, я лишь хотел помочь. — голос предательски дрожал, слова шли с трудом, застревая в горле жгучим комом. Всё тело дрожало, конкретно так трясло. Кожа буквально побелела, ощущалась ледяным айсбергом, по лбу стекал такой же ледяной пот.       —Себе помоги, для начала! Тормозишь, выпадаешь из реальности, воображаешь себе всякое, а дальше что? – Клэш наседал пуще прежнего, плевал словами, как ядом, желая сжечь в этой кислоте бедного парня.       Клэш с трудом поднялся на ноги, шипя от боли во всём теле, изредка кидая в сторону стоящего гневные взгляды. Было искренне жаль испорченной одежды. Лишь спустя пару минут неугомонной брани тот заметил, как трясутся кончики тонких пальцев, как ошарашенно бегают чёрные глаза, не зная, за что зацепиться. Казалось, будто Алфедов вот-вот заплачет, разрыдается от накатившей паники. Теперь в полном замешательстве был сам Клэш, не зная, как ответить на данное состояние. —Ты чего? Алфедов смотрел на своего собеседника, но одновременно с этим взгляд был направлен совершенно в иную точку, куда-то сквозь стоящего, не замечая абсолютно ничего. Он не замечал грязных луж, не замечал пожелтевшую прошлогоднюю траву, узкую тропу, в доль которой росли колючие кусты малины. Не замечал также вороны, мирно сидящей на ветке засохшего дерева, опасно склонившего свои стебли над этой самой тропой. По ощущениям, взгляд Алфедова вообще никуда не смотрел. Два маленьких уголька, не выражающих ничего, не пропускающих сквозь себя даже солнечный свет, казавшись полностью искусственными, неживыми.       Мысли путались. В голову не приходило ничего, абсолютная пустота, подобная чёрным глазам альбиноса, стоящего посреди железнодорожных путей. Карие глаза глядели обеспокоенно, Клэш был не на шутку напуган, было что-то жуткое в состоянии друга, что-то отталкивающее. Противно, тошно. От себя, от собственной беспомощности, от жалкого вида Алфедова. Смазливое вытянутое лицо показалось отталкивающим, яркая россыпь веснушек и тёмные круги под глазами раздражали. Противной казалась эта беспомощность, подобная брошенному котёнку. Клэш поймал себя на мысли, что маленькая рука сжалась в кулак, желая подправить эту тошнотворную беспомощность. —Алфедов? – тихо позвал тот, внимательно смотря в пустые глаза. С каждой секундой тишины рука всё сильнее сжималась в кулак. Алфедов молчал. —Алфедов! – голос был громче и твёрже, но реакция была той же. Удар. Звонкий шлепок разрезал гробовую тишину, расплываясь эхом по округе. Столько гнева было вложено в эту пощёчину, столько ненависти скопилось, что Клэш испытывал лёгкое отвращение от своей персоны. Это неправильно. Они хоть и не были так близки, как тот же Секби, но всё равно считались друзьями, потому ненормальными казались метания ненависти к жалкой персоне альбиноса. Однако, эта ненависть казалась нормальной и признание её правильности медленно томилось где-то в уголках сознания, потихоньку нарастая. Алф от столь неожиданного удара потерял почву под ногами, всем телом свалившись на ржавые пути, царапая руки об отслоившуюся ржавчину, подобную наждачной бумаге. Так резко вырвали его из аффективного состояния, что даже в глазах потемнело, а звон удара ещё пару секунд витал внутри черепной коробки, напоминая о произошедшем, не желая отпускать этот момент, полный потрясения. Мысли немного прояснились, лишь когда альбинос сел на пыльный гравий, медленно моргая и щурясь от палящего солнца, непривычно яркого после такого потемнения. В голове была каша, но то было куда лучше недавнего состояния и галлюцинаций. К слову, о них... —Я видел как тебя сбивает поезд... – тихо проговорил сидящий, будто в пустоту, будто бы просто озвучил мысли самому себе. —Тебе стоит всё же проверить свой чердак. – Клэш всё ещё был раздражён. Всё сожаление внезапно надломилось, дало трещину от этих слов, вызывая лишь жалость к этой персоне. Весь оставшийся путь парни шли молча, потому что тот действительно оказался слишком краток, чтобы дать каким-либо мыслям сложиться даже в банальное "прости". Стоило преодолеть кусты, как среди деревьев тут же показалось серое строение неизвестного назначения. Стройку остановили ещё до рождения кого-либо из присутствующих, оставив четыре, а местами даже и три, недостроенных этажа с длинными коридорами и просторными комнатами. Ходили слухи о том, что это должна была быть больница, но финансов не хватило, да и место было не самым удачным. Однако, местные подростки так не считают. Облюбовав данную локацию, считая её своим тайным местом, каждый, кто о ней знал, старался не выдавать координаты, чтобы это место и дальше оставалось таким прекрасным и не тронутым. Это все байки, которые довелось слышать альбиносу об этом месте. И реальность совсем не сошлась с представлениями: выбитые окна, мусор, граффити, заросли... Обычная заброшка, как и все вокруг. Да, бомжей здесь не было, но назвать это место тайным язык всё равно не поворачивался. Как минимум, слишком много людей об этом "тайном" месте знало. На импровизированной скамейке в виде поваленного бревна расположилось трое человек, вид их был скучающим. Молвин клевал носом, проваливаясь в сон, резко поднимая голову каждый раз, когда глаза слипались более чем на пару секунд. В конечном итоге голова упала на плечо рядом сидящего, там и осталась. Клайд, на плече которого неожиданно расположились, лишь устало вздохнул, взглянув на то, как белые прямые волосы разлеглись по плечу, сминая всю причёску. Уголок губ приподнялся от представшей в голове картины растрёпанного друга. Обси сидел чуть поодаль, подперев голову рукой, наблюдая за единственным не сидящем, ходящим из стороны в сторону в ожидании. —А вот и мы! – радостно крикнул Клэш, вылезая из кустов, тут же обращая на себя внимание трёх, а после и всех четырёх пар глаз. —Наконец-то, – медленно хлопая большими голубыми глазами, тихо промямлил Молвин, сидящий уже один, опираясь на правую руку, вовремя поставленную заместо ушедшего друга. Сладкое желание сна всё ещё не отпускало, но, стоило увидеть пришедших, как тот тут же подскочил, летя к остальным, –Что с вами произошло!? – избитый и грязный вид друзей пугал не на шутку. Рейк лишь раздражённо цокнул языком, отводя взгляд в сторону, явно не желая поведать друзьям странную историю внезапной шизофрении своего сожителя. Алфедов лишь с опаской глянул на подбежавших людей, сжимая лямку сумки обеими руками, будто та спасёт и защитит от внезапного внимания к его персоне. Алф мало знал друзей Клэша, виделся с ними редко, не смотря на то, что все много раз пересекались в колледже. Потому сейчас с особой внимательностью разглядывал каждого, будто видел впервые. Первым к ребятам подошёл полноватый, но в то же время весьма подтянутый, смуглый парень. Волосы его были красные, с зелёной прядью где-то на макушке, а сама причёска больше напоминала горшок или же яблоко, если судить по цвету. Тот с таким же нескрываемым интересом смотрел такими же чёрными глазами, шмыгая своим причудливым большим носом-картошкой. Одет был легко, даже слишком по-летнему: белая футболка с причудливой голубой надписью "ANDEGRAUND", да светло-голубые шорты. Розовые пушистые тапочки лишь сильнее добивали данный образ. Вопросов было много, но озвучить их все вслух Алф не решился. Касательно имени, вопросов было не меньше. Кто-то предполагал, что его зовут Серёжа, кто-то сходился во мнении об имени Боб, что являлось слишком ироничным для этого "яблока". Забавно, что никто не подумал о букве "Л", ведь вполне в его характере засунуть своё имя в середину причудливой аббревиатуры – БЛС. Однако, все вокруг просто звали его Балбесом, оставив все попытки разгадать полное имя фамилию и отчество. —Клайд, ты же аптечку принёс? – складывая руки на груди, хмуря густые брови, спросил Балбес, кидая взгляд в сторону названного. После вновь окинул взглядом Клэша, уже удивлённо, прикидывая в голове возможные варианты произошедшего. Сам Клайд уже доставал из фиолетового рюкзака маленький чемоданчик с известным красным крестом, подзывая раненного к себе. Забавно, фиолетового цвета в его жизни было очень много: чёрные волосы, переходящие в яркий фиолетовый, того же цвета худи, но уже намного темнее оттенком, уже упомянутый рюкзак и даже кеды. Казалось, что даже чёрные спортивные штаны имели фиолетовый оттенок. Рейк смотрел на своих друзей, как на идиотов, недоумевая от того, как легко те вырядились, явно желая заболеть и слечь с простудой на недельку-две. Лишь один Молвин отличался нарядом по погоде: нежный голубой свитер и коричневое пальто, более близкое к ореховому. Алфедов для себя подметил наличие ещё одного обладателя белых волос, однако те имели скорее нежно-розовый оттенок, нежели белый, как у альбиноса. Также голубоглазый был самым худым и высоким, чуть выше самого "снеговика". —Балбес, ты однажды говорил, что у нас всё общее, – БЛС кивнул, после чего Клэш, растягивая губы в ехидной улыбке, продолжил, —так почему мозги есть только у Молвина? Названный недоуменно окинул взглядом всех присутствующих, ища ответ на данное заявление, однако, осознание снизошло, стоило сравнить их одежды: —Клэшик, а ты давно не бегал, да? —Мне прям сейчас до бега, – саркастично ответил Рейк, иногда шипя от боли, делая паузы между словами. Бросив недовольный взгляд на горе-врача, а после, вернув своё внимание к собеседнику, тот насмешливо бросил: —нехуй наряжаться как клоун. —А это довольно интересная история! – внезапно встрял в диалог Обсидиан, складывая руки на плече Клайда, тем самым мешая процессу обработки царапин из-за чего "пациент" вновь зашипел, окидывая тех недовольным взглядом. Виновник лишь бросил скромное "ой", но продолжил использовать фиолетовое плечо в качестве опоры. —Они в карты вчера проиграли. —И кому это ты так продул? – ехидно глядя в чёрные глаза, всё не унимался Клэш, чем заметно раздражал своего собеседника. —А тебя это ебать не должно. – широко улыбаясь, ответил тот. —Ну и иди на хуй. – тихо бросил Рейк на последок, возвращая всё своё внимание к Обси, по лицу которого читалось огромное желание рассказать столь интересную историю полностью. —Я тебя запомнил. – загадочно ответил БЛС, пряча руки в карманы шорт. Можно было подумать, что тот держал обиду, но оба воспринимали данную словесную перепалку как шутку, не воспринимая ничего всерьёз. Все к этому привыкли, потому не обращали внимания, занимаясь своими делами. Все, но не Алфедов, который в этой компании находился почти впервые. Казалось, будто о нём вообще забыли, игнорировали существование лишнего человека, всеми силами старались даже взгляд не кидать в сторону поодаль стоящего. —Чего стоишь там, как бедный родственник? – спросил Молвин спокойно, будто бы устало, подходя к своему новому собеседнику. Только сейчас Алф заметил, как сильно они похожи: такая же бледная розоватая кожа, тёмные круги под глазами и, действительно, одинаковый рост. Это забавляло, заставляло неловко улыбнуться. —Простите... – неуверенно начал тот, не зная, как лучше обратиться. Алфедов был наслышан о том, что Молвин в этой компании пользуется особым уважением. На столько, что Балбес до сих пор обращается к нему лишь на "вы". Связано это было с тем, что светлый парень, являясь самым старшим среди своих друзей, долгое время предоставлял сигареты и, по доброте душевной, алкоголь. Сейчас все давно могут сами позволить себе такие покупки, однако, уважения к сонливой персоне меньше не стало. —Можно на "ты", здесь все свои. – голос его был непривычно спокойный, медленный, было видно усталость в тяжёлом взгляде небесно-голубых глаз. —Почему ты тут стоишь, когда мог спокойно дома спать? – Алф с интересом наблюдал за активным обсуждением: попытками заткнуть Обсидиана, поливом матами Клайда и ответные угрозы Клэшу. Голова болела от поднявшегося шума, непривычно. Наблюдая за образовавшимся спором, в груди растекалось тёплое приятное чувство, ощущение чего-то родного, забытого, но в то же время близкого сердцу. В голове мелькали картины вечерних семейных посиделок в канторе, когда все беззаботно развлекались, не зная бед, когда любая идея превращалась во внезапное приключение с совершенно различным исходом, когда Секби был жив... —Ты как? – игнорируя предыдущий вопрос, спросил Молвин, видя, как поник собеседник. Алфедов отвечать не спешил, закусывая нижнюю губу особенно сильно, не замечая металлического привкуса на языке. —Прошлое нужно отпускать... —Мистер Молвин! – перебивая подбадривающую речь, задорно позвал БЛС, переключая внимание на себя. Вид его был наигранно важным. Ну, настоящий актёр! —Рассудите наш спор, пожалуйста. Всё происходящее было лишь забавы ради, но "судья" всё же решил подыграть, начав внимательно выслушивать все обвинения каждой из сторон. Алфедов всё больше видел в этой шумной компании своих друзей, но в груди уже не отдавало теплом – кололо обидой и тоской. Хотелось поскорее уйти, вернуться в мягкую постель, завернуться в мягкий кокон, спрятавшись от мира всего, погрузившись в приятный сон, где будут сниться только самые родные и дорогие моменты жизни. Если бы в последнее время не беспокоили кошмары, Алф с уверенностью пожелал бы уснуть навсегда. —Алфедов? – вдруг вырвал из потока мыслей обеспокоенный голос. —Бля, он опять выпал... – прикрывая глаза рукой, обречённо промямлил Клэш. —Это об этом вчера Джаст говорил? – тихо спросил Обсидиан, наклоняясь к Клайду. —Теперь понял, почему я был против? – всё также тихо ответил тот, недоверчиво косясь на собеседника. Алф старался не обращать внимания на данные переговоры, делая вид, будто бы вовсе не слышит этого тихого обсуждения. —Уважаемый, сумочку можно? – Балбес расплылся в беззаботной улыбке, протягивая руку к желаемой вещице. Разглядывая человека перед собой, Алф чувствовал некую тревогу, подкравшуюся так незаметно и нежданно, кричащую из самих глубин сознания, предупреждающую о чём-то плохом, неприятном, заставляя сильнее сжать тонкие пальцы. —Балбес, ты его напугал! – тяжело вздохнув, Клэш слегка оттолкнул друга, смотря на своего далёкого сожителя уставшими карими глазами. Можно было с уверенностью сказать, что он заебался от всей этой возни. —Алфедов, что я говорил утром? – на удивление, Рейк был мягок, но эта мягкость пугала не меньше его обычного состояния. Пугала всех, но не альбиноса, что по прошествии пары долгих минут всё же отдал заветную сумку. Стоило передаче состояться, как все тут же оживились, победно закричали, поднимая руки вверх, будто победили в важных соревнованиях. Алфедов и глазом моргнуть не успел, как оказался один, в полнейшей тишине, прерываемой лишь шелестом листвы, да редкими трелями кукушек. Такая внезапная смена обстановки казалась весьма неожиданной, уж слишком быстро он привык к ругани вокруг. Не зная, куда себя деть, Алф так и стоял, практически не двигаясь, будто старался слиться с окружающей средой, стать одним из многочисленных деревьев, на которых так любят сидеть различные сойки и дятлы. Однако, юноша был уверен в том, что из всей возможной растительности он был бы тем самым засохшим поваленным деревом, на которое слетаются лишь грачи и вороны. Удивительно, но в отсутствии лишних звуков это место действительно казалось другим, волшебным. Манило к себе, зазывало одинокого путника посетить бескрайние коридоры, разглядеть получше внутреннее устройство в виде различных рисунков и надписей на стенах. Алф сам не заметил, как неуверенно шагнул за порог здания, слушая шуршащий под ногами бетон. Разглядывая серые стены, разрисованные самыми разнообразными творениями, тот с особым интересом подметил, как уникален каждый творческий порыв. Действительно, прекрасное зрелище. Подростки выражали себя по полной, рисуя самые необыкновенные граффити, включая фантазию на полную, будто от конечного результата зависела жизнь целой вселенной. Не менее удивительным было то, что практически никто не перекрывал работы друг-друга, что позволяло слегка окунуться в историю, хоть и таким весьма странным способом. Из всего разнообразия в глаза бросилась надпись чёрным маркером "Лучшее лето! 08.28.2004", наверное, потому что её одну освещали солнечные лучи, пробивающиеся сквозь заросшее окно между этажами. Удивительно, для кого-то этот год был лучшим временем, а Алфедов в этот самый день только явился на свет! Задумывались ли об этом подростки того времени, когда писали это? Наверное – нет. Тем не менее, от данного совпадения уголки губ приятно приподнялись.       В голове невольно всплыли яркие образы – отрывки воспоминаний: бледная маленькая рука под задорный смех пишет что-то на стене, подтирает подтёки красного маркера, пачкая руки и голубую футболку под задорный смех друзей. Это был маленький Алфедов. Он вдруг вспомнил, что около десяти лет назад уже бывал здесь со всеми друзьями, исследуя новое для себя место, что в те времена казалось сказкой на яву. Недавние размышления подтолкнули на мысль о том, что пора бы проверить отголоски собственного прошлого. Неуверенно шагая по серым ступеням, Алф представляет, как по этим самым ступенькам поднимается маленький он из прошлого. Видел так чётко, будто десятилетний худощавый мальчишка с большими чёрными глазками действительно реален. Эта небольшая фантазия вызывала улыбку, заставляла смущённо хихикнуть собственным мыслям, умиляясь прошлому себе, такому невинному, ещё не познавшему дальнейшего горя. Юноша следовал за образом, как за призраком, желая догнать, поймать, поговорить, рассказать о том, чего они смогли добиться, как он вырос и как изменился... Изменился он сильно, произошло многое. И лишь мысль о том, что как раньше уже никогда не будет, пугает маленького призрака, заставляет раствориться в лучах тёплого солнышка, распасться на крупицы пыли, что кружили хороводы в свете дня. Четвёртый этаж был самым излюбленным местом, самым незаконченным, начатым буквально перед остановкой строительства. Потому в конце коридора просторные комнаты существовали без потолка, а дальше и вовсе – без пола. Длинный коридор выходил на улицу, открывая путь вниз, на третий этаж, что не был накрыт крышей, открывая вид сверху на расположение комнат. Однако, чуть дальше плита всё же накрывала крышу и самые смелые ребята проходили на этот островок по тонким вертикальным плитам – стенам. По крайней мере, именно таким запомнился Алфедову четвёртый этаж в далёком детстве, так как он сам был из тех самых смелых ребят. Как сейчас вспоминается неудачное падение вниз, наказы обеспокоенной матери и пол месяца дома со сломанной рукой. В те моменты квартира "снеговика" всегда была полна друзей, приходящих провести время вместе... Прохладный ветерок приятно обдувал лицо, вызывал табун мурашек, заставляя обнять тощие плечи. По лестничному проёму гулял неприятный сквозняк, тихонько завывая, насвистывая печальную мелодию. Атмосфера действительно соответствовала, ведь в одном из коридоров на стене красовалось "Здесь был Клеш", а чуть ниже иным почерком добавлено "и Секби". Алф не знал о похождениях этих двоих, он и не обязан, но от чего-то в груди неприятно закололо, всплыло неприятное осознание, что Секби совсем мало рассказывал о своей жизни, о том, с кем проводил время, как, когда... Он и не обязан. Но от чего-то альбиносу вновь становится стыдно, новая волна тоски накрывает, а в голове всплывает недовольный маленький мышонок, угрожая избить за подобные мысли. Только из-за этого картавого голоса внутри черепной коробки все печальные рассуждения растворяются, а парень устало вздыхает, будто бы уже привык к подобным мыслям и без них просто не чувствует себя в комфорте. Подобное осознание пугало, потому Алф продолжил свой путь, ища ту самую стену. Завернув за угол, альбинос щурится от золотых лучей, прикрывает лицо рукой, прячась от яркого круга в небе. Только сейчас Алфедов понял, что его телефон остался дома, под излюбленной подушкой, потому время так и останется неизвестным. Разглядывая плывущие облака, причудливые формы, вырисовываются различные фигуры, самые разнообразные, не похожие друг на друга. Чем-то белоснежные пушистые материи напоминали самого Алфедова. Такие же далёкие, недоступные этому миру, простым смертным, обитающим здесь, на земле. Но Алф тоже здесь, на земле, затерялся среди людских душ, совсем никому не нужный.       Парень тяжело вздыхает, опуская тяжёлые веки, поднимает голову, ловя на шее приятную освежающую прохладу. Абсолютное спокойствие, желание раствориться на мельчайшие крупицы, растаять вместе со снегом, утечь ленивым ручейком, впитаться в грязную почву. Хочется исчезнуть. Хочется не слышать басистого смеха, не слышать картавую ругань, не слышать собственное сердцебиение, так предательски разрезающее приятную тишину. Не хочется чувствовать едкий запах сигарет, душащий лёгкие. Не хочется чувствовать тошнотворный аромат, бьющий по носу так сильно, что Алф невольно делает шаг назад, подальше от края плиты. Спешно открывает глаза, опускает взгляд под ноги, чтобы не запнуться о мусор, чтобы не упасть. Но взгляд чёрных глаз падает ниже края плиты, на пол третьего этажа, и весь мир замирает.       Застывшие коричневатые разводы, смешавшиеся с серым, с грязным, тошнотворным серым. Белоснежная ткань грязная, пыльная, но невинно не тронутая, как и вся остальная одежда, как и всё тело, лежащее бездыханно, будто застывшая картина. Если бы не застывшая струйка крови, если бы не пробитый лоб... Алфедов не замечает, как горло надрывается, разрезает от ноющей боли, от протяжного вопля. Не замечает также сильные руки, силой притягивающие к себе, подальше от ужасающей картины, заполняющей собой всё. В ушах шум, протяжный гул, схожий с завываниями волчьей стаи. Сквозь этот шум совсем отдалённо слышится ругань, нецензурная брань, ссоры, но все голоса сливаются в такую же кучу. Из всего круговорота звуков разборчиво в память въедается лишь одна фраза: —Жираф умер.