Бесконечное PWP. Авторские похождения

— Никит! Никита!! Никитос!!!       Голос соавтора произведения привёл Виталькона_69_228 в чувство из небытия (или инобытия, что было не совсем понятно его разуму). Теперь уже окончательно, а не иллюзорно. Никита Борисович стал потирать голову, пытаясь вспомнить произошедшее с ним за последнее время.       Вот он сидит с Цуканом у заскорузлой берёзы в лесу неподалёку от лагеря. Вот они разговаривают об Энтропии, о Повсеместном Ожидании, об Апофеозе Провальной Победы, о Невыносимой Лёгкости Бытия… И вдруг провал. Это видение с некой странной девочкой-пионеркой… — Видимо, я несколько впал в нирвану, Кирилл Викторович, — произнёс Щелконогов. — Вот это меня накрыло… — Да, Никита Борисович, — кивнул Цуканов. — Это состояние, что вы окрестили «нирваной», на самом-то деле и есть та самая, настоящая Невыносимая Лёгкость Бытия. Такой уровень расслабухи редко когда испытаешь. Ну а нам пора бы возвращаться к жизни земной, материальной… Про что хоть сны были? — Ой, долго рассказывать, — отмахнулся автор. — Девочка-пионерка, разверзнувшееся небо, совковая хата, какой-то шаман, читающий бессмысленную матерную проповедь безликим шравакам… Так и без всякой наркоты штырит! Подождите, вы назвали меня Никитосом?.. — А что такого? Мы же друзья, — ответил его литературный коллега SILENT SINISTER SHADOW 155. — Тем более вы долго не просыпались. Дай, думаю, разбужу-ка вас. Я вот не успел подобное состояние испытать. Жаль, безумно жаль… — сокрушённо добавил он. — Ещё испытаете, — хмуро буркнул Щелконог. — Когда-нибудь.       Вскоре он и Цукан направились обратно в пионерский лагерь.       Когда они дошли дотуда, уже рассвело окончательно. Друзья-товарищи даже успели на утреннюю линейку. После прямиком направились в столовку на утренний приём пищи.       За соседним столом, хмуро понурив головы, сидели трое парней — Электроник, Шурик и Толик. Они с нескрываемой злобой пялились в сторону писателей. Щелконогов посмотрел на них весьма горделивым взглядом, в котором явно читалось: «Ну что, придурки, как мы вас на заброшке отмудохали?», и те отвернулись, понуро уткнувшись носами в тарелки с солёной перловкой.       Закончив завтракать, Виталькон_69_228, вспомнив про свою карьеру музыканта и рок-артиста, решил заглянуть в местный музкружок «Совёнка». Там он застал Алису Двачевскую, которая тренировалась играть на гитаре, угрюмо, но тем не менее с настоящим энтузиазмом лабая какие-то панковские риффы и громко напевая кричащим вокалом в духе Егора Летова и Кузи УО:

Я рисую!

На асфальте!

Белым мелом!

Слово «жопа»!

— О, Никита Борисович, здрасьте! — крикнула она. — Смотрите, какой у меня охерительный «Фендер Стратокастер»! — Да, я вижу, — кивнул Щелконог. — Кстати, можешь называть меня просто Никитой. И да, со мной можно на «ты». — Пасиб за щедрость! — ответила Двачевская. — Давай сыграем чё-нить этакое, залихватское? — «Обосраться и не жить», — тонко намекнул Никитос. — Ты же слушаешь ГрОб? — Конечно же, это одна из моих любимых песен у Егорки! Я ж батюшку Летова наизусть! — Тогда даёшь панк-рок! Да будет анархия!       Сыграв эту песню ГО в один дубль и даже записав её исполнение на неиспользованную кассету Мику, на которой музыкантка собиралась сварганить свой дебютный мини-альбомчик с весьма банальным названием «Первая японка в Советском Союзе», которая попалась под руку, они расслабленно уселись, и Алиса вновь закурила свою любимую марку «Прима». — Курение, к слову, мы в нашем фанфике не пропагандируем, — сломал в очередной раз четвёртую стену Щелконогов. — Так что давай просто потрахаемся. — Потрахаемся? — переспросила Двач-тян. — Да, сучка, потрахаемся, Дваче беспутная! — осклабился Виталькон_69_228. — Прям так сразу? — вопросила вновь пионерка. — Не называй меня «Дваче»! И разве в этом фанфике не матерятся? — Я про женщин всегда как захочу, так и говорю! Понятно? Так что раздевайся и давай совокупляться! Ну а «сучка» — вполне себе литературное словечко. — Тогда я над тобой подоминирую малясь? — Фу, блин! Чтобы баба надо мной доминировала! Вот ещё! За самоуничижением тебе к Цукану надо идти, и то он себе уже троих захапал, а ты ему явно лишней придёшься! Так что это не моя специальность! И хрен тебе в жопу! Или в киску? Куда хочешь, чтоб я тебе присунул? — Сделай куни моей розовенькой и измождённой томлением куночке! Я с Тобольска, у нас так влагалище называют! — Как скажешь, дорогуша, а не то твои большие сиськи порядком наскучили… хоть я и много раз на них дрочунькал, пока играл в новеллу. Особенно на твою сочную жопу, которую я особенно люблю в тебе и твоём теле!       Алиса, возбуждённая интимным разговором, разделась догола и раздвинула ноги перед Витальконом. Молодой писатель тут же коснулся своими губами её солоноватых половых губ. «Вечность пахнет нефтью, а вагина пахнет солью», — мимоходом мелькнуло у него в голове.       Поцеловав влажный розовый клитор, он облизнул свои пальцы и сунул прямиком ей в лоно. Двачевская застонала. Затем Щелконог плавно прильнул к пульсирующей сладострастьем интимной полости Двач-тян. — Твоё влагалищо́ — хоть ложкою хлебай! — вслух сказал Никита Борисович и жадно впился языком между ног. — Оттрахай меня своим членом! К чёрту эти детские игры! Пора сношаться по-взрослому! — стеная, проговорила Алиса.       Сказано — сделано. И вот Щелконогов приспустил свои штаны, откуда показался обрезанный член. — Ого! — удивилась Алиса. — Не знала, Никитка, что у тебя обрезанный! — Зато затрахает так, что тебе внизу всё сведёт! — пообещал Никитос.       Он склонился над Двачевской и вошёл в неё своим инструментом. — Твой инструмент, твой инструмент, твой инструмент!.. — начала ритмично стонать Алиса, будто повторяя написанное в этой бессмысленной главе.       Не успел Виталькон_69_228 кончить, как позади него раздался джазовый отыгрыш на саксофоне. Никита Борисович повернул голову и увидал абсолютно обнажённую Хацунэ Мику, которая явно собиралась присоединиться к веселью в виде намечающегося тройничка…

***

      Тем временем находившийся в своей любимой и обожаемой библиотеке SILENT SINISTER SHADOW 155 успел кончить в анал своей не менее любимой и обожаемой Жени. — Ах, Кирилл Викторович, — изрекла та, наблюдая за тем, как на письменный стол рядом с томиком Ги де Мопассана и повестями Белкина вытекает извергнутое из недр стоячего столба писательское семя, — вы замечательный Автор с большой буквы, и предаваться соитию с вами не менее приятно… — Я рад, Женька, — кивнул Цуканов, — но прости, сегодня меня уже ждёт другая… — И кто же на этот раз, паскудник эдакий? — выругалась библиотекарша. — Славя? Лена? Или ещё какая-нибудь шалашовка?! — Твои слова меня возбуждают, в следующий раз поговори со мной грязно ещё больше.       И с этим напутствием напоследок SILENT SINISTER SHADOW 155 покинул библиотеку и направился в домик вожатой.       Он застал Ольгу Дмитриевну, читающую газету. Цукан снова решил приступить к делу незамедлительно и безотлагательно. Вынув торчащий член из ширинки пионерских шорт, юный писатель просунул его сквозь прорезь в газете.       Вожатая вскрикнула и отбросила её. — Что ты себе позволяешь, новичок? — прикрикнула она. — Оленька, вообще-то в фанфике прописано, что я должен с тобою позаниматься любовью! — ничуть не растерялся оттого пионер. — А ежели не прописано… если не прописано, значит, я обязательно пропишу! — Цуканов, ты в своём уме или нет?! Топай сейчас же отсюда! И чтоб впредь не совершал подобные глупости! Иначе я на тебя в гороно доложу, что ты до меня домогался! И посадят тебя, ублюдок, надолго! Сто семнадцатую впаяют, и век тебе воли не видать нахер, сучок очкастый! — закричала Ольга Дмитриевна.       Кирилл Викторович рассмеялся и пропел:

Я был трижды осуждён по 117-й статье, Я для общества отброс и паразит!

— Дурочка, тебе не понять, это всё постмодернистская метаирония и литературный авангард! Такова уж наша доля, метамодернистов и авангардистов! Зато мы бунтари, которые могут в настоящей действительно писать стёбные фанфики с откровенной антисоветчиной, высмеивающие ваш драный Совок, и нам за этого ничего не будет… Я достаточно наговорил себе на высшую меру наказания? — Достаточно, но не чекисты тебя ей подвергнут, — загадочно ответила пионервожатая. — В каком это ещё, блин, смысле? — Смертной казни подвергну тебя я, дрочила комнатный!       Сказав сии речи, Ольга Дмитриевна разделась и повалила Цуканова. Её громадные сисяндры с непомерно широкими ареолами сомкнулись на стоящем члене, как замок на воротах. Вожатая принялась с таким остервенением и наяривать, и сосать, и шпилить того грудью одновременно, с каким никто с ним не сношался. — Я отымею тебя до смерти своими бубылдами, паскуда! Ты у меня двадцать грёбаных раз к ряду кончишь! Буду сосать и надрачивать тебе, пока совсем не обессилишь к херам собачьим! Я высосу твою душу вместе с семенем! Тварь, ты меня ещё молить будешь о пощаде… — взбеленившись, рычала Мод-тян сквозь набитый эрегированным пенисом рот. — Да, давай, мне это нравится, я мазохист! — говорил SILENT SINISTER SHADOW 155, блаженно постанывая от неподдельного удовольствия.       Минуло больше тридцати минут. Кирилл Викторович эякулировал два раза, но вожатая и не думала останавливаться. Причём Цукан настолько выбился из сил, что попытался абстрагироваться от всего, что с ним происходило в текущий момент времени…       Неожиданно распахнулась дверь, и в домик ворвался никто иной, как сам Никита Борисович. — Отпусти его, шлюха! — яростно закричал он и попытался оттащить вожатую в сторону. — Мой друг тебе не бездушная секс-кукла для дойки спермы, волюнтаристка!       Та на удивление отстала от своей «жертвы» и накинулась на Виталькона_69_228, пытаясь задушить паренька своими бидонами. Но анархо-панк не растерялся. В мгновение ока он схватил с рядом стоящей прикроватной тумбочки пузырёк, наполненный хлороформом, и прыснул Мод-тян в рот.       Смешавшись с выделениями из агрегата Цукана, средство дало эффект, и вожатая вырубилась через десять секунд. — Едрён батон! — выразился SILENT SINISTER SHADOW 155, в спешке натягивая шорты, испачканные его же семенем. — Вот это вы дали, Кирилл Викторович! — произнёс Щелконог, добро посмеявшись и помогая тому встать на ноги. — Такое не каждый день увидишь! — Спасибо вам большое, коллега! — поблагодарил товарища Цукан. — Придёт время, верну вам должок! — Ладно, забейте, чего уж там, — поскромничал Никита Борисович. — Друзья должны помогать бескорыстно на безвозмездной основе. — И то верно, — покачал головой Кирилл Викторович. — А теперь давайте уйдём поскорее.       Спешно покинув домик Ольги Дмитриевны, будто бы ничего не произошло, Цуканов разделился с Щелконоговым и как ни в чём не бывало направился к своей возлюбленной Леночке. Он застал её за чтением какого-то странного фанфика. — «…В полном молчании они провели меня по коридору, и перед ними и мной вдруг возникла та самая девушка, которую я видел чуть раньше. Она по прежнему улыбалась, но ни сколько не изменилась, а лишь похорошела ещё больше. Теперь мне стали видны её внушительные груди, которые увенчали упругие горошины розовых сосков. А в области лона, над плотоядно сверкающими и немного раздвинутыми тройными половыми губами, на меня смотрел багровый глаз, который то и дело осматривал вошедших с ног до головы…», — прочитал у неё в тетрадке Кирилл Викторович. — Ну что за нелепица? Да уж, ёшкин кот, навалил я кринжа в «Девяносто двух днях». Ну, таково моё призвание! — Ага, дорогой, — кивнула головушкой Лена, откинув в сторону волшебную тетрадь Слави, в которой среди прочего был написан и тот фанфик в том числе. — Пойдём как всегда отпетрушимся по обыкновению! — Ой, Лен, прости, но на сегодня я пас, — ответил Цуканов. — Почему? — недовольно спросила пионерка. — Потому что меня только что жёстко оттрахала сама вожатая, — честно признался SILENT SINISTER SHADOW 155. — Всё ясно, — померкла очами Уныл-тян. — Ты просто без зазрения совести сношаешься со всеми в этом чёртовом лагере, а на меня скоро забьёшь болт! Так и думала! Так я и знала, чёрт возьми! Одинаковые вы все, мужланы! Поматросите — и бросите! Тьфу на тебя!..       Еле утирая нахлынувшие слёзы, она выбежал вон. — Лена, погоди! — закричал Цукан, выбегая следом за ней. — Подожди, постой!       Однако заплаканной пионерки нигде не было видно. Недоумённый Кирилл Викторович обыскал весь лагерь, но нигде не обнаружил следов удравшей Леночки. Заглянув в лес, где наверняка скрывалась та, он увидел перед собой прекрасную диву чересчур славяно-арийской внешности, чем-то отдалённо похожей на Славю. Однако то была вовсе не Славя. Она отличалась слишком яркой, как будто бы даже люминесцентной атласной кожей, полноватой фигуркой и ненормально огромными грудями с заострёнными сосками. — Я Муза-тян, Кирилл Викторович, — ангельским голоском сладко проворковала она. — Пожалуйста, наполните меня вашей писательской эссенцией! — Отстань, посланница вдохновения, прозаическая ты нимфа! — отмахнулся Цуканов. — Не до тебя щас! Ты лучше мне скажи, где моя Леночка?! — Леночка твоя в лесу, плачет, — проговорила Муза перед тем, как исчезнуть.       Скорее всего, это была чересчур красочная галлюцинация, просто иллюзия, порождённая помутнённым состоянием рассудка. «Надо бы мне поменьше шпёхаться, а то уже галюны начал видеть! До добра эта шняга не доведёт, ух, не доведёт…» — невольно подумал он.       Пройдя вглубь, в глушь лесной чащобы, SILENT SINISTER SHADOW 155 увидел сидящую на полянке Лену. В руках у неё блеснул перочинный ножик. Она нанесла несколько неглубоких порезов себе на запястьях. — Почему я режу вдоль? Поперёк же было б лучше! — безумно смеясь, выпалила она, напрочь не замечая подошедшего к ней Цукана. — Леночка! Брось ты этот сраный нож! Не смей занимайся этим дерьмом! Никогда! Ты недостойна селфхарма! Никто его не достоин! Ты не должна страдать в одиночку! А я не вправе обрекать тебя на эти страдания, на это саморазрушение, на это самоповреждение! Прости меня, но таков концепт, замысел этой работы, персонажем которой являешься и ты! Прости меня, недостойное настоящей Большой Вселенской Любви похотливое чмо, что причиняет тебе боль своими скотскими действиями! — попытался тщетно и безрезультатно утешить её Кирилл Викторович. — Убирайся отсюда, дурак!!! — закричала она во всё горло, что есть мочи. — Уйди от меня, уйди!!! Я не желаю тебя видеть!!! — Милая…       Уныл-тян замолчала, посмотрела сначала на смятённого Кирилла, потом воззрилась на помрачневшие небеса, звучно вопрошая с неудержимым отчаянием: — О небо! Почему я родилась не мужчиной?! Почему ты облачило меня в обёртку привлекательной девчушки, которую все хотят трахнуть? Почему я обречена на вечную сексуальную объективизацию словно Жюстина маркиза де Сада?! Почему я дегенеративна будто Герника?! Ну почему, почему мне так больно?! Почему, почему, почему?! Чёрт побери весь этот грёбаный мир, почему?!       Это было последней каплей, по истечении которой Лена забилась в неукротимой истерике. В припадке бешенства, в самом пароксизме ярости она полоснула Цукана по руке перочинным ножом. — Внутри меня остались лишь мрак и пустота, и душа моя уже давно без пульса! Сожалей о жизни, о словах своих, о нашем прошлом! Сожалей, ведь то, что всем нельзя, отныне можно! Сожалей, что мы так низко и что нам больше некуда упасть! Я буду глотать таблетки и скоро суициднусь, мразь, а ты лишь будешь сожалеть! Сожалеть, сука!!! Но даже это бессмысленно! Нахера мне помирать в мире, которому всё равно насрать на мою смерть?! Я сгнию в канаве самой сучьей и безродной смертью!!!       Кирилл Викторович кинулся к Леночке и, не обращая ни малейшего внимания на нанесённые ею порезы, обхватил руками, болевые ощущения в которых были притуплены другими чувствами, лицо пионерки и поцеловал её губы.       Маниакальную фазу сменила депрессивная, и вот уже Лена обнимала Цуканова, взасос целуя влажные от бесконечных слёз губы. — Прости меня, Кир, прошу меня, прости! За всё прости! Что я порезала тебя! Бедненький ты мой горемычный Киря! Как глубоко! Тебе очень больно? Ты не истекаешь кровью? С тобой всё в порядке?.. — беспокойно расспрашивала она. — Не волнуйся, Леночка, я прекрасно себя чувствую, — равнодушно промолвил Цуканов едва слышно, понуро хмыкнув приглушённым голосом.       Внезапно на небе сгустились тучи, и стало совсем мрачно. Полил проливной дождь, под которым на поляне остались лишь двое — Кирилл и Елена. Не скрывая слёз, оба плакали, смотря в небеса.       Безжалостное явление Энтропии постепенно распахивало свои жестокие врата, готовясь без остатка поглотить этот мир, ввергнув его во мрак, хаос и неумолимый Апоптоз всего живого. Сносная Тяжесть Небытия сменила Невыносимую Лёгкость Бытия, пропавшую как будто бы навсегда. И вместе с тем, как закономерный исход, всё глубже проваливалась в депрессию Лена. Всё больше думала она о том, как наложить на себя руки и уйти в никуда, закрыв свои глаза… Туда, где властвует лишь холодная пустота… Или свет ночной звезды, зовущей с морозной высоты…       А может быть, просто вся её жизнь была лишь одним порочным замкнутым кругом, летаргическим сном, что на протяжении всего этого время разрушал её мозг?       Точного ответа на этот вопрос никто не мог знать, даже безутешная пионерка-однолюбка, вкусившая истинную горечь настоящей первой Любви.