Волчьи обстоятельства

      Ученые головы отметили бесспорный прорыв и положительный результат визита Беловой. Еще раз взяли у недовольного зверя всякие анализы и пришли к выводу, что раз нынешнее состояние сержанта — результат магических манипуляций, то и кормить его можно тем, что он любил в человеческом обличии. По крайней мере никакого вреда от приснопамятных блинчиков не было зафиксировано. Оставался вопрос — что делать дальше?       За прошедшие пять дней состояние зверя было стабильным и меняться не собиралось. Энтузиасты от науки не желали расставаться с таким интересным объектом, а товарищи и друзья пострадавшего были категорически против дальнейших экспериментов и содержания солдата в изоляции.       — Я, конечно, все понимаю, но куда его девать? Грызть мебель в моей Башне этому бандиту я не позволю, — заявил Старк, скрестив руки на груди. — Хватит и того, что моими стараниями ученые не разобрали вашего драгоценного ветерана на сувениры. Могу оплатить собачий отель.       За последнюю фразу он схлопотал подзатыльник от Пеппер.       — Тони, твою совесть можно рассмотреть только под микроскопом!       — А вдруг он меня сожрет ночью, когда ты водички встанешь попить?       Миссис Старк закатила глаза и покачала головой. Остальные скрывали веселье за кашлем. В Беловой боролась наглость и опасения показать свои чувства. А Бартон сербал кофе прямо из кофейника и рассматривал интерьер гостиной в Башне. И так понятно, что пострадавшего ему не доверят. Кто бы за самим лучником приглядел, что ли…       — В Санктум Санкторум ему нельзя. Там сильное магическое поле, как бы чего не случилось, — Доктор задумчиво почесал ухоженную бородку.       — Господи, да отдайте его уже Елене. Это ее напарник. И только с ней он идет на контакт. Вот и все дела. Устроили тут тяжбу по опеке на ровном месте, — ситуацию спасла Романова.       Белова бросила на рыжую подозрительный взгляд. Знала же, небось, что сама Елена не решится. Но и возражать не стала. Потому что в кои-то веки коллективное решение совпадало с ее желаниями, просто никому об этом знать не нужно.       Вот так и прописался хвостатый солдат в ее просторном лофте. Старк, конечно, поизображал из себя эксплуатируемого филантропа, но сам оплатил и доставку особым транспортом с охраной, и расходы на обустройство и всякие штуки для собак крупных пород. Его невероятно веселило, что заколдованному солдату придется вычесывать шерсть и гулять в парке на поводке.       — Может принцессу ему подберем? Пусть поцелует и снимет проклятие? Даже жабе это помогло, неужто этому бандиту не поможет?       Ответом ему были осуждающие вгляды. И один ехидный — Бартона.       Волк смотрелся в ее обители необъяснимо уместно, впрочем как и в бытность человеком. Иногда Белова ловила себя на мысли, что только его байка тут не хватает для завершенности композиции. А сейчас зверь вальяжно прошелся по длинной гостиной, лениво обнюхал коврик у двери, поскреб лапой дверь в ванную, и, как хозяин положения, направился к зоне отдыха. Елена еще раз поразилась выразительности его эмоций. Но потом вспомнила с кем имеет дело и махнула рукой. Оставалось надеяться, что они уживутся. Хотя внутри активно скреблась неуверенность и легкий страх. Слишком ответственным был этот шаг. Слишком меняющим её повседневную жизнь…       Оказавшись наконец вне лаборатории, волк расслабился и нагло запрыгнул на большой угловой диван, не обратив ни малейшего внимания на роскошную лежанку, специально для него привезенную и установленную в самом уютном месте, возле системы обогрева.       — Наглая волчья морда ты… — Елена запнулась, не решившись назвать зверя по имени. Застряло в горле и все тут. Досадливо поджала губы и тряхнула головой. — Вот что, Волчок. Мебель не грызть, туалет в парке. Соседей не кусать. Меня, желательно, тоже. Всё понятно?       Зверь фыркнул и показательно развалился на диване, пачкая коралловый бархат обивки белой шерстью.       Солдат обычно говаривал, что цвет дивана ужасен. Белова парировала предложением купить ей другой. Он купил. Но себе. Заразина.       Вообще-то, жить с Барнсом она не планировала. Он и так, по сути, прописался у неё, пропадая только на индивидуальных миссиях. Но формально статус-кво все еще сохранялся. Несмотря на наличие отдельного шкафа для его вещей и снаряжения, да. И общие расходы на жилье и продукты.       И животных заводить Елена не собиралась. Кто позаботится о питомце во время их совместных отлучек? Да и хлопотно это. У нее даже фикус на ладан дышал, неизвестно каким чудом цепляясь за жизнь. Что уж говорить о ком-то более теплокровном. А тут — целый волк, размером с теленка. Белова вздохнула, уже представляя как будет объяснять соседям и собачникам в парке, что это бельгийская овчарка. Просто очень крупная. О том, какого размера пакетики ей понадобятся для прогулок, думать совсем не хотелось.       Некстати подумалось — а вспомнит ли Барнс потом своё бытье животным? И вспомнит ли вообще хоть что-то из своей жизни? Ему уже стирали личность и память. Кто знает, как повлияет это превращение на сознание человека? От этих мыслей становилось неуютно. Белова готовила себя к подобному сценарию давно. Но все равно было неприятно думать, что Барнс забудет. А она будет помнить.       Она даже слишком отчетливо помнила каждую преступно короткую встречу. Каждый жест, взгляд, слово. …Барнс сидит на диване, расслабленно откинувшись на спинку, наблюдает за ней, упираясь затылком в стену. На нем нет рубашки, и мягкий теплый свет торшера четко обрисовывает широкую грудь, с багрово-красными рубцами слева вокруг металлической пластины импланта. Рельефный пресс напряжен, а ремень на джинсах расстегнут. Елена идет к нему, бесшумно ступая по пушистому ковру, утопая босыми ступнями в густом ворсе. Его рубашка нагло украдена и укрывает хрупкие плечи. Ей нравится носить что-то, на чем есть запах Барнса. Нравится кутаться в его огромные толстовки и воровать футболки. Нравится ощущать себя маленькой и хрупкой рядом с большим и сильным Солдатом. Безумно нравится, как он сейчас смотрит. Не просто с голодным вожделением или нетерпением. Он любуется, жадно отслеживая каждое движение, чтобы после плавно поймать и помочь оседлать бедра, неторопливо раскрывая полы рубашки широкими ладонями…       Елена не допускала полного сближения. Считала, что вовремя гасит чрезмерно разгоревшийся пожар, даже не подозревая, что льет в пламя бензин.       Это раздражало. Солдат покушался на ее независимость с завидной регулярностью. Дьявольски обаятельный и неимоверно настойчивый. Он осаждал Белову как крепость, грамотно обложив по всем фронтам. Терпеливо, но неотвратимо, как танк, двигался к своей цели.       Разумеется их интрижка не могла быть секретом для команды, к вящему неудовольствию Елены. Всё-таки окружающие обладали достаточным эмпатическим диапазоном и шила в мешке утаить не удалось. Но она все еще верила, что периодический секс, какой бы горячий он ни был, еще не делает их с Солдатом кем-то друг другу.       Нет, он не позволял себе что-то на публике, уважая ее желания и личное пространство. Не пытался заявлять свои права при посторонних. Только смотрел, будто ножом резал, каждый раз, стоило ответить на чей-то флирт улыбкой. И почти незаметно сжимал кулаки. Белова убедила себя, что это просто блажь. Мужское самодовольство требует показать свою состоятельность как самца, только и всего. Но однажды поняла, что занимается самообманом…       Они ругались. В основном — в шутку, подкалывая друг друга, обмениваясь острыми подначками. Это очень заводило. И почему-то только с ним было интересно пикироваться на грани фола. Больше никто не умел так, как Солдат, зацепить всего одной фразой, вынуждая хотеть задушить или впиться в губы жадным поцелуем. А может всё вместе. Но бывало иначе. Бывало больно.       Она помнила, что едва закрыла за собой дверь, как в номере что-то грохнулось. Барнс вымещал свою злость. Он не скажет, что она сделала не так, а она не спросит, каждый раз предпочитая побег. Оставляя солдата наедине с его болью и обидой. Белова отчасти понимала причины — граница прочерчена очень четко и жёстко, они ничего не должны друг другу. И солдат сходит с ума, не имея права высказать свое недовольство, без возможности что-то потребовать, что-то прояснить.       Елена много думала, что будет, если всё же попытаться. Позволить себе принять его. Как это будет? Какое у них может быть будущее? Они отойдут от дел, купят домик где-то в горах, заведут детей, будут ездить в надежном семейном купе, похоронив мотоциклы в гараже? Нет, от подобного сводило скулы. Человек вроде Барнса не захочет такой жизни. Его всегда будет тянуть к приключениям. И что тогда? Они станут боевой парой, как когда-то уже было у него с Романовой? Или он включит самодура и тирана, запирая Белову дома? Не спросишь — не узнаешь.       Но Елена не была готова к таким переменам в своей удобной устоявшейся жизни. Строить отношения, у которых крайне сомнительные перспективы, просто потому, что теряешь голову и кажется влюблена? Это не для Беловой.       ...Любовником он был потрясающим, этого не отнять. То, что Барнс творил в постели превышало все самые смелые ожидания. Он словно чувствовал что и как она хочет, и готов был приводить это в исполнение бесконечно. Сколько раз она срывала голос, ломала ногти, сколько дорогущих простыней было перепорчено. Барнс трахался как в последний раз, буквально срываясь с катушек и заражая её этой сумасшедшей страстью. В какие-то моменты, черт подери, на самом деле довольно часто, Беловой казалось, что солдат молится на ее тело, дорываясь как до благодати божьей. Если она позволяла себе снова увлечься слишком привлекательным Барнсом, то он не оставался в долгу. Казалось, что его губы и руки побывали везде. Стоило только оказаться в одной постели, как он, словно пёс любимую кость, не выпускал её ни на миг. Гладил, целовал, трогал, кусал, вылизывал. Она засыпала и просыпалась от его прикосновений, ласк, жара. И боялась этих чувств до дрожи, до колик, до холодного пота...       С ним было слишком хорошо. Это грозило перерасти в драму, стоит только поддаться искушению и попробовать нечто большее, нежели случайные встречи. Иногда хотелось себя обмануть, придумать, что в его жизни есть место для Елены Беловой, и впустить его в свою собственную. Барнс не предлагал ничего конкретного, а она не позволила бы развивать эту тему. Солдат себя едва помнил, какие тут могут быть планы. А себе Елена просто запретила думать в эту сторону.       Это неприятное, скручивающее кишки чувство. Когда одновременно колет и обдает холодом в груди. Страх. Не за себя, за него.       Впервые по-настоящему, она ощутила это через несколько недель знакомства. Вынужденные, навязанные, напарники, они как раз более-менее притерлись друг к другу. Прошли все стадии, от отрицания до смирения. И даже успели несколько раз оказаться в одной постели.       Очередное задание, ничего особенного, но... Всегда случается какое-то мерзкое непредвиденное «но». Когда Барнса отбросило и прокатило по земле взрывной волной, она без раздумий бросилась к бессознательному напарнику. Проверила пульс дрожащими руками, ощупала шею, и моментально вскинула кольт, стоило постороннему звуку нарушить звонкую тишину. Спешившая на подмогу Картер так шарахнулась в сторону, что едва вписалась в раскуроченный дверной проем. Елене было плевать, она готова была всадить всю обойму в любого, кто приблизится к солдату, но только Шэрон могла видеть, как бригада реанимации с трудом оторвала шпионку от Барнса. Нужно отдать должное, Картер никому не рассказала. И так же тихо и незаметно помогала пройти к нему в палату.       — К хорошему привыкаешь слишком быстро, — ворчала себе под нос Белова, заползая на широкую больничную кровать, под теплый бок солдата.       Хотелось кошкой свернуться рядом с ним, и шипеть на любого, кто подойдет. Она успела привыкнуть быть за спиной Барнса, как за каменной стеной. И чувствовала себя крайне неуютно без привычного посапывания над ухом ночью. Привыкла, что это он ее таскает на руках, кутает в удобный плед, и раз в месяц в течение трех дней выполняет все прихоти. Впрочем, в остальные дни тоже. Кормит таблетками, не дает питаться одним только кофе и сигаретами. И ей рядом с ним можно быть капризной девочкой. И не только. Можно быть любой. А Барнс невозмутимо принимает ее всякой и почему-то выглядит вполне довольным жизнью. А теперь он лежит тут, бледный, с сотрясанием, и только раздражающее пиканье датчиков нарушает давящую тишину. А ей страшно и одиноко, неуютно и холодно. И еще больше пугает понимание - стоит им по-настоящему сойтись, и такое повторится не раз. Хорошо, конечно, что в светлых волосах седина не особенно заметна, но как бы избежать подобного стиля?       — Что, старушка, присматривала себе хороший хоспис, но ошиблась палатой? — тишину раскалывает уставший хриплый баритон солдата. И хрупкие плечи наконец обнимает сильная надежная рука.       — Нет, дедуля. Хотела придушить тебя подушкой во сне. — Она растянула губы в слишком довольной улыбке и крепко сжала перебинтованную ладонь, невесомо целуя. Слишком интимно и до боли ласково. Но никто не увидит, а значит сейчас можно.