Демонология

Вода в тихой заводи речки почти не плещется, неторопливо идёт, не тревожа ни лес, ни пару молодых парней на куцем песчаном пляже. После купания, игр, борьбы в воде (кто победил, уже не так важно) и бесконечных ослепляющих брызг, хочется нежиться под лучами июльского солнца и задремать под перекличку пернатых друзей и лягушек. Плавки, отброшенные на песок, обсыхают, как и Антон — упал на узкое старое покрывало, расстеленное под ивой, и лежит ничком. Плотная ткань приятно касается кожи. Тело немного дрожит от воды и недавних прикосновений, но постепенно согревается и успокаивается. Ветер порывами набегает, качаются длинные ветви, листья шуршат, нагоняя сон. Влажные голени стягивает от высыхания и сразу хочется почесаться. Пока Антон думает стоит ему ради этого шевелиться или не стоит, тёплые пальцы дарят приятное прикосновение именно там, где это необходимо. От неожиданности мурашки бегут по внутренней стороне бедра и ягодицам. — Спасибо, — смущённо благодарит Антон и улыбается, не открывая глаз. С их договора прошло почти что полгода, а он иногда до сих пор удивляется, как это Рома угадывает, что ему нужно в тот или иной момент. Правда, порою Антон этой способностью капельку пользуется — в качестве мелкой мести или в порыве страсти, но большую часть времени предпочитает не помнить о ней, не видя ни смысла, ни радости в том, чтоб контролировать Рому ежеминутно. Пальцы легонько поглаживают, проходятся сначала подушечками, потом ногтями, немного царапая, и исчезают, оставляя едва заметное ощущение недосказанности. Это на Рому совсем не похоже. Антон продолжает лежать неподвижно, но от любопытства немного приоткрывает глаз. Рома сидит рядом с ним, упёршись локтями в колени и смотрит на воду. Любой другой человек его позу нашёл бы задумчивой, к тому же речкой любуется — одно из самых медитативных занятий. Но Антон Рому чувствует кожей и чем-то ещё под ней, чем-то совсем глубинным, своей основой. В сгорбленной этой спине, в неподвижных плечах он замечает застывшее напряжение. Тот, словно зверь, что прислушивается, сидя в засаде, или наоборот, защищающий нору от недоброжелателей. Но какие здесь, в лесу, могут быть недоброжелатели им? — Ром? Всё в порядке? Уши коротко, по-звериному, дёргаются. Он оборачивается — взгляд дикий, затравленный, жуткий, и мимо Антона, на лес. — Что-то не так? — реакция на его страх моментальная — в кожу вонзаются тысячи игл. Антон, подобрав ноги, быстро садится и смотрит, куда смотрел Рома, но сам ничего там не видит, кроме деревьев. — Что там такое? — вглядывается он в замершие между стволами тени, близоруко щурясь, одновременно с этим пытаясь нащупать рядом очки. В этот момент его пальцы ловит чужая ладонь, а плеча осторожно касаются тёплые губы. — Обма-а-анщик, — всё ещё с замирающим от испуга сердцем тянет ехидно Антон и переводит взгляд прищуренных глаз на Ромину физиономию. Это ведь и лицом теперь назвать трудно — столько во взгляде с улыбкой самодовольного неотразимого нахальства. И невозможно сопротивляться, когда Рома тянется за другим поцелуем — долгим и медленным, как течение реки. Они опускаются на покрывало, не отрываясь. Жадные руки гладят лопатки, сжимают за талию, тянут к себе, щиплют зад; жадные ноздри подёргиваются, вдыхая столь ценный воздух, чтобы чуть позже выдохнуть с тихим стоном. Ромины губы спускаются на подбородок, скользят по шее, целуют кадык, потом поднимаются и оставляют другой поцелуй на плече, почти целомудренный, если бы только не взгляд при этом. Антон умереть готов и от взгляда, и от того, как крепко и бережно Рома держит его в руках. Никаких признаний в любви не надо, когда он чувствует эти объятия и видит эти глаза, всё тело в такие моменты наполняется томительным желанием, и хочется тотчас отдаться, без промедления, без условий, сейчас они никому не нужны. Особенно когда Рома целует его так глубоко и умопомрачительно сладко, и тут же ведёт рукой через грудь и живот к изнывающим чреслам. В сжатой ладони сухо, тепло и тесно, пальцы скользят по стволу, обхватывают со всех сторон так, что хочется плакать от удовольствия, стискивая его локоть или подстилку. Антон крепко жмурится, до кругов и мурашек перед глазами, с силой прикусывает губу. Ему хотелось бы хоть разок растянуть эту пытку, балансируя на грани сколько хватит возможности, но даже боль не в состоянии помочь. Сквозь полуприкрытые веки он различает, как раскраснелись Ромины щёки, как ненасытно блестят глаза, подрагивают ресницы, и от картины этой его накрывает ещё сильнее. Собственные пальцы дрожат, подгоняя чужую крепкую руку, сжимают сильнее. Антон начинает с силой толкаться навстречу, ловя каждый миг безумного удовольствия, как драгоценные бусины в золотую шкатулку, пока они не посыпятся через край. С саднящей болью и облегчением он кончает и тихонько скулит, выгибаясь навстречу, уже предвкушая шершавый язык на головке, и вздрагивает, когда получает его сполна. Вспышки невероятно ярких ощущений носятся в размякшем и разомлевшем теле, как шаровые молнии. Через мгновение Антона всего трясёт, суставы выкручивает от удовольствия, а из груди вырывается полувсхлип-полукрик. Только тогда Рома, сытый, довольный, растягивается рядом, счастливо улыбаясь. Антон мельком взглядывает на него, ведомый рукой, придвигается ближе, и тяжело дыша, смотрит в прозрачное синее небо сквозь ажурную крону ивы. Так он лежит какое-то время, не думая ни о чём, кроме тепла, что его окружает, и почти задрёмывает с открытыми глазами, когда различает рядом едва заметный смешок. — М? — не поворачивая головы, интересуется он. — У тебя веснушки на щеках и под глазами. И на переносице. Антон улыбается, он их и сам ещё утром заметил, бледные, цвета топлёного молока или следов, оставленных одуванчиком, они не особо заметны на чуть обветренной коже, но всё равно странно, что Рома только сейчас опомнился. — Солнышко поцеловало, — отвечает он, предвкушая реакцию, и нисколько не удивляется, когда Рома крепко берёт его за голову, гладит большими пальцами щёки, притягивает и начинает касаться губами и кончиком языка их и носа, словно пытаясь слизать все пятнышки до единого. — Ты меня и к солнцу будешь ревновать? — смеётся Антон от счастья, щекотки и искреннего смущения — Ромину ревность хоть и несложно предугадать, а всё она каждый раз бередит душу. — Ко всему на свете. Никто не смеет к тебе прикасаться, как я. Рома весь в этот момент оголённый нерв, дотронься — сгорит на месте. И Антон этим пользуется, подаётся вперёд, целуя упрямые губы, наваливается и опрокидывает спиной на подстилку. Но что-то не так. Он снова чувствует — Рома настороже. И теперь понимает — не прекращал таким оставаться, даже лаская его. Он осторожно вглядывается в глаза, словно молящие о пощаде. Колено проходится между ног и изо рта вырывается хриплый прерывистый вздох. Но напряжение не спадает. Только причины Антон для него не видит. Если бы там, в лесу, он заметил кого-то, будь то зверь или человек, Рома бы в жизни к Антону не прикоснулся. — Ром, — тихо интересуется он. — Кто там был? Объятья становятся ощутимее. Рома его прижимает к себе, словно боится его потерять. Это нелепо-смешно, но больше тревожит. — Где? «Не лги мне, пожалуйста», — мысленно просит Антон, и Рома, помешкав, сдаётся. — Не знаю. Мне показалось, я слышал голос, но слов разобрать не смог. Это был кто-то чужой. Не из посёлка. И не из твоих, — добавляет чуть тише он, прижимая Антона к груди так сильно, что становится больно. И всё, что Антон ощущает в этот момент — Ромин животный страх. А он очень мало, чего на свете боится. Но сам Антон тоже не лыком шит, и если у Ромки нервы сдадут, он их обоих вытащит. Именно это он осторожно внушает ему теплым, любящим взглядом и нежным прикосновением пальцев ко лбу и щеке. «Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, милый. Я никому тебя не отдам. Никогда не покину. Не отступлю ни на шаг. Всегда буду рядом с тобой. Ты можешь рассчитывать на мои силы, мою поддержку. Там где будет темно, я освещу твой путь…» И Рома под ним обмякает и прижимает уже не пугающе-тесно, словно хватается за него, но бережно и уверенно. — Это, наверно, фуфло какое-то, — шепчет он, закрывая глаза. — Я от одной старухи однажды слышал, что у нашего леса есть какой-то… Хозяин, что ли. Что он просыпается раз сто лет и наводит здесь шороху… При всей прозрачности Ромы в этот момент Антон всё же чувствует — тот темнит. Его недосказанность ощущается, как рябь на водной поверхности, но в чём она заключается, не различить. Должно быть, придание это — досужие байки и предрассудки простых людей, верящих во всё подряд, но у Антона не повернётся язык, чтобы над Ромой смеяться. — Конечно, есть, — соглашается он, стараясь не огорчить неуместной улыбкой. — Только не просыпается, а появляется. И сейчас этот хозяин — я. — В Ромином взгляде сомнения уступают надежде, самому сладостному и приятному, что может быть в эту секунду. — И уж, поверь мне, я наведу здесь не шороху, а порядок, — Антон широко улыбается, подогреваемый верой в себя, и звонко целует Рому в кончик носа. — И тебя в обиду не дам. Он усмехается, глядя на озадаченное Ромино выражение лица, высвобождается из кольца рук и вскакивает, пока его снова не сцапали. Приятно потягиваться, напрягая все мышцы после недолгого отдыха, а вдвойне приятно, когда взгляд Ромы со скептического меняется на завороженный, и кажется, он уже сам забыл, что хотел сказать, а, поняв это, усмехается. — Искупаемся ещё раз? — Какой же ты у меня красивый. Рома встаёт рядом с ним и неожиданно проникновенно целует. Антон, оторвавшись, в растерянности глядит на него, ожидая очередного подтверждения чувств. Но тот, натянув на лицо любимую наглую ухмылочку, звонко шлёпает по голому заду, а потом, подхватывает под коленками, закидывает Антона себе на плечо и под громкие вопли несётся с ним прямиком к воде.