Демонология

Мать осторожно стучится в дверь: — Ромочка, ты уже проснулся? — и, не дождавшись ответа, медленно открывает. А он и глаз не сомкнул. — Опять исцарапался! — всплескивает руками она и голос становится жалобный, почти что плаксивый. — Ты бы хоть пил те таблетки, что врач прописал. — Да не помогают они нихрена, — отзывается Рома, почёсывая изодранные предплечья. Кое-где кровь ещё не успела засохнуть, воспаленная кожа саднит и горит. Впрочем, за последние три недели и не такое бывало. Однажды ему уёбки красножопые чуть комнату не спалили. А Рома их за хвост и об стену, да об пол! С тех пор и зарекся, кстати, таблетки пить. Он от них словно бы пьяный делался, а красножопые больше себе позволяли. — Эх, Ромка, Ромка, — мать боязливо садится на самом краю кровати и осторожно пытается взять его за руку. Он не даётся. Роме не видеть бы никого в этот момент, а она, как назло, припёрлась. Поэтому он старается не смотреть в её сторону, чтобы не напугать этой убийственной ненавистью ко всему живому во взгляде. — Больно? — Сойдёт. — Надо хоть мазькой помазать, а то как же ты в школу пойдёшь, — сокрушается тихо она, словно не замечая ни бардака, ни подпалин на одеяле, ни специфического запаха скверны, пропитавшего всю постель. Словно она вообще на другой планете живёт. Роме хочется вскочить и закричать ей прямо в лицо: «Да я чертей полночи гонял! И не по синьке! А настоящих чертей! Потому что сам я такой же!» Но если он ей такое задвинет, она его точно в дурку определит, а там ему даже Тихонов не поможет. Поэтому он только крепче сжимает зубы и хмурится. — Не хочу я ни в какую школу, — бубнит он тихо, скатываясь всё глубже в бездну отчаяния. Почему он не может и дальше жить, как до этого? Что ему теперь делать?.. — А как же учиться же, Ром? — мать произносит это так веско, будто учёба в их сельской школе действительно что-то может исправить. — Нахрена? — не удерживается он. — Чтоб человеком стать. Как твой отец. Рому последняя фраза, как кипяток, ошпаривает. Он смотрит на мать, ей в глаза, и отчаянно хочет понять, она действительно ничего не знает или просто делает вид? Кажется, он постепенно сходит с ума. Потому что внезапно ему становится так смешно, что удержать рвущийся из груди хохот становится невозможно. Рома подскакивает на кровати, в один прыжок оказывается у двери и пулей уносится в ванную. Последние силы уходят на то, чтобы задвинуть защёлку. Руки дрожат, внутри всё горит, разрывается, больно глазам. Он рывком включает холодную воду и тут же суёт под кран голову. Так хоть немного легче. Так можно думать и успокоиться. Ему бы пиздец как хотелось узнать, какой смысл мать вкладывает в подобные фразы, но продолжать воняющий гнилью базар у него нету сил. Никакая школа его человеком не сделает. Как не сделала и его отца. Он прижимает ладони к глазам и с силой их трёт, будто пытаясь выдавить. Руки привычным жестом после проходятся по голове, пока не цепляются за короткие рожки. Как же он ненавидит их и себя заодно! Всё детство ему мать внушала, что надо быть совестливым и хорошим, как папа. Отец это тоже внушал, только пил при этом, не просыхая, от этого и приставился раньше времени. А как схоронили, у Ромы рога-то и вылезли. Только тогда он узнал, что у него за порода и кто он сам. И вовсе не мать ему разъяснила, а местный их за порядком следящий начальник — лейтенант Тихонов. Ромка ему сперва не поверил, думал, горячка белая у мужика, похрен, что мент, тоже ведь за воротник конкретно закладывал. А как во всё это начал въезжать, у него чуть башка не лопнула. Обязанности демона-исполнителя, доставшиеся ему по наследству, не оставляли Роме ни единого шанса на ту идеально-красивую жизнь, которую он себе в детстве нарисовал. Рома по праву рождения был привязан к этому месту, и никакие Канары, Европа, да даже их сраный райцентр ему были более недоступны. Да по сути и не были никогда. Получалось, когда он совсем пиздюком рисовал акварелью в альбоме пальмы и говорил, что когда станет большим-пребольшим, увезёт туда родителей, а те умилялись и хвастались бабкам и деду, так они попросту врали ему в лицо. Он никогда отсюда не выберется. И сгниёт в берлоге, как его алкоголик-отец. Он возненавидел отца, который обрёк его на убогое существование; мать за то, что она ко всему этому оказалась причастна, хоть и невольно; прочих людей, которым до его горя не было никакого дела, и, заодно, себя — за то, чем он вырос. Ему на себя даже в зеркало стало противно смотреть. А ещё раздражали волосы, которые росли теперь слишком медленно и лишь едва прикрывали рога. Рома стоит под струёй ледяной воды, пока череп не начинает ломить, и тогда он стоит ещё немного. Потом моет с мылом руки по локоть, смывая прилипшую дрянь и кровь и вытирается насухо. В отражении хмурая, чуть опухшая физиономия с синяком на скуле, и тенями вокруг глаз. О чём там ему красножопые заливали, пока он их под плинтус забивал: у демонов регенерация лучше? Как бы он выглядел, интересно, без синяков и царапин, без следов усталости? Полинка, наверное, точно бы оценила. Да ещё сила нечеловеческая и ловкость. Ух, он бы тут навёл шероху. Но почти сразу за этой мыслью приходит другая, тягостная и гнетущая: если он, будучи демоном, сможет очаровать Морозову, если она за него выйдет, то и ребёнок их будет таким же несчастным, как сам он. И не лучше ли ему тогда от неё отступиться, чтобы не отравлять ей жизнь? Но невозможность быть рядом с Морозовой делала Ромину жизнь по-настоящему бессмысленной и пустой. Сама мысль о том, что может быть кто-то вместо неё, Роме была чужда и противна. Он был влюблён в эту девочку с младшей школы и в глубине души считал её своей. Жаль, что она вовсе так не считала. В этот момент в дверь тихонько стучится мать. — Чего? Тишина в ответ разжигает огонь злости в груди с новой силой. Рома безжалостно дёргает шпингалет и толчком открывает дверь. Мать стоит неподалёку. Руки в замок на груди. Взгляд обжигает строгим спокойствием, губы поджаты. — Завтракать иди. Каша стынет. Она отделяется от стены и разворачивается, чтобы уйти. — Не буду я твою кашу! — в негодовании рычит Рома вслед. «Голодным на улицу не пущу!» — гремит у него в голове с гулким эхом, и лишь три секунды спустя, когда мать уходит на кухню, Рома соображает, что рта она вроде бы не открывала.

* * *

— Дядь Кость! Солнце играет на белоснежных сугробах так, что щиплет глаза и после за закопчёным стеклом ледяного окошка не разглядеть ни черта, но Ромка упорно стучит обветренными озябшими пальцами. И амбарный замок на входной двери — не помеха. — Тихонов, слышь? Открой, побазарить надо… Он уже в курсе (зашёл в отделение), что старший товарищ свалил неожиданно в отпуск, сказав, что уехать надо. Да только куда он уедет, если на нём весь посёлок держится? Больше же Светлых здесь нет. Или есть? Он, как всегда, всё прослушал… Рома тревожится, сердце пичугой трепещет в груди. Чьи-то шаги по скрипучему снегу слышно издалека, и он притихает и пригибается, прячась за старым крыльцом. Молча проходит соседка, не глядя в его сторону, благо калитку додумался за собой прикрыть. Неожиданно дверь со двора со скрипом приоткрывается, а за ней обнаруживается хозяин дома в одном исподнем и валенках. — Чего разорался? — сипит Тихонов, уставившись точно в глаза, немного покачиваясь. Ромка впервые видит его таким помятым, хотя, казалось бы, столько лет знакомы. А ещё он не понимает, как Константин Владимирович так тихо подкрался к двери. Разве только курил на пороге, но курева острый нюх не улавливает. Зато перегар и помятая рожа красноречиво указывают на запой. Ромка сказал бы ему, что по этому поводу думает, но кто он такой, чтобы читать нотации взрослому мужику. И всё равно недовольство в голосе скрыть не удаётся. — Дело есть, — хмурится он и сплёвывает на искрящийся снег. Тихонов, смерив его взглядом, быстро высовывается и воровато оглядывает периметр. — Ты один? Неужто и этот кого-то боится? — А то с кем же? — удивляется Ромка. — Давай, заходи скорей, холодно. Стоит ему переступить порог, как дверь закрывается и колючая тьма обступает со всех сторон. Рома с недавних пор в темноте себя чувствует больше, чем он есть на самом деле, как будто он вырастает резко на полторы-две головы, но в реальности это не так. Нервяка у него уже крыша съезжает. Неторопливо и осторожно они поднимаются по невысокой лестнице и обходят весь двор. Скотина у Тихонова, если когда имелась, перевелась ещё до того, как Ромка общаться с ним начал. Да и понятно, как их кормить всех, да как ухаживать, если с утра до вечера на работе? А со своими тремя копейками он так семью и не нажил. Живёт у старлея лишь кот один, да и тот с соседкой напополам, наглая морда. После двора скудный свет в сенях режет глаз. Тихонов быстро подходит к волоковому оконцу и застывает, глядя через стекло в яркий день. — Прячетесь, что ли? — Не хочу, чтоб тебя здесь заметили, — усмехается старлей. — Я же вроде как в отъезде. Скажут ещё, что ты в моё отсутствие дом обчистить решил. — Ясно, — бурчит недовольно Рома. Ему не нравится мысль, что на него такое повесить можно, но в репутации такой он, к сожалению, сам виноват. — Да уж, на удивление, — отвечает задумчиво Тихонов, вглядывается в даль и чешет обросший щетиной кадык. — А вроде метель обещали. Он замирает вдруг, будто что-то увидел или услышал, еле заметно хмурится, а потом как-то нехотя, словно желая отвлечь, предлагает: — Пойдём, раз поговорить хотел. Не на пороге же нам толкаться, — и на удивление бодро проходит в избу. Рома идёт за ним. В комнате шторы наполовину задёрнуты, сумрак клубится в углах, скрипит и вздыхает, точно живой; бутылки кучкуются под столом, раззявив узкие рты, как изнурённые жаждой путники; тихо шуршит пустая волна радиоприёмника. Тихонов, войдя в комнату, сперва выключает его и только потом набрасывает на голые плечи служебный тулуп, а, сев на скрипучий стул, достаёт папиросу из пачки и, постучав о картонку, чтобы стряхнуть табачную крошку, закуривает. Рома, не выдержав, резким движением вжикает молнией куртки, распахивает — очень уж душно — и плюхается на лавку напротив Тихонова без приглашения. Тот резко взглядывает на него своим фирменным пронизывающим взором и усмехается. В уголках глаз проступают тонкие паутинки морщин, Ромка не различает их прямо сейчас, но знает, что они там. Он хорошо изучил внешность этого человека за столько-то лет. Хотя вот о том, что следак их посёлка светлый (нет, Светлый), Рома узнал не так уж давно, как раз после смерти отца. Тихонов совершенно на Светлого не тянул, хоть и похож был на сокола — благородную птицу: бухал, как чёрт, видно ему, как и старшему Пятифану, служба не по душе оказалась. То есть оно получалось-то как: что человек мог родиться с какой-то предрасположенностью, а воспитанием, ценностями — другими, но все установки могли идти на хер, когда пробуждалось оно — родовое предназначение. Рома со всем этим связываться не желал. Чтобы всю жизнь, как отец, промаяться – нет уж, спасибо! И ни угроза жестокого наказания за непокорность, ни болезни, ни даже смерть нисколько его не пугали. Лучше уж смерть, чем всю жизнь плясать под чужую дудочку. Заманчиво выглядели все эти бонусы к внешности и всё такое, но Рома считал, что цена грош девчонке, которая с чёртом свяжется. Да и Полина его не такая совсем. И какой тогда смысл во всём этом? А потом ещё странное выходило противоречие: мент-Тихонов мог его за гоп-стоп в обезьянник на сутки кинуть, а в качестве Светлого он же едва ли не умолял ступить на скользкий путь порока. Потому что «порядок и равновесие» надо поддерживать. И где тогда праведность? Ромка уже ничего сам понять не мог, а посоветоваться окромя Тихонова того же оказалось не с кем. Не с матерью же. Она здесь вообще не причём. А даже если бы и была, много она понимает. Ходит по жизни, как треска замороженная. — Чего хотел-то? — Я? — Ромка, забыв на мгновение, теряется, но под смеющимся взглядом быстро берёт себя в руки. — Я, в общем это, спросить хотел, а вы, получается, единственный Светлый в нашем посёлке, или ещё кто-то есть? Роме в последнее время кажется, что окружающих он начал чувствовать по-другому, и от кого-то пахнет противно, буквально несёт гнильём, а от других сплошь цветами да ягодами, как от Морозовой, например. И так этот запах на Ромку действует гипнотически, что он начал думать не Светлая ли она. Тихонов остро взглядывает и глубоко затягивается, переспрашивая на выдохе: — А тебе зачем? Ромка от возмущения едва не булькает. — Как это «зачем»? — Что ты с информацией этой делать намерен? Рома смущается, чувствует, что краснеет, и, почесав в затылке, с ухмылкой бормочет: — Может, я это, подружиться хочу. — Сиди на жопе ровно, дружильщик! — цедит Тихонов с явным предостережением. — Знаю я ваши дружбы! Вам только палец от Светлого покажи — всю руку оттяпаете! А там и целиком. И никакие законы мирские преградой не станут, — он снова затягивается и густо выдыхает в пол. — Была одна Светлая на моей памяти — дара сильнейшего, прочили ей великое будущее. Но на её беду Тёмный возьми да и появись. Так влюбилась, что ради него очеловечилась. На Ромку слова его впечатление производят двоякое: с одной стороны верить в такие байки да ну его нафиг, с другой — был бы он Светлым, в жизни бы саном своим не пожертвовал ради какой-то рогатой морды. — И чё с ними стало потом? — с недоверием спрашивает он. — Жить стали вместе, как человеческая семья, — спокойно ему отвечает Тихонов, так же куря. — Расписались даже. — И чё, прям, детей нарожали? — усмехается Ромка. — Ты, Пятифанов, правильные задаёшь вопросы, да всё не те. Тебе бы интересоваться, как самому в сан войти. — Да не хочу я! — кровь закипает в жилах так резко, он даже сообразить ничего не успевает. Приходит в себя уже на ногах, с торчащими дыбом волосами и заполошным дыханием. — Не истери! — грохает в голове совершенно как утром, с матерью. Ромка теряется, так и не вспомнив, двигались губы у Константина Владимировича или нет, но эта фраза действует, как ушат ледяной воды на горячие угли. — Тут от желания твоего, увы, ничего не зависит. Думаешь, я сильно Светлым хотел стать? Как бы не так. Но, к сожалению, брат, мы такими рождаемся. Отец твой, вон, тоже всю жизнь трепыхался, то хочет он, то не хочет, ходил однорогий, больной весь… — Увидев, на Ромкином лице недоумение Тихонов усмехается. — А ты думал, братец, мы просто так квасим, от скуки?.. Эх! — вздыхает он, тяжело опуская плечи, и, словно что-то решив для себя, поднимает глаза. — Хочешь всю жизнь, как он мыкаться — воля твоя, но только Светлым от этого ты не станешь. Либо судьбу свою примешь, либо сломаешься — третьего не дано. - Слышьте, - Рома почёсывает в затылке. - А чё тогда вы и отец не отказались от сана, раз та Светлая смогла. - Её наказали тогда, - затянувшись в последний раз, Тихонов тушит бычок о пепельницу. - Разум оттяпали. Была умница, каких свет не знал, стала почти юродивой. Ромка от слов таких в край отчаивается. Получается, если он Тёмным станет, а Полинка и в самом деле Светлая, у него совсем шанса к ней подкатить не останется. Что же это за жизнь такая? Да разве так можно? — Не раскисай, малец. Всё ещё наладится, вот увидишь. Голос старлея тёплый, заботливый, такой, что ему верить хочется, но сразу так жалко себя становится, до омерзения. — Как оно всё наладится? — хлюпает Ромка носом, упав обратно на лавку задом. — Папка откинулся, а соглашусь я на это, и вы по другую сторону будете, к вам просто так больше не подойдёшь. — Ты мать-то со счетов не списывай, — назидательно заявляет Тихонов, поправляя тулуп на плечах. — Да что мать? — вздыхает Рома обречённо, отмахиваясь. — Она ж просто человек. Разве она поймёт?.. — Ох, Пятифан. Экая всё же ты бестолочь, — качает Тихонов головой с усмешкой, и Ромка впервые за несколько недель не хочет с ним спорить. «Так что мне там делать-то надо, чтобы вступить в этот, как его…» — «В сан». — Вспоминает Рома уже по пути обратно домой. Солнце горит ярко-ярко, и от того, как качается голубоватая тень при ходьбе, в глазах бестолково рябит. «Ты должен вот тут согласиться. — При этом старлей, стучит себя пальцем в грудь. — А дальше оно само заработает. И от заданий нельзя отказываться. Что пожелают, то и исполнишь. Они тебе кровью будут платить, если иной платы не пожелаешь. А для тебя это станет пищей». Ромка не хочет ничьи желания выполнять и крови чужой не хочет. Его всё ещё манят несбыточные фантазии о женитьбе с Морозовой, да хотя бы о том, чтобы за руку с ней постоять у калитки. Но омрачают всё это новые знания. Если откажется, будет, как батя, а поломать жизнь Полинке он не посмеет. И оттого, наверно, себе назло, он смиряется со своей ещё скрытой сущностью. «Будь, что будет, — думает он, — хуже уже всё равно не будет». У порога его встречает настолько приятный, манящий запах, что ноги сами его волокут на кухню, а там… мать, нарезая почти деревянную колбасу, случайно махнула по пальцу, стоит, положив палец в рот, и зализывает неглубокую ранку. Их взгляды встречаются, и Пятифана прихлопывает к стене. Он в одночасье всё понимает. Это же мать его была той, про которую Тихонов рассказал. Хоть и очеловечилась, а своего природного дара так до конца и не растеряла. И горе Ромке, если он её тронет хоть кончиком ногтя, хоть словом её заденет — она его не пощадит. Но почему тогда Ромка таким уродился, если его мать Светлая? — Ты ж моё наказание, — ласково и с сожалением произносит она, а в глазах столько любви и грусти, что Роме становится стыдно за все свои выкрутасы. Он не намеренное, а случайное преступление. Трагическое стечение обстоятельств. Наказание и награда. А ещё он — большая редкость. А для неё, так вообще сокровище. И все её радости и печали из-за него всегда были искренними. Всё это проносится в голове за одно мгновение и прибивает к полу, не давая даже моргать. — Опять прогулял? — Он заторможенно ей кивает. — Борщ будешь? — Снова кивает. Как же теперь им жить под одной-то крышей? Так же нельзя… Ноги не держат, он оседает на табуретку. — Ты бы разделся сначала да руки помыл. Рома послушно встаёт и уходит в прихожую. В зеркало на себя смотреть страшно, вдруг там уже рыло свиное, как в сказках у Гоголя. Быстро умывшись и сняв с себя лишнее, он возвращается, а на столе уже ждут две тарелки борща, и ядовитый чеснок, от которого резко становится тошно. Вот и нашлась для него отрава. Но Пятифан даже рад, садится на прежнее место с улыбкой, ждёт мать, и лишь когда она тоже садится, берётся за ложку. Только вот есть всё равно тяжело. Сколько он помнит, мать всегда отличалась от других людей. Она и правда была как будто немного юродивая. Слишком добрая, сердобольная, жалела любую букашку, любого пропащего человека. Совершенно не гордая, никогда ни о ком злого слова не скажет, зато остальные люди надо нею посмеивались, особенно за глаза. А она всё воспринимала по-своему, или нарочно себя не давала в обиду. И Ромка не мог понять, в чём причина такого её поведения. А она была просто Светлой. Хоть бы и очеловеченной. Натуру в мешок не засунешь. — Мам. — Ну чего? — Она вынимает изо рта ложку. Морковь и свекла повисают с губы. Слова поддаются с трудом. — Ты… прости меня. Мать усмехается. — Ладно тебе извиняться-то! Чё ж я, не человек, что ли? Тоже ведь молодая была… И от улыбки на обеих её щеках проступают ямочки. И на душе у Ромы становится легче.