Не так уж сильно я тебя ненавижу

      ***

              В тот день ничего не предвещало. Никаких тебе вещих снов, предостерегающих знаков, неожиданных препятствий в виде подвернувшейся ноги или на крайняк обосравшихся прямо на одежду птиц. Никакого беспокойного “что-то мне как-то не по себе” ни у Хэ, ни у Шаня. Поэтому Тянь без единой задней мысли поехал помочь брату по внезапной просьбе, не ожидая, что его там поджидает очередная ловушка. Он был уверен, что уже к вечеру освободится, после чего вернется домой, заберёт подготовленную связку ключей-дубликатов и отправится на встречу с друзьями. Но вместо этого внезапно оказался связанным на стуле в самом центре почти пустой огромной парковки бизнес-центра, которым владела их семья. Ножки этого стула предусмотрительно были вмонтированы в бетонный пол, что удивило Хэ не меньше, чем само происходящее. Как только додумались-то до такого.       Тяню бы напрячься и начать хоть сколько-то волноваться, но вместо этого он еле как сдерживал распирающий его смех: картина была настолько сюрреалистична, что он вмиг ощутил себя актером в каком-нибудь высокобюджетном боевике в роли самого опасного молодого киллера. Опасного и сногсшибательного. Из-за подобных сравнений его тело напросто отказывалось сопротивляться матерым подчиненным Чэна, которые без единого слова, лишнего телодвижения или даже вдоха смогли оперативно его скрутить, усадить на этот гребаный стул и связать настолько крепко, чтобы Тянь не смог двинуться ни на дюйм, но не настолько, чтобы причинять излишний дискомфорт. Все-таки молодой хозяин. Тянь открыто забавлялся всем этим манипуляциям, в особенности промелькнувшим в движениях охранников скованности и легкой растерянности от того, как просто поддавался младший хозяин на вторжение в личное пространство. Наверняка, их готовили к титаническому сопротивлению и не ожидали полнейшего послушания.       Когда безмолвные тела отлипли от Тяня, он со смехом отметил, что его обвязали не классическими веревками, а проявили истинную заботу, использовав широкие атласные ленты, неспособные навредить его коже даже в случае, если бы он вознамерился вырваться из плена, используя всю силу своей дурной взрывоопасной натуры. До кучи стул подсудимого был оснащен мягкой сидушкой и спинкой, чтобы не дай бог младший наследник не отбил себе драгоценные телеса в порыве очередного буйства. Хах. Лицемерная забота золотой клетки семейства Хэ, обитой изнутри мягким поролоном. Еще бы, безопасность тела прежде всего, ведь Тянь был им так важен, так нужен. В особенности отцу.       Искрящиеся весельем глаза Хэ безотрывно следили за скудными передвижениями старшего брата: тот сначала держался чуть в стороне, не утруждая себя контролировать процесс связывания, словно это не вызывало никакого интереса, потом убрал телефон Тяня во внутренний карман пиджака, который ему протянули как бы между прочим, а когда все охранники во главе с Цю покинули парковку, не спеша подошел ближе и сдержанно опустился на стул напротив.       Наконец, поднял глаза и оценивающе осмотрел расслабленного и внешне ничуть не взволнованного Тяня, коротко хмыкнул какой-то мысли в своей голове и принял более комфортное положение на своем седалище, словно это был не просто стул, хоть и дизайнерский, а по меньшей мере трон. Говорить почему-то не спешил, а Тяню уже не терпелось узнать, какая ссанина опять ударила в голову Чэну, что он устроил всю эту клоунаду. И не просто узнать, а поскорее со всем раскидаться и уйти заниматься делами.       Поэтому Тянь не стал выделываться и решил помочь брату начать разговор, без сомнений запланированный быть остросюжетным. Вот только не стал лишать себя удовольствия немного посоревноваться в остроумии:       – Я оценил твою подготовку, брат, – растянулся Хэ в саркастичной улыбке. – Только, кажется, чего-то не хватает… Хм, дай-ка подумать. О, точно! Ты забыл про кляп.       – Не забыл, – сухо произнес Чэн, непрозрачно давая понять, как глубоко ему насрано на веселье младшего. – Как бы мне ни хотелось избавить себя от помоев, что постоянно изливает твой рот в моем присутствии, в чтении мыслей я еще не настолько преуспел, поэтому, увы, от кляпа пришлось отказаться.       – Ну ладно, – беспечно бросил Тянь и попытался привычно пожать плечами, но тут же слегка скривился, потому как даже это простейшее действие далось не шибко-то и легко. И, откровенно говоря, оказалось неприятным.       – Рад, что ты в этот раз решил обойтись без лишних истерик. Возможно, это поможет нам закончить все гораздо быстрее.       – Ты знаешь, я только за, – немного задумчиво выдал парень, отвлекаясь на то, чтобы поерзать и облегчить стесненность вокруг торса. – У меня, видишь ли, тоже есть дела, и я не горю желанием тратить время на бесполезные разговоры. О чем таком важном ты хотел со мной поговорить, что аж пришлось прибегать к такому?       – Обсудить твое будущее.       – Будущее? Хохо, – Тянь резко вскинул подбородок и искренне, громко рассмеялся. – Опять? Я думал, мы уже все обсудили. Но, раз уж у тебя начались первые признаки деменции, давай обсудим это еще раз. Или, погоди, вас с отцом озарила какая-то новая идея? Ооо, в таком случае, мне даже охренеть как интересно послушать, какой грандиозный вариант будущего нарисовала моя любящая семья.       На последней фразе Тянь снова опустил голову, и с его губ моментально слетела улыбка, трансформируясь в жутковатого вида неестественный оскал. Взгляд, из которого в секунду пропало все веселье, острым клинком метнулся к брату, вот только определенно в холостую. Черты лица Хэ Чэна совершенно не изменились, лишь уголки губ мягко приподнялись вверх, напоминая, что он все-таки был человеком, а не полой восковой куклой, лишенной всякой мимики.       Поначалу Чэн даже усомнился, нужна ли была вся эта тщательная подготовка по защите дорогостоящего окружения от бесноватости Тяня, однако, выдержки пацана снова хватило совсем ненадолго. Несмотря на это, Чэн не мог не отметить, что все-таки в младшем кое-что изменилось. Кое-что неуловимое и оттого пока не ясное.       Резкая смена контраста с неуместного веселья на молчаливую серьезность, и вот Тянь уже смотрит волком, будто специально строил из себя дурачка, чтобы выгадать время и обложить себя невидимой броней. С непривычным для себя вниманием пытался считывать эмоции с Чэна, предугадать его ходы, но не для того, чтобы по привычке бездумно кидаться с зубами наперевес, а чтобы не подпустить к себе слишком близко, успеть словить манипулятивные приемы. Потому что сейчас Тяню было что терять и он готовился отстаивать территорию в виде единственно приемлемого для себя будущего.       И, хоть Чэн и знал, что у Тяня почти нет шансов, но такой настрой неизбежно вызывал толику уважения к мелкому гаденышу. Мозг по этому поводу даже подкинул Чэну внезапную гадливую мысль: «Неужели все несколько серьезней, чем я предполагал?». Мысль хоть и успела кольнуть в сердце, но пролетела слишком быстро, а Чэн с привычной холодной решимостью отправил ее в утиль собственной менталки, не позволяя вмешиваться ничему, что могло помешать отойти от задуманного хоть на йоту.       С легкостью выдерживая высверливающий взгляд младшего, Чэн плавно переплел пальцы рук между собой и устроил их на животе, открыто демонтируя очевидное превосходство и полное владение ситуацией. Как, впрочем, и всегда.       – Перестань смотреть на меня так, Тянь, я не враг тебе, – изрек, наконец, Хэ-старший.       – А это я уже решу сам. Так что ты от меня хочешь, говори уже, – вместе с внешней веселостью парень ощутил, как неудержимо стала таять и внутренняя расслабленность: мышцы тела постепенно натягивались от напряжения, а мозг мягко и почти любовно опутывали зачатки отвращения, смешанного с разочарованием. Иллюзий по поводу намерений брата Тянь с сегодняшнего дня больше не имел. Вот только, похоже, слишком поздно. Как предсмертный приговор в ушах во всю звенел родной голос с еле заметной растерянной хрипотцой, бесконечно повторяющий один и тот же вопрос: «Ты настолько доверяешь своему брату?».       Блять, да! Именно настолько Тянь доверял Чэну, всегда! И осознал это лишь сейчас, на контрасте происходящего пиздеца. Он всегда доверял брату беспрекословно, как бы они ни орали друг на друга, как бы Тянь временами ни ненавидел его за щенячью преданность ублюдку отцу, как бы ни хотел причинить самую страшную боль, чтобы брат хотя бы на мгновение понял то, что пожирало и не отпускало самого Тяня. Словно это доверие незаметно вжилось в подкорку с годами, подталкивая к неосознанным убеждениям, что Чэн не способен навредить ему по-настоящему. Прямо или косвенно. Рискнуть и поставить под угрозу и без того шаткие братские отношения, променяв их на ничтожные отцовские амбиции. И все еще надеялся, что цинизм не настолько укоренился в сердце брата, чтобы он собственными руками сейчас воздвиг между ними ледяную стену толщиной в бесконечность.       И вместе со злостью и разочарованием внутри стал разрастаться страх, накрывая беспокойной мыслью: «Пожалуйста, только не Чэн, только не Чэн!».       – Ничего особо нового, Тянь, – голос брата выдернул парня из воронки мыслей, которая уже нещадно стала затягивать в гнилостную пучину. Чэн с нескрываемым интересом наблюдал за очевидной нешуточной борьбой в глазах младшего и заносил краткие пометки в свой мыслительный блокнот. – Всего лишь в очередной раз надеюсь достучаться до тебя. Хочу, чтобы ты перестал, наконец, разрушать собственную жизнь, утягивая за собой и всех нас.       – Неужели ты все это устроил, чтобы снова затирать мне про учебу в Лондоне? – Чэн многозначительно промолчал, поэтому Тянь добавил с очередным сорванным смешком: – Что за дебильное помешательство? Наши универы не хуже европейских.       – Дело не университетах, а в том, по какой причине ты делаешь выбор в пользу того или другого.       – Мы ведь уже закрыли этот вопрос, – сдержанно произнес Тянь, стараясь максимально бесшумно выдохнуть нарастающее раздражение через нос, словно давал Чэну шанс передумать и съехать с этой темы. – Мы договаривались, что я остаюсь, ты сам мне так сказал. Разве нет, Чэн? Ты поставил единственное условие, чтобы я подтянул учебу, закончил среднюю школу с максимальным баллом, а взамен обещал отстать от меня. Я выполнил свою часть уговора, а ты теперь хочешь забрать свои слова назад?       – Было еще одно условие, которому ты, ожидаемо, совершенно не придал никакого значения. Взяться за голову, Тянь, было первостепенной задачей.       – Ооо… Какая ведь удобная… размытая формулировка, – оскалился Тянь и непроизвольно повел всем телом, пытаясь хоть немного ослабить скованность, которая уже начала нешуточно действовать на нервы. В этом положении он мог лишь двигать пальцами и немного запястьями, но этого было недостаточно, чтобы банальные физические ужимки помогали полноценно сдерживаться и не показывать истинных эмоций. – Оказывается, у нас было слишком разное понимание этого условия. Многих так дуришь в своих делах? Эххх, не подумал сразу подписать с тобой контракт. Где было бы четко все прописано, чтобы ты не мог потом извора…       – Можешь исходить ядом сколько хочешь, Тянь, но я всегда выполняю свои обещания, ты это прекрасно знаешь, – мягко, но твердо перебил Чэн, не позволяя младшему уйти в разнос. – Так что твои претензии мимо кассы.       – Чушь собачья. Да ты изначально и не собирался менять ваших планов, признайся уже честно! Шань был прав, а я, как последний идиот, убеждал его, что тебе можно верить!       – Твой дружок, действительно, помудрее оказался, – неожиданно признался Чэн, чем сразу разбил подступающий Тяневский взрыв. – Можешь сказать ему спасибо, что я вообще дал тебе шанс реабилитироваться, а не отправил сразу же к отцу. Хотя, вряд ли у тебя теперь будет такая возможность.       Тянь нахмурился и открыл было рот, но тут же закрыл обратно, с откровенной растерянностью вглядываясь в брата, а в глубокой складке между сведенными бровями читалось явное непонимание. При чем тут вообще был Шань и о каком шансе говорил Чэн?       – Ты выделывался мнимой зрелостью и самостоятельностью, – продолжил Хэ-старший, на секунду опустив взгляд, чтобы закинуть одну ногу на другую и поправить невидимые складки на безупречно выглаженной ткани своего костюма, – уверял, будто уже способен принимать разумные решения, которые касаются не только тебя, но и всей семьи. Будто мог вести себя нормально, чтобы не навредить репутации отца, не поставить под сомнение значимость нашей фамилии. Я понимал, что ты еще слишком легкомысленный для этого, но все же решил дать шанс доказать обратное. Не на словах, а на деле. Предоставил полную свободу, даже поспособствовал организации прекрасного безопасного отдыха для тебя и твоих друзей. Подумал - это прекрасная возможность проверить, как ты распорядишься данной свободой, что будешь делать, как станешь себя вести, сможешь ли соблюдать рамки дозволенного. Итог ты наблюдаешь прямо сейчас.       – Хочешь сказать, ты следил за мной все лето? Типа, за каждым моим шагом?       – Наблюдал. Хоть я и дал тебе свободу, но не мог оставить без присмотра. Это было бы слишком недальновидно с такой-то, – Чэн сделал паузу и словно задумался, чуть склонив голову и сощурив глаза, – чересчур открытой дружбой.       – Хах. Так ты поэтому выкупил все ближайшие виллы на неделю? – до Тяня, наконец, дошло очевидное, и он ехидно усмехнулся. – Не ради нашей безопасности, а чтобы никто, не дай бог, не застал представителя образцового семейства Хэ в непристойном виде?       – Разумеется. Но даже так ты умудрился привлечь к себе ненужное внимание.       – Только не говори, что тот мужик на соседней вилле был каким-то вашим партнером.       – Хуже, – еще ласковее произнес Хэ, отчего по спине Тяня непроизвольно пробежали мурашки. – Один из новых конкурентов отца. И весьма активных.       – Пхах. Ну и что? – попытался скрыть свою реакцию и снова повел корпусом. – Мы ничего предосудительного в тот день и не делали.       – Как жаль, что этого «ничего» оказалось вполне достаточно. После той вечеринки о тебе заговорили, внезапно вспомнив, что у нашего отца не один наследник. Без понятия, что именно ты сделал в тот день, но будь уверен - теперь на тебя направлены заинтересованные взгляды людей весьма бесцеремонных. Дико любопытных и с огромным влиянием. Среди тех, кто пресыщен в этой жизни всем, чем ты даже еще и представить себе не можешь, сплетни и их последствия зачастую остаются единственным развлечением, которое еще способно вызвать хоть каплю живых эмоций. От избалованной скуки такие люди постоянно ищут, чьей бы разбитой жизнью можно было разбавить хотя бы часок своего никчемного существования. А ты вместо того, чтобы действительно взяться за ум и вести себя аккуратно, выставляешь свою особенную дружбу напоказ. Демонстративно, словно специально хочешь вывести отца.       – Отношения, – резким тоном поправил Тянь и, увидев непонимание на лице Чэна, добавил: – Не дружбу, а отношения. Брат.       И тут же уголок его рта непроизвольно вытянулся в насмешке: по лицу Хэ Чэна мгновенно промелькнула мрачная тень недовольства, а губы дрогнули, чтобы, наверняка, стянуться в тонкую линию, но в последний момент привычно замерли. И все равно Тянь успел ощутить какое-то болезненное удовлетворение от реакции брата, пусть и совсем мизерной. В его глазах блеснули дьявольские разгорающиеся угли, и он довольным тоном протянул:       – Что, настолько тошнотворно произносить это слово? Омерзительно признавать, что Мо Гуань Шань вовсе не мой близкий друг, а возлюбленный? Что я в отношениях с парнем? Нуу, на самом деле, понимаю… – с деланным сочувствием Тянь покачал головой, однако его взгляд оставался колким, вызывающим. – Наверняка, это просто невыносимо - столкнуться с тем, что в нашей семейке с безупречной, ничем не запятнанной репутацией, впервые за многие века завелся самый настоящий пидр.        Чэн лишь громко цокнул на то, с какой старательной интонацией Тянь выделил последнее слово, и на мгновение закатил глаза. Потом спокойно выдохнул и сменил положение ног, возвращая бесстрастный взгляд назад.       – Ты не пидр, Тянь, не выдумывай. Все с твоей ориентацией нормально.       – О, какое облегчение! – Тянь хотел театрально взмахнуть руками, снова позабыв, что они были крепко связаны, поэтому лишь смог дернуть плечами и резко вскинуть голову, откидывая взмокшую челку назад. – Не знал, что мой старший брат такой толерантный. Как приятно осознавать, что ты тоже считаешь гейство вполне нормальным явлением. Прям от сердца отлегло, фухх. А я так переживал, все думал, как бы тебе сообщить, что я влюбился в другого парня, и мы с ним встречаемся. Не ожидал такой поддержки, спасибо, брат. Только вот… хм… Что же тогда я здесь делаю? Ах, точно, отец-то против, как я мог забыть! А его спокойствие и ваш хренов бизнес горааааздо важнее моих желаний, так? «Прости, мой дорогой любимый младший братец, я совсем не против твоих предпочтений, я на твоей стороне, но отец хочет, чтобы мы жили по его указке, так что сорян, я так живу, и ты будешь жить, как удобно ему». Это ты хочешь сказать?        – В тебе бесспорно скрыт талантливый актёр. Но ты выбрал не очень удачное время для этой демонстрации, подождал бы хоть Праздника середины осени, чтобы разыграть сценку за семейным ужином, – усмехнулся Чэн. – Не драматизируй, Тянь. Ты еще сам не понимаешь, чего хочешь от этой жизни. Удобно бахвалиться на всем готовом, ты привык, что я позволял делать все, что в голову взбредет, что прикрывал бесконечно перед отцом. И я продолжал бы это делать, но то, чем ты решил позабавиться сейчас, имеет реальные нешуточные последствия, от которых я буду оберегать нашу семью, нравится тебе это или нет.       – Чем я решил «позабавиться»?  – Тянь опасно понизил тон и сощурил глаза. Разговор плавно скатывался в ту плоскость, где грань потери самообладания Хэ опасно трещала хрупкостью тончайшего слоя льда на поверхности лужицы от ранних заморозков. Кончики пальцев крепко связанных рук уже начали мелко подрагивать, а внутри сердце непроизвольно наращивало темп, разгоняя кровь и повышая температуру тела.       – Именно так. Вся твоя надуманная игра в великую любовь, – Чэн не смог сдержаться и скривился на этом слове, игнорируя значительные изменения в лице младшего, – всего лишь обычная подростковая жажда экспериментов, присущая всем избалованным богатым деткам. Разумеется, тебе хочется убедить меня, что у вас все серьезней некуда, и с ориентацией своей ты определился окончательно, вот только это все банальный фарс в угоду протеста. Тебе семнадцать, о каких серьезных отношениях вообще может идти речь? Вы еще дети…        – Дети не трахаются, – совершенно неожиданно даже для самого себя зло выплюнул Тянь и тут же растянул губы в хищном оскале, наслаждаясь незамедлительной реакцией брата, заставившей некрасиво исказиться его лицо.       – Только давай без этих подробностей, – Чэн резко выдохнул и приподнял руку, словно желая тормознуть Тяня от дальнейших провокаций, устало прикрыл глаза и на мгновение подушечками пальцев стянул веки к переносице. – Я и сказал, это всего лишь эксперим…       – Ну вооот, – в ядовитом голосе Тяня появилось наигранное расстройство. Его уже понесло, а он даже не смог словить себя на этом и реально притормозить. – А я думал, мы с тобой теперь сможем вести доверительные разговоры, раз уж я раскрылся, а ты принял меня таким и ничего не имеешь против. Мне так не хватало опытных наставлений от старшего брата по интимной части. Ну, типа знаешь, хотя бы заезженное «обязательно используйте презервативы, ведь залететь - не самое страшное, что может случиться» и все в таком духе. Как в нормальных семьях. О, кстати, знаешь, давно хотел спросить совета по одному волнующему меня моменту: каждый раз, когда у нас с Шанем начинается прелюдия, и я ему жадно отса…       – Хватит, – рыкнул Чэн, слегка повышая голос, чем моментально заставил Тяня прервать свой поток красноречивых откровений и прикусить язык. Но от произведенного эффекта Тянь все же ощутил то самое злорадное удовлетворение - хоть на секунду, но ему снова удалось задеть Чэна за живое, и это стоило того. Да так, что тот нервно передернул плечами, снова поменял положение ног и потянулся за сигаретами во внутренний карман своего до блевоты идеального и вопиюще дорогого пиджака. И, наверняка, пытался изгнать из головы непроизвольную визуализацию того, о чем начал говорить Тянь. – Вот поэтому ты сейчас здесь и сидишь.       Чэн громко щелкнул зажигалкой, поджигая кончик сигареты, уже зажатой меж стиснутых зубов, и медленно втянул в себя никотиново-табачный дым. Выдув его обратно густым облаком, он снова припечатал младшего ледяным взглядом и продолжил:       – Я проверял твои границы самодозволенного и оказалось, что их у тебя попросту нет. Что ты подтвердил и сейчас. Мало того, что ты чихать хотел на предосторожность и заботы о том, как твое поведение может отразиться на бизнесе отца, еще и других вынуждал вести себя аналогично. Но хуже всего, что твоя жадность не имеет пределов: чем больше я закрываю глаза на твои выходки, тем больше ты наглеешь. Все, что ты творил раньше, меня вообще не волновало, это было ничто в сравнении с развлекаловом отпрысков наших партнеров. Но твоя активная демонстрация нового увлечения - это переход всех возможных границ. Мне плевать, чем ты там занимаешься вне поля зрения, Тянь, серьезно, это не мое дело. И ориентация твоя мне совершенно безразлична. Вот только ты все еще живешь в Китае, а здесь подобное совершенно неприемлемо. Неприемлемо, Тянь, и ты должен с этим мириться. Я искренне надеялся, что ты используешь данный шанс и покажешь себя более ответственным, и мне очень жаль, что я все же оказался прав.       – Такая себе проверка, – хмыкнул Тянь, успев подуспокоиться во время братского монолога и снова цепляя на себя маску спокойствия. – Вместо нее мог бы просто…       – Весьма показательная. И ты ее не прошел, – невозмутимо отчеканил Чэн, на секунду уводя взгляд в сторону, чтобы стряхнуть пепел прямо на бетонный пол. – Особенно благодаря вашему чудесному отдыху на Хайнане. Пока все ограничилось безобидными шутками между своими и дальше развиваться не стало, даже до отца не дошло, на удивление. Но ты теперь под очень внимательным прицелом, так как являешься весьма лакомым кусочком для всех этих сытых и жадных свиней, и ведешь себя слишком провокационно, позволяя разносить ненужные нашему бизнесу сплетни. Так что доверия у меня к тебе больше нет.       – Ты преувеличиваешь, что могут сделать какие-то сплетни вашему конгломерату? Да и кому будет интересно заниматься этой херней?       – Что в очередной раз доказывает, как мало ты знаешь об этом мире. Жажда власти - это, возможно, единственное, чем невозможно насытиться, хоть раз испытав на себе ее эффект. Когда эта власть настолько объемна, что человек получает возможность управлять другими, менять судьбы целых семей, диктовать свои условия и правила игры, этим можно заиграться слишком сильно. И не слезть никогда, как с самого тяжелого наркотика. Кто-то обладает внутренними моральными ориентирами, и тому проще с этим справляться. Но большинство действительно влиятельных людей в наших кругах никакой морали не имеют и наслаждаются игрой в бога. А сплетни - это та же самая ценная информация, за которую можно зацепиться и удачно раздуть. У твоего отца до сих пор много недоброжелателей, которые с радостью ухватятся за такой громкий повод.       – Звучит, как бред. Но, даже если и так, мне плевать.       – Вот именно, в этом и проблема, – усмехнулся Чэн, а его глаза неожиданно заволокло искренним пониманием, отчего тон пояснений стал подобен разговору с несмышленым ребенком. Жестко накосячившим, но все еще любимым и подающим надежды на исправление. – Тебе просто плевать, ты до сих пор настолько потакаешь своей бессмысленной ненависти к отцу, что просто мечтаешь, когда же весь наш бизнес рухнет. А потому был бы даже рад грязным сплетням, способным хоть как-то навредить. Вот только я тебе не позволю разрушить все, во что я столько лет вкладывал силы. Мы вкладывали. Не позволю, Тянь, рисковать всем этим ради какой-то юношеской блажи.       – Шань - никакая не блажь, – прошипел Тянь, напряженно выдыхая носом. – Ты и представить себе не можешь, насколько он важен для меня. Я люблю его, я хочу провести всю свою жизнь рядом с ним, и это, твою мать, охренеть как серьезно. Чэн, услышь меня, я говорю тебе это со всей ответственностью, отдавая отчет каждому слову. Я готов на все ради него, готов меняться сам, становиться лучше. Блять, да я уже это делаю! И ни ты, ни отец никогда не сможете заставить меня отказаться от него! Я буду бороться за нас и мне насрать, что ты об этом думаешь. В моей жизни не было ничего более важного, чем он!       – Так докажи мне это, – Чэн отбросил окурок и подался вперед, припечатав Тяня прямым испепеляющим взглядом, от которого того буквально прошибло давно забытым отголоском животной робости, которую он в детстве испытывал от отцовского присутствия. – Перестань вести себя как ребенок, возьми ответственность за свои поступки. Приведи, наконец, в порядок свои мозги, начни серьезнее относиться к своему будущему и уважать все, что мы с отцом для тебя делаем. Ты родился с фамилией Хэ и должен ей соответствовать, как бы тебе противно от этого ни было. Можешь считать, что тебе не повезло, но никто из нас не выбирал семьи. Другой у нас не будет.       – “Соответствовать” - это жить по указке отца, исполняя его желания?       – Это значит, что ты не должен идти против собственной семьи, не подрывать авторитет отца, никому не давать ни единого повода усомниться в нашей общей силе. И никогда не показывать своих слабостей, даже если они у тебя есть. Докажи, что ты способен на это, что я могу тебе доверять. И тогда, и только тогда, ты сможешь рассчитывать на любую мою поддержку, на любую помощь. Даже в выборе друзей.       – С какого я вообще должен тебе что-то доказывать?! – взвился Тянь, повышая голос и резко дернувшись всем телом. Атласные путы все-таки сыграли свою роль, начав буквально душить парня, отчего его грудь распирало все сильнее и сильнее, но ему казалось, будто легкие лишь зажимало мощными тисками от этих лент и подступающей ярости, над которой он все отчетливее терял контроль. И, черт, в очередной раз постыдно проигрывая в эмоциональной стойкости собственному брату.       – Не должен, – примирительно ответил Чэн и вернулся в ту же позу, на мгновение разведя руками. – Это всего лишь твой выбор. Если хочешь стать действительно свободным, жить хотя бы наполовину так, как тебе хочется, сохранив статус, деньги и любые возможности, к которым ты привык.       – А если мне не нужно это все? Ни ваш бизнес, ни деньги, ни статус? Может, я хочу жить такой же спокойной жизнью, которой живет Шань и его семья? У них нет ничего из перечисленного тобой, зато с головой намного более важных вещей, например, поддержки и безусловной любви друг к другу. Слышал вообще о таком?       – Всего лишь детская романтизация нищеты, – лениво отмахнулся Чэн. – Ты не вывезешь такой жизни, Тянь, не стоит себя переоценивать. Я бы, конечно, мог дать тебе возможность попробовать и убедиться в этом самостоятельно, но отцу идея явно не понравится. Он скорее запрет тебя в психушке, но не позволит позорить его подобными экспериментами.       – А ты позволил бы ему это сделать?       В глазах Чэна промелькнуло нечто болезненное, но он моментально сморгнул внезапное наваждение, и с очевидной многозначительной насмешкой изогнул бровь, не утруждая себя ответом.       – Хах. Какой же ты пиздабол, Чэн, – в конец сдался Тянь и тут же с силой сжал кулаки. Хоть уже безумно устал от качелей, в которые его заносило из-за этого злоебучего разговора, но все еще честно пытался задавить в себе всплески ненависти, что собирались внутри с самого начала, крепли, обрастали липким ядовитым слоем с каждой сказанной братом холодной фразой. Поэтому осторожно, будто самолично обезвреживая бомбу в собственной груди, процедил как можно ровнее, но четко, громко: – Заливал, что заботишься обо мне, да еще и на могиле нашей матери, а на деле оберегаешь лишь этого ублюдка и его блядский бизнес!       – Я ничего не “заливал” тебе. Это не только его бизнес, но и наш. И я хочу его сохранить в том числе и для тебя, твоего будущего. Это и есть забота.       – Да хватит! Перестань прикрываться этой мнимой заботой о моем будущем, которое мне и не всралось, я тебе больше не верю!       – Я уже говорил, что не нуждаюсь в твоей вере. А вот ты в моей - да. Так что, Тянь, заканчивай со своим ненужным драматизмом, и перейдем лучше к сути, – в очередной раз Чэн легко свернул разговор в нужное ему русло, заставив младшего заткнуться и просто сжать зубы. – На данный момент у тебя осталось лишь два варианта, как поступить. Первый тебе, конечно, не понравится, но, поверь, он намного лучше второго. К тому же, это самый приемлемый компромисс из возможных для всех.       Тянь попытался привычно усмехнуться, но вышла лишь дерганная гримаса из-за того, что внутри все сжалось от моментальной мысли: “Приплыли”. От пронизывающего взгляда Чэна это напряженное беспокойство не ускользнуло, что распаляло Тяня еще больше. Противостоять брату было совершенно бессмысленно, слишком велика была разница в имеющихся ресурсах - от банальных связей до огромного опыта в управлении и манипулировании людьми. Тянь понимал это, но, в силу своего характера, все еще отказывался признавать. И что-то внутри сейчас истошно вопило: именно этот намеренный отказ признавать факт колоссальности фигуры брата и позволит поставить Хэ перед ним на колени окончательно.       Выдержав небольшую паузу, Хэ Чэн перестал тянуть резину и совершенно ровным голосом зачитал свое решение:       – Первый вариант - ты сегодня же улетаешь к отцу, а через неделю начинаешь посещать занятия в том Лондонском университете, куда мы планировали поступать изначально. И куда ты уже успешно зачислен. Прикладываешь все усилия, чтобы учиться на том же высоком уровне, что и в школе, без своих выкрутасов. И самое главное - делаешь все, что угодно, лишь бы убедить отца своей невероятной заинтересованностью к развитию семейного бизнеса. Официального. Ты должен будешь показать, что он может на тебя рассчитывать. Мне плевать, как ты этого добьешься, но отец должен поверить, что более идеального кандидата на передачу в будущем всех дел быть просто не может. Ты должен будешь стать в глазах отца настолько перспективным преемником, чтобы он вообще забыл, что планировал передавать дела мне и уж тем более выкинул из головы идею передавать их кому-то со стороны.        – Это шутка такая? – Тянь пытался оставаться беспристрастным, но его глаза самовольно полезли на лоб от несуразности озвученных Чэновских фантазий.       – Нет, Тянь, это жизнь. Настоящая взрослая жизнь, в отличие от той, что ты себе воображал. И больше никаких шуток. Безмятежное детство закончилось, теперь тебе действительно придется взять ответственность, от которой ты так старательно уворачивался, и от которой я раз за разом ограждал, постоянно жалея тебя.       – Отличный план, Чэн, просто отличный. С единственным небольшим таким недочетом - каким образом ты планируешь заставить меня выполнять свой бредовый план? Окей, вы можете меня связать и на личном джете переправить к отцу. А дальше-то что? Также связанным будете возить в универ? Приставлять ко мне своих вертухаев, чтобы они сидели со мной на парах и бдели, как я прилежно слушаю лекции? Ведь добровольно я туда ходить не буду.       – Будешь, Тянь. И не только добровольно ходить туда, но и постараешься быть лучшим, заведешь новых друзей, станешь капитаном баскетбольной команды или любой другой, мне плевать. Помимо учебы будешь общаться с отцом, постепенно вникать в наши дела и принимать в них участие. Ведь иначе, Тянь, я позабочусь о том, чтобы вы с твоим другом никогда больше не встретились.       – Ты… Только попробуй тронуть Шаня!       – Все зависит от твоего выбора. Улетаешь в Лондон, становишься пай мальчиком, и Мо Гуань Шань продолжает жить своей обычной жизнью. Решишь остаться в Китае - я сегодня же распоряжусь, чтобы его вместе с матерью вывезли из этого города без возможности вернуться.       – Ты этого не сделаешь…       – Сделаю, Тянь. Все уже готово, мои парни лишь ждут соответствующей команды. Так же под запретом будет любое общение с Мо Гуань Шанем после твоего отлета, пока ты не выполнишь все мои условия. Никакого прощания, никаких объяснений и никакого общения после. Пока не докажешь, что способен поступать разумно, не хочу рисковать твоими потенциальными срывами. А если ты попробуешь связаться с ним хоть раз, любым способом, даже через посредников, будь это даже передача жалкой записки, ваше общение не возобновится никогда. Даже по окончании твоей учебы, если ты захочешь потом вернуться в Китай. Хотя бы единственная попытка, даже неудачная, и я сразу вывожу его за пределы города. А если будет нужно, отправлю за границы Китая и засуну в такую дыру, которую ты и за всю жизнь не отыщешь. Одурачить меня не получится, ты это знаешь.       – Брат, ты в себе вообще? – Тянь буквально вытаращил глаза на Чэна, пытаясь понять, не пьян ли он или ожидая, что сейчас тот разразится диким хохотом и скажет, что это просто глупый пранк, а по всей парковке понатыканы скрытые камеры. – Ты хочешь, чтобы я уехал, не предупредив Шаня, и не общался с ним до конца учебы? Это ведь… несколько лет…       – Три года. Минимум, – кивнул Чэн.       – У тебя с головой все в порядке? Ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть со стороны? Да он же подумает, что я его бросил, а за три года вообще может меня забыть!       – Почти уверен, что так и будет, вы оба потеряете интерес друг к другу. И подобный исход меня устраивает. Ты не успеешь наделать непоправимых глупостей, а через три года и сам поймешь, что чуть не вписался в совершенно не стоящую авантюру. А, может, поймешь это гораздо раньше. В любом случае, твое внимание сейчас направлено не туда, куда нужно, и я это исправлю. Поэтому выбирай, Тянь. Либо стопроцентная гарантия того, что ты никогда больше не увидишь своего друга, либо небольшой шанс на возобновление общения спустя три года. Хотя я сомневаюсь, что тебе еще будет это нужно.       Тянь окончательно лишился возможности излагать с помощью слов хоть какие-то мысли. Ему казалось, что такой ахинеи он еще никогда не слышал. Чэн либо спятил, либо просто брал его на понт. Ну не мог он на серьезных щах устраивать подобное из-за объективно смехотворной мелочи. Да, он был в курсе, что их общество не принимало таких отношений, но это лишь на законодательном уровне. В реальной жизни это никому не мешало. Тянь точно это знал. И чего только не творилось за закрытыми дверьми золотой молодежи, что он временами видел собственными глазами. И чтобы бояться каких-то грязных сплетен? Да нет, Чэн не мог быть настолько ограниченным. Не мог он устроить все это представление только из-за страха потери репутации. Тянь просто не мог в такое поверить.       Он сверлил глазами брата, надеясь уловить в нем хоть мельчайшее содрогание мышцы, на миллисекунду сведенные брови или тень насмешки в глазах, которые бы подтвердили, что Чэн сейчас просто его разводит. Но лицо брата застыло, он точно так же внимательно вглядывался в лицо напротив, был максимально расслаблен и терпеливо выжидал ответа. А вот сам Тянь становился все ближе и ближе к потере самообладания. Он почти не замечал, как дыхание начало учащаться, заставляя грудную клетку расширяться все больше и больше, не замечал, как возвращается злость, таща за собой уже нешуточный страх от собственного бессилия, заполняя всю его тленную оболочку и не оставляя места ничему другому. Не замечал, но инстинктивно понимал, что он не может так быстро сдаться, еще точно есть, за что зацепиться, чтобы вывезти все это дерьмо.       Перед глазами миллионными кадрами замелькали варианты будущего, частично обрисованного Чэном, и в каждом из них непременно возникал малыш Мо. Казалось, вот оно, за кого Тянь должен уцепиться, но мысли о нем лишь еще больше заставляли распыляться внутренней ярости и болезненной тревоге, потому что гребанное подсознание знало, что Чэн нихрена не шутил. Каждое его слово было произнесено обдуманно, последствия рассчитаны до мелочей, а противопоставить Тяню было абсолютно нечего. Он часто шутил над тем, что не хотел бы оказаться врагом собственного брата, и вот шутка воплотилась в реальность, позволяя прочувствовать на себе реальное могущество Хэ-старшего.       Теперь в лице Хэ Чэна против Тяня собрались силы такого чудовищного размаха, что их не разбить одной лишь упертостью характера и силой духа. Такими же качествами старший брат обладал и сам, еще и с лихвой, и это было незначительной толикой того, чем он был награжден судьбой, удачей и собственными усилиями на самом деле. Мало этого, Чэн знал Тяня как облупленного, видел его совершенно как на ладони, а потому мог предсказать каждое слово, каждую мысль. Все вариации его поведения уже тоже были просчитаны, Тянь не сомневался. Его просто ставили перед фактом, в реальности не давая никакого выбора. Потому что он видел - брат давно знал, что решит Тянь.       Поэтому мозг стал генерировать идеи в другом ключе, искать какую-нибудь мелочь, которой Чэн мог не придать значения, но которая могла бы спасти положение. Что-нибудь в Шане, ведь Чэн не мог знать рыжего так же хорошо, как Тяня. Не мог полностью предсказывать поведение этого свирепого гопника, который то вспыхивал как спичка, грозя снести полрайона одним лишь своим бешеным взглядом, то удивлял внезапными рассудительными мыслями или словами, что могли успокоить любого буйнопомешанного или раздавленного болью. Подумав о нем, Тянь поднял хмурый взгляд и тихо прошипел:       – Ничего у тебя не выйдет. Ты не знаешь Шаня, он не станет послушно сидеть там, где ты ему укажешь только потому, что ты так захотел. А удерживать его где-то силой - это уже незаконно, ты не влезаешь в стычки подобного уровня с обычными людьми.       – На покорность Мо Гуань Шаня можно повлиять и законным способом, – тут же ответил Чэн, словно и к этому давно подготовился. – У него все еще есть кто-то гораздо важнее тебя.       – Нет!.. – вырвалось из Тяня, а глаза расширились от ужаса. Горло тут же свело, из-за чего он больше не смог выдавить ни слова, будто поперхнулся воздухом.       А Чэн совершенно холодным тоном продолжил:       – Всего-то нужно подкинуть в дело господина Мо еще парочку нераскрытых преступлений, и он останется гнить в тюрьме до конца своих дней.       – Нет, ты не сделаешь этого… Ты просто берешь меня на понт, хах, – отмер Тянь. Его губы скривились какой-то нелепой судорогой от попытки восстановить контроль и снова расслабленно оскалиться. – Не настолько ты конченный, чтобы ломать жизнь ни в чем не повинному человеку, даже целой семьи, лишь бы только приструнить меня. Это смешно.       – Ты всегда говорил, что я такой же ублюдок, как и отец, а для него подобное решение было бы самым безобидным из того, что он когда-либо делал. Ты же в курсе?       – Ты не такой, Чэн, вот в курсе чего я! – уверенно мотнул головой Тянь, хотя осипший голос дрогнул тем самым треснутым сомнением.       – Я не собираюсь убеждать тебя в обратном.       – Да какого черта ты прикопался к нам с Шанем?! Это какой-то гребаный бред, я не поверю, что тебе настолько не похрену на мою ориентацию, что ты готов заниматься подобными мерзкими вещами. Чэн, это же вообще не твой уровень!       – Мне все равно на твою ориентацию, Тянь, как и на все твои развлечения. Но не отцу. Он может закрыть глаза на что угодно, не моргнув и глазом спокойно отмазал бы тебя, разбей ты чью-то машину, залезь в соседский дом с дружками. От любого серьезного дерьма откупит, даже если ты пьяным за руль сядешь и переедешь ребенка насмерть, оболбаешься и изобьешь прохожего или изнасилуешь кого-то, – лицо Чэна в миг покрылось дополнительным слоем ледяной стали, но вот глаза из кукольных стекляшек вновь превратились в живые, и Тянь почти мог поклясться, что слышал, как в них звонко трещит статика при каждом слове, что вылетало из его нутра хлесткими розгами, будто больше всего на свете желал, чтобы они отпечатались в сознании младшего налившимися болючими синяками. – Все, что угодно, как бы низко ты себя ни вел. Но не простит тебе никакой связи с представителем своего же пола. Не говоря уж об открытых отношениях. Это единственное железобетонное табу для него. Единственное! И об этом знают как его приближенные, так и враги. А с твоим подходом, поверь, до него быстро дойдут слухи о твоих предпочтениях. Да ты и сам это прекрасно знаешь, поэтому и выбрал именно такой способ вывести отца, уверен, даже уже грандиозную речь подготовил для него.       – Я не выбирал этого! Но скрывать от отца действительно не собирался. И не собираюсь. Мне плевать, если он узнает! – продолжал упорно стоять на своем Хэ, хотя подсознание голосом рыжего уже во всю орало «Заткнись! Заткнись!». – Если он такой чувствительный к чужому выбору, это его проблемы! Не мои!       – Ты все еще зависим от отца, как и я, не забывай об этом. Если отец узнает о твоих похождениях, все может пойти по одному месту, а это не входит в мои планы. В ближайшие три года ты должен забрать на себя хотя бы часть дел нашего официального бизнеса, а в последствии и большую, если не всю. Но это будет возможным, лишь когда ты станешь для отца идеальным сыном.       – Ну и насрать мне на твои планы, я лучше выберу психушку!       – Повторяю последний раз - я не позволю тебе разрушить то, что я строил. И скатиться до психушки своему младшему брату тоже. На этом все. Выбирай, Тянь, как поступить, время идет. Для противовеса добавлю еще одно обещание, которое поднимет твою мотивацию сделать единственно верное решение - при выполнении моих условий и по истечению трех лет я помогу сократить срок отбывания господину Мо, насколько это будет возможным. Оправдать полностью его не получится, я уже изучил этот вариант, но сократить срок на пару-тройку лет вполне реально.       – Ты не можешь так поступить со мной… – Тянь словно и не услышал последнего предложения.        – Чего я действительно не могу - так это рисковать всем, лишь бы тешить твое самолюбие и идти на поводу надуманных подростковых ценностей.       – Иди к черту! – с безысходной злостью выплюнул парень, на что Чэн лишь усмехнулся, демонстрируя свою явную победу. Видя это, а главное, осознавая полностью по противоречащим друг другу реакциям своего тела, которые сейчас казались просто противоестественны, Тянь в отчаянье взмолился: – Чэн, пожалуйста… Он правда важен для меня. Три года - слишком много, слишком! За это время может произойти все, что угодно, он может забыть меня, уехать, начать другие отношения… Если это произойдет, я не смогу, я просто не…       – Значит, я был прав, и ничего серьезного между вами и не было, если какие-то три года могут разрушить ваши, как ты выражаешься, отношения. Не усугубляй ситуацию, Тянь, не вынуждай меня прибегать к крайним мерам. Я тебе даю последнюю возможность доказать, что я ошибся. Если твой друг действительно настолько тебе важен, возьми себя в руки. Покажи, чего ты стоишь на самом деле, покажи, что можешь взять настоящую ответственность не только за себя, но и за другого человека. Приложи усилия, чтобы вернуть мое доверие. И только тогда ты сможешь пользоваться моей бесконечной поддержкой и помощью во всем. А пока ты ни на что не способный зазнавшийся мальчишка, который бездумно готов просрать свою и чужую жизнь из-за собственного никчемного эго.       После того, как Хэ Чэн замолк, наступила гнетущая тишина. Тянь молча взирал на брата, пытаясь осознать услышанное, а внутри происходила тотальная ядерная война. И если бы внутренняя боль могла проецироваться на физическое тело, то Хэ-старший наблюдал бы сейчас, как друг за другом переламываются кости Тяня, вспарывают обломками тонкую кожу, разрывая нервы и мышцы, а после окровавленное изуродованное тело охватывает пламенем, моментально превращая всю эту беспомощную кучу мяса в прах. И все, что в итоге осталось бы Чэну - звоном в ушах отчаянный вопль брата, проникающий в давно обледеневшие сердце и душу, но все же заставляя сотрястись запоздалым ужасом. Если бы только старший мог видеть воочию, что творилось внутри Тяня… Только вот не мог. Даже его высокая проницательность не помогала ощутить, насколько Хэ Чэн убивал близкого человека в этот самый момент. Человека, которого он клялся всегда защищать.       Тянь прикрыл глаза, изо всех сил пытаясь не отъехать рассудком от окончательного осознания - все кончено, он проиграл, не смог отстоять себя, позволив ударить в спину столь подлым маневром. И не мог понять, от чего ему сейчас невыносимо больно - от понимания, что его разлучают с рыжим или от того, что это делает старший брат. Брат, который заменил ему обоих родителей, который заботился, воспитывал, дарил ему хоть какую-то любовь после смерти матери, в которой маленький Тянь нуждался больше, чем в еде или воздухе.       Плечи Хэ опустились вниз вместе с головой, которая повисла безжизненно, и лишь грудь продолжала бороться за жизнь, медленно и на весь объем легких втягивая кислород, а затем выпуская его вместе со злостью, которая вмиг смешалась с безысходностью Тяневского положения. Пальцы связанных рук дрогнули и стали непроизвольно сжиматься с такой силой, словно между ними находилась чья-то крепкая шея, которую хотелось не просто сдавить, а переломить. И Тянь практически фантомно ощущал ее там, на мгновение подумав, что уже сошел с ума.       Время шло, парковка была погружена в тишину, не было ни единого шороха, словно время здесь застыло. Чэн не вмешивался в происходящее с Тянем, позволяя ему в своем темпе принять решение, которое Чэну, разумеется, и так было уже известно. Наконец, кадык Тяня судорожно дернулся, побледневшие сухие губы разомкнулись и, не поднимая головы, он выпустил из горла сиплое тихое признание собственного поражения:       – Дай мне хотя бы попрощаться с ним... Объясниться.        – Нет, – холодно отрезал Чэн и медленно встал со стула, поправляя костюм. – Очевидно, выбор сделан. Рад, что мы смогли договориться без кровопролития. Самолет через три часа, необходимые на первое время вещи уже собраны, все остальное привезут в течение недели сразу в дом отца. У тебя есть минут двадцать, чтобы привести себя в порядок и переодеться, Цю тебя проводит, потом мы отвезем тебя в аэропорт.       – Чэн, пожалуйста, – Тянь резко вскинул голову и посмотрел на брата умоляющим взглядом, но тот уже стоял полубоком и звонил по мобильнику, раздавая указания и не глядя на парня.       Через пару мгновений на стоянку вернулся Цю в сопровождении нескольких амбалов, один из которых подошел к Тяню и стал распутывать стянутые ленты, постепенно высвобождая сначала затекшие руки, потом и все остальное тело, возвращая способность двигаться. Только Тянь не замечал вернувшийся свободы, не спеша встать со стула. Он неотрывно взирал на брата, ожидая, когда тот снова взглянет на него. Но Чэн уверенно развернулся и стал отходить к длинному ряду чёрных машин разных моделей.       – Чэн!!! – с отчаяньем вырвалось из глотки Хэ на всю парковку.       – Я жду тебя в машине, – безучастно бросил тот через плечо и ускорил шаг, доставая на ходу сигарету и скрываясь в салоне ближайшего гелика.       Что происходило дальше, Тянь помнил смутно. Полностью уйдя в себя, все его перемещения и действия были чисто механическими. Цю куда-то его отвел, что-то сунул в руки, дальше Тянь помнил лишь то, как долго стоял напротив зеркала и вглядывался в собственное лицо, ощущая к отражению лютую ненависть, которая стала сильнее, чем к брату. Сильнее, чем он испытывал когда-либо к отцу. И еще больше ощущал отвращение от своей слабости, от унизительной неспособности послать семью куда подальше и зажить той жизнью, которую выбрал бы сам, вместе с Шанем. В ушах стоял шум, мысли путались, сливаясь в абсолютную кашу, не позволяя ухватиться хотя бы за что-то и прийти в себя, а внутри Тяня всего трясло от гнева и одновременно дико тошнило, что хотелось либо вывернуть наизнанку все внутренности, либо забиться в угол и рыдать от собственной беспомощности, либо расхуячить все вокруг так, чтобы восстановить было нереально.        Но смесь всего этого огромного пиздеца заставила лишь безвольно опустить руки. Холодный душ немного помог включиться обратно в этот мир, но полностью прийти в себя все равно не удалось. Тело будто запустило автонастройки и стало двигаться по привычным схемам, больше не сопротивляясь ничему, пока полностью потерянный мозг не справлялся с осознанием того, что в реальности Тяня произошла конкретная поломка.       Понимание происходящего вокруг возникало вспышками: вот он вернулся на парковку и сел в машину, вот они едут куда-то, за стеклом пролетают реально-нереальные пейзажи, а Тянь периодически ловил себя на том, что старается не дышать, чтобы лишний раз не вдыхать запах родного брата, сидящего у противоположного окна. Иногда до уха доносился его сухой голос, но мозг отказывался воспринимать слова, каждый раз подкидывая яркие фантазии о том, как Тянь собственноручно перерезает Чэну глотку.       За всю поездку до аэропорта не проронил ни слова, а когда машина остановилась, и Тянь уже взялся за ручку, чтобы выйти, он резко тормознул и задумался, сжав зубы, словно уйти, не попрощавшись, оказалось выше его сил. В итоге развернулся к брату, резанул его стальным взглядом и тихим, но твердым и уверенным голосом, произнес:       – Я выдержу эти три года, как и Гуань Шань, и вернусь к нему. Выполню твои условия и не стану предпринимать попыток связаться с ним, но не дай бог по возвращении я узнаю, что с ним или его семьей за это время что-то случилось. Я стану для отца идеальным сыном и заберу дела на себя, вот увидишь. И лучше бы тебе заранее подстраховаться, чтобы с семьей Мо все было хорошо, ведь иначе ты пожалеешь, что отец доверился мне. В любом случае, через три года ты убедишься, что нехуево так просчитался, но будет слишком поздно. Я выполню все твои условия, но за то, что ты сегодня сделал, я никогда тебя не прощу.       Не дожидаясь ответа брата, Тянь вышел из машины, но снова остановился, наклонился обратно в салон и, глядя под ноги, добавил:       – И да, скажи там своим хакерам, пусть сотрут все мои соцсети и контакты из интернета, чтобы никто не смог меня найти и написать. Даже при большом желании.       Договорив, он захлопнул дверцу тачки и, подхватив свой багаж, стремительно двинулся ко входу в аэропорт.              С этого момента Тянь ни разу не проявил даже намека на какое-либо сопротивление. Вместо этого за время полета и по дороге в особняк тратил остатки своих ресурсов, чтобы отойти от шока, собрать мысли в кучу, и врубить холодный разум, рационально обдумать состоявшийся разговор с Чэном, принять суровый факт сложившегося положения и продумать дальнейшую стратегию. Да, больно. Да, мерзко. До блевотного сопротивления, но его вынудили-таки бороться с собственным эго. Тянь был раздавлен осознанием, что часть оценочных суждений Чэна о нем была верна: он в самом деле оказался ни на что не годным мальчишкой, слишком избалованным поддержкой своей семьи несмотря на сомнительные меры воспитания, и не стоил ничего без ее силы, влияния и денег. Все его заслуги оказались жалким пшиком. Хах, а если совсем уж честно, никаких заслуг никогда и не было, лишь бесконечные выебоны, потому что за спиной он действительно всегда ощущал грандиозную защиту, что давала ему карт-бланш на любую придурь. На любую, пока она не пошла против интересов этой самой защиты.       И тут Тянь конкретно так сел в лужу, вовремя не сообразив, что заигрывается. Не хотелось в это верить, привычка всегда получать желаемое и не расхлебывать последствия настолько сильно въелась в мировоззрение Тяня, что он уверовал в собственное всесилие. Заигрался, не прислушиваясь даже к словам Шаня, не воспринимая его опасения всерьез. И как же оказалось больно падать с этого величественного пьедестала. Без предупреждения и какой-либо подстраховки - жестким ударом с безумной скоростью сразу в жалкую ментальную кашу, позволив превратить уверенность и мечты в счастливое будущее в бесформенную груду кровавых ошметков.       И что было хуже, Тянь потащил за собой и Шаня. Сам вовлек его во все это и оставил в неведении, не имея права даже объясниться. Оставалось надеяться, что малыш Мо не врал, что он действительно бесконечно верил в Тяня и был способен его дождаться во что бы то ни стало.       Другого выхода не оставалось - Тянь должен был принять новые обстоятельства, как можно быстрее в них сориентироваться и придумать, как вывернуть ситуацию в свою пользу. Либо вернуться раньше, перехитрив Чэна, либо найти безопасный способ сообщить о своем положении Шаню. Рисковать Тянь боялся, впервые по-настоящему боялся, потому что теперь не был уверен, каким реально человеком являлся его брат и на что он был способен ради собственных целей и отца. Возможно, брат брал его на понт, угрожая господину Мо, но, если нет, а Тянь рискнет проверить, то отца Шаня реально могли запереть в тюрьме на всю жизнь. А этого Шань ему никогда не простит.       Поэтому Хэ был вынужден принять условия Чэна, чтобы дать себе время сориентироваться. Напялить маску и сыграть отведенную ему роль, а в этом он был мастер. Нужно было убедить отца в том, что он охренеть как заинтересован продолжать их дело? Вообще никаких проблем. Тянь покажет себя с наилучшей стороны и еще утрет нос им обоим.       Поэтому первое, что Тянь сделал, когда машина подъехала к крыльцу особняка - уверенно вышел из салона, подошел к отцу, стоящему с лицемерным радушием на лице и распахнутыми руками, выдавил скудную улыбку и обнял его в ответ вместо того, чтобы ощетиниться как обычно. И с той самой секунды началась его самая масштабная игра. Игра в идеального сына.       Разумеется, господин Хэ был не глуп и не повелся сразу на внезапную перемену в сыне, частенько подкалывая того во время совместных ужинов за неожиданную покладистость, но Тянь не срывался, всегда терпеливо и с непринужденной улыбкой отвечал, что всего лишь повзрослел. Не позволял себе грубить ни отцу, ни его жене, но и не перегибал палку в заинтересованности к семейным делам сразу, чтобы не вызвать в отце еще больших подозрений. Чем-чем, а временем Хэ теперь располагал выше головы.       В основном тратил это время на учебу в своей комнате, в тренажерном зале либо за пределами дома, налаживая общение с новыми “друзьями” из универа. Завести их было не сложно, внимания Тянь получал даже больше, чем в китайской школе, ведь был иностранцем. Красивым, умным, богатым и харизматичным иностранцем. Поэтому мог проводить отбор кандидатов для своей новой компании тщательно. Первые пару недель присматривался, изучал информацию обо всех с помощью приставленного к нему личного охранника, который выполнял любые поручения, а после того, как определился с выбором, сразу пошел на сближение и без проблем слился с компанией ребят из самых влиятельных семей города, которые словно его только и ждали.       Эти ребята были в меру циничны, достаточно умны для того, чтобы казаться порядочными членами общества, но и иметь возможность получать максимум веселья от удачи родиться в уникальных семьях. А самое главное, все прекрасно понимали, что их университетский союз был лишь временным, поэтому никто не лез друг другу в душу. Цель проста - прожить этот душный период вместе с теми, кто схож с тобой, не привязываясь, чтобы моментально разойтись после получения дипломов и не испытывать сожалений о потерянных друзьях.       Тянь успешно отыгрывал роль точно такого же бездушного богатея, участвовал во всех мероприятиях, организованных ребятами, ходил на вечеринки, сборища и легко влился в университетскую команду баскетболистов, в которой через два семестра сместил капитана и занял его место. Отца новые друзья сына удовлетворяли, он даже позволил Тяню устроить вечеринку уже спустя месяц с начала учебы и одобрительно похлопал его по плечу, когда на утро обнаружил полдома почти разгромленным.       Ожидаемо, популярность Хэ прогрессировала изо дня в день. Он был абсолютно непогрешим в своей роли, совершенен и недоступен как небожитель. Позволял себе открыто флиртовать со всеми популярными и красивыми девушками дабы поддерживать свое амплуа, но никогда не был замечен ни с одной из них. На справедливо возникающие вопросы друзей, которые не отличались нравственностью и открыто демонстрировали это как в универе, так и вне его, Тянь сразу заявил, что в Китае у него уже есть вторая половина и что у них все настолько серьезно, что по окончании учебы он намерен делать предложение.       Внешне казалось, что Тянь проживает лучшие свои годы в полнейшей праздности, получая удовольствие от этого времени, но никто не подозревал, что с ним происходило на самом деле. Он умело скрывал переживания не только от отца, друзей, но и от персонала, неусыпно следящего за ним из каждого уголка огромного особняка. Единственное, что его могло выдать - синяки под глазами от бессонных ночей и кошмаров. С каждым днем синяки становились все темней, глубже, заметнее, в какой-то момент превратившись в настоящую проблему.       Тянь сваливал все на учебу, якобы допоздна корпел за домашними заданиями, но все же ударился в активные поиски, как избавить себя от бессонницы. Он понимал, что должен был взять ответственность за собственное здоровье, чтобы выдержать этот тяжелый период, не сломаться, выйти победителем и вернуться к малышу Мо полным сил, крепким, мощным не только телом, но и духом. А для этого его психологическое состояние тоже должно было быть несокрушимым. Хотя бы искусственно.       В итоге жизнь Хэ превратилась в какое-то подобие жесткого армейского уклада, где надзирателем для себя выступал сам Тянь, продумывая правила и дисциплину, дабы выполнить поставленную чужую цель и получить взамен свободу. Несмотря на то, с какой уверенностью он сделал то заявление Чэну, иногда казалось, что он просто не сможет вывезти такого состояния, а в особо тяжелые ночи Тяня накрывало сильнейшим отвратным чувством беспомощности, от которого хотелось не то выть, не то биться головой об стены. Не то пойти и просто задушить отца.       Тот спектр оттенков угнетенного состояния, что испытывал Тянь, живя в особняке родителя, был несравним с прошлой его жизнью, когда ощущение тотального одиночества выливалось в обычную апатию. Теперь же у Хэ буквально отняли тот смысл жизни, который он обрел, словно специально извращаясь над мальчишкой. Словно горя из-за потери матери и ощущения покинутости даже родным братом было недостаточно, вынуждая Тяня вновь увязнуть на дне невыносимого одиночества взаперти с властным опекуном, которого он не мог переваривать.       В прошлом Тянь научился жить со своей болью, без особых эмоциональных взрывов волочил однотипные серые будни, отыгрывая роль популярного мажорика, хотя даже сам не особо придавал значения, зачем он это делает, пока в его жизнь не ввалилось рыжее безумие, моментально окрасив будни во всевозможные краски, заставляя кровь буквально кипеть, мозг шевелиться, а сердце разрываться от миллиона новых неизведанных чувств. Тянь снова начал дышать всей грудью, всплыв, наконец, со дна своей тоски, а сейчас семья тянула его назад, запрещая наслаждаться новой, счастливой жизнью по своей прихоти, из-за чего Тянь больше не мог вести себя как прежде и уйти в знакомую апатию, смирившись со своей участью.       Его постоянно накрывало то яростью, то болью, то разочарованием, то дикой депрессией с бесконечными кошмарами или бессонницей. Он словно навечно застрял на неисправной карусели, которая кидала его то вверх, то вниз, то просто трясла из стороны в сторону и резко затихала, но не давала сползти, продолжая стискивать железными ржавыми прутьями на обледеневшем сиденье. И Тянь прилагал нечеловеческие усилия, чтобы не давать всему этому выползти наружу, контроль за собой был первостепенной задачей, но слишком сложной даже для него, ведь он все еще оставался подростком. Хэ не мог расслабиться ни на мгновение, даже наедине с собой. Лишь мысль о том, что он терпел это все ради Шаня, ради относительной безопасности всего семейства Мо, а главное отца, позволяла ему не сдаваться. Часто, когда Тяню казалось, что еще чуть-чуть, и он не выдержит, взорвется от бесконечного самоистязания и тоски по малышу Мо, он уходил далеко за территорию особняка, ближе к лесному парку, и бегал там до состояния полностью сбитой дыхалки и отказа ног, повторяя про себя одну и ту же спасительную мантру: “Это все ради тебя, я терплю лишь ради тебя”. И это на время помогало.       Но без поддержки всей троицы, вдали от дома, не имея возможности даже узнать, как там дела у ребят, все равно было невыносимо, хоть Тянь и сам потребовал удалить соцсети. Он боялся, что друзья непременно будут долбить сообщениями, а сам он в минуты отчаянья может сорваться и написать Шаню, поэтому решил избавить себя от любых рисков. И оказался прав. Желание узнать о доме хоть что-то периодически накрывало его с головой, и непонятно каким чудом он еще держался. Но вскоре Хэ повезло, он внезапно обрел столь необходимую поддержку в этом вражеском для себя месте.       С Мин Джу они дружили в детстве. Она была на три года старше Тяня, но это не мешало им веселиться и придумывать общие игры. Их отцы работали вместе, поэтому дети были частыми гостями друг у друга, но вскоре отец Мин Джу перебрался в Лондон следом за господином Хэ, а в последствии забрал и дочь. С тех пор виделись ребята редко, но связь поддерживали.       Поэтому, увидев эту обаятельную красотку на пороге их особняка в один из дождливых воскресных вечеров, Тянь был одновременно ошарашен и воодушевлен. Мин Джу должна была находиться в Америке, но вместо этого стояла перед носом у Хэ и широко улыбалась. Искренне и лучезарно, прямо как в детстве.       Оказалось, ее учеба в Америке давно закончилась, ей уже там наскучило, а узнав о Тяне, она решила вернуться в Лондон, чтобы как минимум увидеться, а в итоге задержалась. И это для Хэ было невероятной удачей - Мин Джу моментально стала его единственной отдушиной, ведь только наедине с ней он мог полностью расслабиться и быть самим собой. Точно так же, как и она. Ее взаимоотношения со своим отцом тоже были, мягко говоря, не радужными, поэтому они не только прекрасно понимали друг друга, но и стали выручать. Тянь сразу рассказал ей о Шане, об истории их знакомства и сближении, об условиях, что поставил перед ним старший брат и своих страхах за будущее. Джу морально поддерживала его, как могла, не позволяя скатываться в яму отчаяния полностью.       А через какое-то время Тянь познакомил Мин Джу со своими друзьями, решив воспользоваться ее добротой и прикрыться ею, представил до кучи как ту самую вторую половину из Китая, которую он тщательно скрывал. Оценив все достоинства девушки, парни признались, что теперь им поведение друга максимально понятно - такую партию и они сами бы прятали ото всех, чем вызвали лишь смех у Джу с Тянем, а после и ряд новых внутренних шуточек между ними.        И, само собой, их плотное взаимодействие не скрылось от глаз обоих отцов, и вскоре довольному господину Хэ пришла идея, как испытать способности сына. Он попросил председателя Мина взять Тяня под шефство, и вскоре тот начал помогать Джу с делами ее отца и постепенно стал вливаться в финансовые заморочки, получая уже не только теоретические знания, которыми их пичкали в универе, а реальные практические, что несли гораздо большую пользу. Начиная помогать председателю Мину без энтузиазма, лишь бы приблизиться к исполнению глобальной цели, Тянь даже и не заметил, как увлекся, только спустя несколько месяцев осознав собственный интерес к бесконечным цифрам, непонятным графикам и их просчетам.       При этом ни господин Хэ, ни сам Тянь не расслаблялись в отношении друг друга. Тянь в душе посмеивался: они с отцом напоминали мистера и миссис Смитт - оба не могли высказать свои соображения прямо, вместо этого досконально изучали друг друга, пытались на чем-то подловить и занимались бесконечным изучением. И явно оба понимали, что вообще происходило между ними.       Господина Хэ было не просто обмануть, он все еще оставался убежденным, что Тяню весь их бизнес не упал ни разу, и причины внезапной заинтересованности в продолжении семейного дела, или скорее даже, принятия безвыходности этого факта, точно были вызваны не уважением к отцу, а чем-то иным. Однако, лишь то, что Тянь наконец-то стал вести себя как безотказная копия старшего брата, пусть и не искренняя, господина Хэ устраивало максимально.       Тянь тоже прекрасно осознавал отцовские размышления. Они радовали, ведь похожее мнение у отца было и о Чэне в далеком прошлом, а тот вывез эту предвзятость, превратившись в итоге в самое доверенное лицо. Дальше Тяню нужно было просто переплюнуть собственного брата, как тот и хотел. В какой-то момент Хэ даже поймал себя на ощущении азарта - переиграть отца уже не ради того, чтобы выполнить условие Чэна, но ради себя, продемонстрировать никчемность отца и убедиться в собственной значимости. Убедиться, что он не ошибался в себе, что он не такой ублюдочный циник и не предаст собственные внутренние принципы, не уподобится этим двоим никогда.       С Чэном Хэ принципиально не поддерживал связь, а тот и не лез, узнавая об успехах младшего через отца. Первый раз, когда они увиделись после того диалога на парковке, случился лишь через несколько месяцев.       Хэ Чэн неожиданно приехал в Лондон и заявился к Тяню, который поразился не столько его внезапному визиту, сколько разгневанному настроению, которого Хэ-старший даже не пытался скрывать несмотря на свою любовь к извечному покерфейсу.       Он с ходу обрушил на Тяня обвинения в том, что тот своей безответственной самоуверенностью позаражал уже всех вокруг. Тянь никогда не видел Чэна в таком открытом разъяренном состоянии и не сразу смог вникнуть в то, что произошло. Чэн лишь вскользь пробросил, что у Мо Гуань Шаня язык совершенно без костей, и теперь слухи об их взаимоотношениях с Тянем достигли ушей кое-кого намного опаснее и непредсказуемее того мужика с виллы.       В тот момент Хэ сразу понял, что брат приехал не для того, чтобы просто закидать его нравоучениями и поорать. Он приехал навесить на Тяня ответственность за случившееся и заставить исполнять очередную ересь, пришедшую в его больную голову как идеальное решение по обезвреживанию потенциальных сплетен. Казалось, после того разговора, Хэ уже нельзя было ничем задеть, и, когда Чэн озвучил, что Тянь должен жениться, даже не удивился. Интуиция давно подсказывала, что это банальное решение когда-нибудь должно было всплыть.       А вот когда Хэ Чэн еще через время представил младшему его потенциальную невесту, Тянь забыл весь словарный запас адекватных слов, извлекая из себя такой отборный мат, что Шань точно бы возгордился им. Жизнь, конечно, та еще изощренная юмористка - Тянь не мог даже предположить, что его прикрытие Мин Джу может стать явью, да еще и так молниеносно.       Сама девушка тоже была в полнейшим негодовании от внезапных новостей о необходимости выходить за кого-то замуж, но намного лучше справилась со своими эмоциями и до кучи успокоила Тяня. В спокойной обстановке убедила его в том, что помолвка если и состоится, то вряд ли дойдет до реального брака. По крайней мере, раннее замужество совершенно не входило в ее грандиозные жизненные планы. А вскоре они успокоились окончательно и решили, что помолвка была даже на руку Тяню. Она добавляла в картину идеального сына дополнительные очки перед отцом и снимала с него часть ненужных подозрений.       А позже Тянь вообще смог извлечь свою выгоду из этого, ведь помолвка, а уж тем более брак, являлись новыми условиями, поэтому было справедливо, чтобы и он за свое согласие должен был получить что-то не менее весомое. Чэн хотел провести церемонию сразу по достижению младшим восемнадцатилетия, но Тянь проявил непредвиденную стойкость в долгих и тяжелых переговорах с братом по этому поводу.       В итоге Хэ согласился на неофициальную помолвку, которую приурочили ко дню рождения Мин Джу, отпраздновав с излишним шиком в окружении неимоверного количества важных персон. А взамен Тянь выбил себе поездку в Китай и разрешение встретиться с Мо, настояв, что только после этой встречи даст добро и на брак. Пусть он смог поехать лишь спустя еще год, но даже столь, казалось бы, незначительное послабление разом прибавило сил и словно открыло второе дыхание.       Тяню заметно легче после этого стали даваться одинаково мертвые дни, не отличимые друг от друга совершенно - с унылой учебой, общением в кругу фальшивых друзей, от которых иногда хотелось блевать, вынужденным показным наслаждением этой мерзкой жизнью и все еще скудным взаимодействием с ненавистным отцом.       Полтора года звучало уже не так страшно, как три, тем более полгода из них уже прошли, зато покрывшееся ледяной коркой сердце будто отмерло, зажило новой надеждой, каждый день был наполнен яркими вариациями об их воссоединении с рыжим, а в голове убеждение - малыш Мо его дождется, обязательно дождется.       От этих волнительных ожиданий внутри растекалось тепло и временами дарило ощущение тотального спокойствия. Тем более его мрачные мысли сметало мгновенно в присутствии легкой и такой жизнерадостной Мин Джу, которая дарила ему временное состояние покоя и умиротворения, словно одним своим существованием разгоняла тучи над головой. Дарила больше уверенности, что все у него будет хорошо. Глядя на ее никогда не унывающую улыбку, на живые искрящиеся глаза, Хэ часто ловил себя на том, что она напоминает ему Цзянь И, отчего на душе становилось гораздо теплее. И это все затуманило мозг Хэ окончательно.              Теперь же Тянь в одиночестве сидел на диване своего опустевшего люксового номера, сгорбившись, уткнув лицо в трясущиеся ладони. Дыхание было тяжелым, сорванным, будто пробежал стометровку за пару секунд без всякой подготовки. В голове мелькали полуторагодичные события в Лондоне и накладывались на то, что говорил и делал Мо в те скромные несколько часов, что он позволил провести им вместе. Пока Тянь все не испоганил. И лишь сейчас до его отбитого сознания начало доходить отчетливое понимание: он проебался. Проебался самым постыдным, дерьмовым образом.       С опозданием до него дошел смысл произошедшего - все обиды и боль Шаня, его упреки и обвинения, которые еще полчаса назад казались Тяню совершенно несправедливыми, злили и успели довести до трясучки. А теперь он признал, что они были не просто оправданы. Они были неизбежны. Шань оказался прав во всем, но Хэ слишком поздно его понял. Рыжий имел право злиться, имел право высказать Тяню все, что думает о его решениях. И имел право уйти из его жизни, если хотел этого. А Тянь не смел удерживать, ведь и так необдуманно причинил слишком много боли.       С самого начала Хэ боялся, что Шань воспримет его внезапную пропажу как побег, разочаруется, перестанет ждать, а потом просто возьмет и разлюбит. Забудет. Влюбится в кого-то еще. И будет строить свою простую, понятную и такую счастливую жизнь. Без Тяня и его чванливой лживой семейки. Сотни раз он просыпался в холодном поту от парализующих кошмаров с подобными сюжетами, настолько реалистичными, что со временем почти поверил в их неизбежность.       Поэтому моментально остолбенел, испугавшись хмурого взгляда, когда увидел Мо на заднем дворе. Страх подлой змеюкой сразу обвил тело, заставив буквально врасти в землю, и, казалось, Тянь целую вечность боялся сделать шаг, подойти, попытаться обнять… Боялся, что Шань шарахнется от него, чем подтвердит те страшные кошмары.       Облегчение же накрыло еще стремительней, до внутреннего судорожного смеха над самим собой. Это же был Мо. Его малыш Мо. Конечно, он все еще ждал, все еще верил ему, как прежде, и готов был понять. Простить. Как Тянь вообще мог сомневаться в нем? Накрыло этим облегчением, в одночасье смывшим неуверенность и нелепые страхи. Тянь снова жадно всматривался в любимое лицо, говорил с Мо, наслаждался его хрипловатым голосом. Касался бледной кожи, вновь ощущая на кончиках пальцев тепло, в котором так сильно нуждался, по которому так сильно скучал все эти полтора года…       Казалось, от нахлынувшего счастья Тянь совершенно обдолбался, и это было ни с чем не сравнимое ощущение. Но за ним скрывался подвох. Контроль ослаб, за ним тело и сознание, и на свет вылезло то чудовище, которым Хэ вынужден был стать, чтобы вывозить свою текущую жизнь и не сломаться. А Тянь уже настолько сросся с ним, что совершенно не заметил этой подмены, пока Мо неосознанно не бросил ту правдивую фразу, ткнул ею, даже не подозревая, как больно она ранит Тяня.       Хэ всегда кичился, что никогда не уподобится брату, никогда не поставит собственные интересы выше чувств близких людей. А что на деле? Как глупый мальчишка моментально поддался влиянию Чэна, снова доверился ему, предав и себя, и Мо. И как итог - не просто уподобился брату, а переплюнул, с такой естественной легкостью решив все за двоих, будто так оно и надо. По факту же, как справедливо отметил Шань, просто списал рыжего со счетов. Недоделанный спасатель, так ненавидевший свою семью за их цинизм, но в решающий момент вставший на сторону чужих принципов.       Когда между Тянем и Мо только начался конфликт, с Хэ сползла эйфория от долгожданной встречи, он пришел в себя и четким осмысленным взглядом посмотрел на рыжего, с удивлением обнаружив, как сильно тот изменился. Вместе с ушедшими подростковыми чертами лица, угловатым строением тела, незаживающими раньше сбитыми костяшками и другими ссадинами, из Шаня ушла и присущая ему раньше раздолбайская беспечность, которую тот неумело пытался скрыть вечно нахмуренной рожей и вызывающим оскалом. Взгляд стал глубже, вдумчивее, движения сменились легкой, уверенной раскованностью, тело спокойно реагировало на агрессивные вибрации Хэ, не придавая значения его психам. Казалось, не придавая.       Тянь не смог словить себя на этом сразу, но обнаруженные изменения в рыжем задели, вызвали возмущение. Помимо эгоистично принятого за двоих решения, за время пребывания в Лондоне он втемяшил себе определенный план, которому рыжий, с какого-то перепуга, должен был соответствовать по мнению великого Хэ Тяня. А когда старательно вылепленный им радужный витраж столкнулся с неожиданным протестом и осыпался с громким, противным звоном, Хэ просто рассвирепел.       Вместо того, чтобы честно обо всем рассказать, как просил Мо, и вместе подумать над их общим будущим, заручиться добровольной, а не вытребованной поддержкой, Тянь повел себя как конченный придурок. А ведь раньше убеждал рыжего, что никогда не будет ему врать. На деле же… И не защиты ради он хотел скрыть от него все ультиматумы Чэна и свою помолвку, Тянь сейчас признал это в полной мере, не сдержав кривой усмешки и сорванного истеричного смешка. Ему просто с большим запозданием стало стыдно за проявленное малодушие перед авторитетом брата. Но еще, и в этом признаваться было болезненнее всего, Тянь словно пытался защитить Чэна, чтобы только они вдвоем знали, насколько тот опустился, растеряв всю человечность. Будто боялся дополнительного осуждения рыжим своего брата. Совершенно незаслуженная защита, но брошенная на чистых инстинктах. И о которой Тянь сейчас жалел.       К тому же начал понимать, что подсознание с самого начала подсказывало - вестись на угрозы Хэ Чэна было огромной ошибкой. Неправильной, несправедливой по отношению к Гуань Шаню. И теперь уже непоправимой. Но в тот момент Тянь заглушил этот тихий отголосок вместе со своей совестью, возомнив себя единственным, кто может спасти их отношения, так самоотверженно и благородно восстав против собственной семьи. Волевой герой с высоко поднятой головой. Хах. Поразительно достойный член династии Хэ.       А потом с таким упоением погрузился в собственные страдания и страхи, в изощренный персональный ад, созданный любимым братом, что зациклился лишь на необходимости выживания любыми путями. Позволил циничной маске хладнокровного сына мафиозника врасти в кожу, впустить заразные корни в свою плоть и вцепиться мертвой хваткой во внутреннюю личину. Да так, что Хэ уже совсем перестал различать грань между настоящим и вымышленным собой. Даже не заметил, что уже не он контролировал эту маску, а она успешно управляла им, вынуждая жить именно той жизнью, от которой Тянь стремился убежать. Он думал, что поборол систему, а в итоге лишь собственноручно удовлетворил нужды отца в качестве той самой видимости идеального наследника, которой старику было достаточно.       Осознание этого сшибло менталку Тяня, заставив кожу вмиг покрыться пронизывающими мурашками, словно в номере кто-то резко распахнул окно настежь и впустил сильный порыв ледяного ветра с морозной улицы. Из пересохшего горла раздался мучительный протяжный стон, Тянь резко откинул голову на спинку дивана, пару раз с силой ударился затылком и начал остервенело тереть все лицо.       Черт возьми, да как же он опять позволил брату обвести себя вокруг пальца! Думал, что привык ко всем его методам, уловкам, но нет. Ему было еще очень далеко до понимания глубины возможных сюрпризов, что мог выбросить Чэн. Так умело сыграть с Тяневским высокомерием, запудрив мозги, надавить на нужные триггерные точки, воспользоваться мальчишеской наивностью и остатками доверия, которые у пацана все еще оставались к родному человеку. Ведь семья, твою мать. Он ведь о нем заботился. Вместо отца, вместо, блять, матери! А Тянь все это время верил, поэтому так глупо повелся, подвязался на крючок, совершенно не заметив этого, и стал такой же безропотной марионеткой для своего отца. Как полнейший безмозглый дебил повелся на все угрозы, не придав значение Шаневским предупреждениям, позволил Чэну настоять на своих условиях, не выпросив ни единой поблажки для себя, и до кучи посмел вылить весь накопившийся гнев на Мо. На единственного человека, кто верил в Хэ, любил безусловно и всегда был на его стороне.       Тянь почувствовал себя мразью. Высокомерной, эгоистичной мразью, так ничему и не научившемуся, но возомнившему себя неебаца каким важным, чтобы принимать решения за других. Видимо, лишь подобным методом жизнь способна воспитывать надменных засранцев, ведь иначе они не догоняют: терпит-терпит, ждет, когда до них дойдет естественным путем, а потом со всего размаху бьет наотмашь до кровавых соплей, одним ударом прибивает к земле так, чтобы встать было почти невозможно. И забирает самое ценное, что у них было, дабы хорошенечко усвоили урок. И, конечно, Тянь свой урок теперь усвоит. Теперь уже точно.       Не известно, сколько времени Тянь провел будучи буквально вросшим в диван, в абсолютно неподвижном состоянии и безвольно лежащими вдоль тела руками. Пустым взглядом подпирающим белоснежный потолок, пока мысли продолжали блуждать в затуманенном мозгу, с мазохистским удовольствием погружаясь во все новые и новые откровения о собственной тупости, что привела к потере любимого человека. Самый страшный кошмар стал реальностью: обретя того, кто вновь заставил сердце ожить после смерти матери, Хэ Тянь собственным скотским поведением оттолкнул. Собственными руками разрушил то хрупкое и единственно ценное, ради чего нашел смысл бороться с собственной семьей. Истинное проклятье рода Хэ. Тяню так хотелось уебать самому себе за слепую уверенность в том, что его сил хватит за глаза, дабы жить так, как захочется, будто он был тем самым избранным из всей бесконечной семейной ветви, кого не затронет пагубное влияние этой смрадной крови.       Стало очень больно. Больно, как еще никогда в жизни, невыносимо до иррационального желания прямо сейчас броситься к окну и сигануть вниз, лишь бы перестать что-либо чувствовать. Настолько, что внутри не просто все скрутило, словно стальной колючей проволокой - эта боль вперемешку с дикой тошнотой неудержимо полезла наружу, трансформируясь в соленую влагу, что тонкими ручьями уже вовсю текла из уголков воспаленных глаз, расходясь по побледневшим щекам, огибая виски, затекала в уши, но оставалась незамеченной.       А единственного, кто мог избавить от боли, Тянь отпустил. Добровольно. Алчная часть натуры сейчас вопила, мольбами взывала поддаться ей и заставить рыжего вернуться. Подкидывала токсичные мысли о том, что Шань не имел права его бросать вот так, в самый хуевый момент. Не имел права говорить, что любит, а потом так безжалостно оставить одного. Требовала подорваться, отыскать Мо, сжать его предплечья до жгучих отметин и заорать в лицо: «Я же все это делал ради тебя! Я терпел ебучего отца и омерзительное существование только ради тебя! И вместо благодарности ты со мной поступаешь вот так?!».       Мысли были настолько яркими, что Тянь несколько раз уже чуть не вскакивал с дивана, но в последний момент все же умудрялся удерживать себя на месте. Ведь Хэ больше себе не доверял. Ни себе, ни тому, кому он позволил вырасти внутри, ни своим мыслям и искаженному чувству справедливости. Перед глазами все еще стояло оттененное разочарованием лицо Мо, его потухший взгляд, помнил еле заметную дрожь сжатых кулаков, в считанные секунды обкусанные от взаимной злости и обиды губы… И Тянь боялся сделать хуже. Поэтому держался, позволяя сполна прочувствовать всю ту агонию, что накрыла с головой прямо сейчас. Ведь Тянь заслужил ее сполна. Вот только жалости к себе не испытывал совершенно. Он мог чувствовать все, что угодно, любые эмоции, будь то отвращение к себе, злость, страх, боль, пожалуйста. Но не жалость. Будто он давно позабыл, что вообще это за чувство, как оно ощущается. Словно способность испытывать ее атрофировалась уже очень и очень давно.       Свой проеб был осознан, принят. Выводы сделаны, а следующим этапом следовало снова взять себя за шкирку, хорошенечко встряхнуть, собрать по кускам и идти разгребать дерьмовые последствия этого проеба. Взять ответственность за свои решения, как и завещал Хэ Чэн.       При мысли о брате тело Тяня машинально содрогнулось, будто его поддернули током, что моментально вытянуло из воронки удушающих мыслей. Сморгнув пелену с глаз, он с удивлением провел занемевшими пальцами по лицу, замечая и стирая, наконец, уже растекшуюся по всему лицу влагу. Невесело усмехнулся неизвестно чему, заставил себя выпрямиться и внимательно огляделся по сторонам, будто не понимал, какого черта тут вообще забыл.       Пока мозг повторно не подкинул ему это имя. Чээээн. Имя любимого старшего братца. Который переиграл младшего даже тут, сработал на опережение, как будто знал о нем то, что самому Тяню было совершенно не очевидно. Будто предчувствовал, чем может закончиться поездка в Китай.       Очередное внезапное осознание отозвалось разрывным снарядом в сердце: на самом деле Тянь никогда и не верил, что Чэн уподобился отцу, а свои обвинения кидал так яростно лишь за тем, чтобы старший брат оскорбился и хотя бы раз доказал, что это не так. Показал младшему, что он все тот же заботливый старший, кто за Тяня мог порвать любого, защищать ценой собственной жизни и даже пойти против отца. В мыслях Тяня Хэ Чэн навсегда отпечатался не как правая рука отца, а как тот, кто спас щенка, кто обрабатывал разбитые коленки мелкого, играл с ним в мяч, помогал прятаться в шкафу от детей отцовских партнеров и у кого он часто засыпал прямо на коленях. Но с тех пор прошло много лет, вырос Тянь, изменился и Чэн. Глупо было считать, что старший брат останется прежним, таким, как раньше, что он не изменится и правда не уподобится господину Хэ. Очень глупо. И как жаль, что Тянь понял это только сейчас.       И вот кто реально заслуживал ощутить на себе всю полноту настоящей Тяневской ярости. Когда же Чэн похоронил последние остатки своей человечности? Может быть, вместе с сотым трупом? Двухсотым? Тысячным? Сколько жизней он успел погубить по приказу отца? В какой момент это стало приносить удовольствие, и из него выжало последние капли эмпатии даже к собственному младшему брату, превратив в бездушную машину? Видимо, уже очень давно, когда Тянь был еще слишком мал, чтобы заметить, почувствовать эту разницу. Пхах, и еще не мог понять, какого черта в глазах Чэна не осталось больше ни отголоска той оглушающей боли из-за внезапной смерти их матери. Вместо этого там давно болталась очерствевшая душа, прямо за холодными стекляшками зрачков, отражающих чудовищное великолепие мира Триады, с которым тот слился столь естественно.       Внезапно Тяня поразила забавная мысль: тот злопыхатель, пока еще неизвестный ему, что сливал Шаню секреты, в итоге принес и Хэ небольшую пользу. Хоть их встреча с рыжим вывернулась не так, как он мечтал, зато Тянь протер свои обдолбанные глаза, мозг прояснился, и он впервые трезво оценил сущность собственного брата, будто выпил литр опохмела после бурной пьянки. Хотя бы что-то полезное за весь этот стремный день. Нет, за все треклятые полтора года.        Хэ Тянь ощущал себя окончательно спятившим, словно много лет прожил в глубокой амнезии, а сейчас все забытые воспоминания обрушились на него разом, расплющивая мозг обилием шокирующей информации, от которой он просто сходил с ума. Чувство потерянности было настолько сильно, что он словно тонул в собственных бесконечных мыслях, не способный ухватиться ни за что реальное, правильное, самое нужное, что могло вытащить оттуда и поставить на ноги. Лишь одно единственное решение на уровне интуиции крутилось как на повторе. Тянь буквально подыхал изнутри от того, что заставлял принять его в эту самую секунду, но… Но, если уж он способен был учиться только через подобный уровень страданий и боли, Хэ Тянь готов был вытерпеть все заслуженное, пока не разберется с собой и тем, чему позволил произойти.        Сейчас Тянь должен отпустить Мо Гуань Шаня, как бы ни корежило от этого. Не бежать следом, не заставлять себя простить и принять, применяя силу. Дать Мо время спокойно остыть, не маяча перед ним своей зверской наглой рожей, не напоминать о нелепом конфликте. Вернуться назад в Лондон, наедине с собой обдумать все как следует, затем по-настоящему проявить силу своего характера, приняв уже, наконец, факт своей принадлежности к этому прогнившему насквозь роду Хэ, умерить гордость и показное пренебрежение к той крови, что текла по его венам. К той крови, которую при всем желании нельзя было заменить на иную.       И вернуться к себе прежнему, тому самому Хэ Тяню, которого рыжий принял, которому верил, которого полюбил. Чтобы Мо Гуань Шань захотел вернуться обратно. Чтобы заслужить снова быть рядом с этим рыжим чудом. Тянь еще мог реабилитироваться, он знал это, чувствовал, потому что верил - Шань не разлюбит его в одночасье. Просто сейчас его уязвленные принципы играли лишь против изменившегося Тяня, но не против них.       Поэтому пришло время полностью принять себя со всеми юродствами, перестать пытаться доказать что-либо отцу или брату, а, заручившись ресурсами и методами собственной семьи, изменить правила игры на собственные. Чтобы стать достойным своего любимого человека, вернуть доверие и его самого. Чтобы подарить Мо Гуань Шаню именно ту жизнь, которую тот заслуживал.       Лишь бы возвращение Хэ Тяня в Китай не затянулось слишком надолго. Не затянулось до момента, когда будет уже слишком поздно восстанавливать отношения с Гуань Шанем. И не думать, ни в коем случае не думать, сколько на это уйдет сил и времени, дней ли, месяцев ли, или, боже, лет… И чем это может обернуться. Не думать, что по возвращении Хэ может обнаружить рыжего в отношениях с кем-то другим, потому что даже это не станет для него препятствием. Что бы ни случилось, каким бы путем ни пошел Мо без Тяня, он никогда не будет винить рыжего ни в чем, никогда больше не позволит изливать свой яд и злость, принимать решения за него и не воспринимать всерьез. Ведь теперь Тянь понимал, что в уходе Шаня виноват только он сам. Он и Хэ Чэн. С которого он еще спросит за ситуацию с Цзянь И и проблемы Мо.       И теперь Тянь четко понимал, с чего стоит начать.       Хэ резко подорвался с дивана и начал быстро собирать свои вещи. Через пятнадцать минут уже выписался из номера, решительно покинул здание отеля и направился в единственно верном сейчас для него направлении, на ходу набирая номер Мин Джу.

Заплету косы под черной луной

Не найду ответа в черных глазах

Поделюсь с тобой никчемной душой

Я виновен, кто бы что ни сказал

И мы пьяными хороним любовь

Чтоб нам было, кого поминать

А после ляжем тихо возле нее

И не проснемся уже никогда

Черная луна меня ведет

В храм, который надо защитить мне

Жди, ведь мы с тобой еще споем

Любовь - она придает мне силы

Кровь застыла на руках, и я

Еще долго не вернусь к тебе

Ведь я все тот же одинокий Найман

Которого так любит смерть

“Найман” - LeanJe, Drummatix