индульгенция

Устроить геноцид было бы менее трудозатратно, чем найти с Сандэем общий язык. Блэйд не любил самоповторений, но эту фразу произнес дважды. Впервые — когда Кафка с лукавой усмешкой спросила как-там-его-новый-друг, и Блэйду захотелось выйти в космический вакуум. Потом — когда Элио мягким, нравоучительным тоном сказал, как было бы славно, если бы Блэйд следовал предписанному сценарию. Элио вроде даже говорил не о Сандэе. В его оптике проскользнуло что-то о последнем посещении Лофу, но Блэйду впервые за последние восемьсот лет хотелось пожаловаться. Слушать было абсолютно необязательно. — Трэ-эш, — протянула Волк, закинув ноги на спинку игрового кресла и свесив голову с сидения. Телефон в ее руках беспрерывно издавал звуки успешно убитых врагов, а голая левая ступня слегка дергалась под какой-то невидимый и неслышимый ритм. — Полковник Сандерс и тебя доканал. — Смотри на это с другой стороны, — Кафка элегантно качнула бокалом холодного чая. В ее руках он выглядел, как какой-нибудь шато монблан или что-то такое, со звучным названием. Блэйд плохо разбирался во всех сортах вина, которые вошли в моду после его шестидесятилетия. — В тебе наконец-то заиграла жизнь. Слово «Сандэй» из твоих уст звучит чаще, чем «доброе утро, дорогие подруги». Блэйд окатил Кафку смурным взглядом. И за отвратительный каламбур, и за эту неуместную ремарку. — Дважды, — раздраженно заметил он. — Я упомянул при тебе это имя дважды. — За последний час? — встряла Волк. — Все еще вдвое чаще, чем «доброе утро, дорогие подруги», — улыбнулась Кафка нежно, и Блэйд закрыл тему. Но не бесконечный резервуар своего раздражения. Светлячок — золотое создание — обходила его стороной, Кафка иногда капала по капле, Волк выплескивала в день по кружке. Сандэй, обученный четко руководить процессом, подвел водовозку, протянул шланг, настроил подачу воды… — Галовианцы не употребляют пищу животного происхождения, — заметил Сандэй остро. Это, конечно, было сказано, чтобы Блэйд почувствовал вину за то, что лежит у него в тарелке — дураку понятно. Но на несчастье Сандэя, этот механизм за столько лет атрофировался, и привычной для него формы коммуникации не выходило. — Это абсолютно естественная практика и при грамотно составленном рационе дефицит животного белка не будет ощущаться. — Я знаю, как работает вегетарианство. — Тогда почему не придерживаетесь его? — спросил Сандэй простодушно. — Это же так легко в вашем случае. Блэйд поднял стеклянные глаза, уставившись в пространство далеко за чужой переносицей — тонкой и изящной. Возвышенный, будто сошедший с католической иконы, профиль. Он призван выбивать из грешников эмоции, но не принимает молитвы. Одухотворенный, но совершенно бессмысленный. Настолько бессмысленный, что в какой-то момент Сандэю показалась восхитительной мысль доебаться до куриных крылышек в чужой тарелке. Почувствовал угрозу. Потому что пустоголовая курица. Нарочито не сводя взгляда, Блэйд запустил зубы в хрустящую панировку. Мягкая куриная плоть, хорошенько искупавшаяся во фритюре, рвалась под укусами, обнажала коричневатые кости с бордовыми пятнами. Под натиском челюстей глухо треснул хрящ. На Лофу этот цвет — тяжелое воспоминание ☐☐си☐а вытекло из центра черепа вязкой, вонючей жижей — называли шафрановым. Его мог носить только император, главенствующий над генералами, и тяжелое золото одежд даже в век исследований межгалактических пространств продолжали красить настоящими растениями. А у Сандэя был такой же удивительно глубокий цвет глаз. Блэйд заметил, когда он поджал губы, скрестил руки на груди и отвернул голову, сложив крылья. Наверное, если укусить одно из них, сердито встопорщившееся перьями за ухом, зубы увязнут в нем чуть сложнее, но косточка сломается почти с той же легкостью. В рот по любому набьются перья, изнеженный Сандэй завизжит от боли, в перспективе потеряет сознание, но в конце концов Блэйд не заставлял его вызывать у окружающих мысли об ультранасилии. Думать об этом оказалось приятно. Не об ультранасилии, а о крыле Сандэя, плотно сжатом в зубах. Через одиннадцать месяцев Блэйд узнал, что приятно не только думать. И оказалось, что Сандэй вовсе не визжит — он всхлипывает в поцелуй, плотно сжимает в себе член, выгибает ладную спину и впивается в плечи ногтями, стремясь и подняться, и одновременно с этим не выпустить из себя ни на миллиметр. Крылья на его пояснице раскрывают каждое индиговое перышко, растрепываются и вскидываются так, будто готовятся к полету. Они были недостаточно большими, чтобы Сандэй мог удержать себя ими в воздухе. Это они однажды экспериментально выяснили, когда Блэйд поймал его за шкирку где-то между рушащимися этажами небоскреба — либо он даже не хотел пытаться, либо это было таким же атавизмом, как рога у видьядхар. Все очень красиво, но никакой защитной функции не заложено. Еще они экспериментально выяснили, что болтливая пасть не захлопывается даже в постели. Это Блэйд понял в самый-самый первый их раз, когда Сандэй, стиснув в себе его пальцы, задыхающеся спросил: — Что подумает об этом ваш бывший супруг? Блэйд воткнул его щекой в стол, больно-больно ухватившись за бесцветные волосы. Раздался сдавленный стон — Сандэй был удивлен этой реакцией, в самом деле? — и Блэйд вогнал пальцы в него до упора, случайно оцарапывая ногтями нежную слизистую. — Не делайте так! — взвыл Сандэй, вздрагивая бедрами. — Кто тебе об этом сказал? — Я сам услышал, — признался он сдавленно, и Блэйд недоверчиво наклонил голову. Наверное, трепался кто-то из девочек. Это было не так важно, в сущности. — В следующий раз слушай внимательнее. Мы не в разводе. Первый раз должен был стать последним, потому что Блэйд выдрал Сандэя, вдавив за голову в стол, и совершенно не позаботился о том, чтобы он тоже кончил — просто небрежно обтер член об порозовевшую ягодицу и отошел, будто на этом процесс и должен был логически оборваться. Будто в сексе как в их вынужденном совместном быту, где есть Сандэй, ищущий диалога сам с собой и сам себе же капризничающий, и есть Блэйд, которому это все похую. Наверное, Сандэй просто хотел от него чего-то теплого и человеческого. Искал в нем жизнь, а находил тупое равнодушие, продукт мары, поглощавшей все вместе с прошлым — поэтому Блэйд и злился. Потому что смог бы дать Сандэю какой-то внятный ответ на этот его убогий вопрос, если бы помнил. Или если бы чувствовал что-то к нему, а не к старому образу, который тонул в недрах гниющего рассудка. Но Сандэй прекрасно адаптировался к новым условиям. Потребовалось полтора года, чтобы он смирился с новой реальностью, где никто не чмокал его в задницу просто за подъем с кровати по утрам, не заглядывал в рот после каждого слова и не считал самым умным, самым хитрым, самым-самым. Все, кого выбирал Элио, были самые-самые, и это охуенно хорошо приземляло, спуская с небес на землю. В новой реальности Сандэй больше не задавал глупых вопросов, не искал пустого общения и не скулил в стол, когда Блэйд оставлял его с истекающим членом наголо. Там Блэйд был прекрасно исполняющим свои обязанности оружием, которое Сандэй с Кафкой по очереди грамотно закидывали в эпицентр любой серьезной проблемы, и там им руководили так же, как некогда руководили людьми на Пенаконии — только с очевидным успехом. — Убери пальцы, — выдохнул Сандэй стонуще. Короткие ногти впились Блэйду в щеку, неловко сдавили у подбородка, но он послушался. Пальцы, едва-едва коснувшиеся сжатого ануса, снова подхватили под белые ягодицы. — Соси, — Сандэй лукаво усмехнулся, плотно стискивая ляжками его голову. — Не отвлекайся. И Блэйд снова высунул язык, плашмя обласкивая им мягкую мошонку. Сандэй повел точеными бедрами, проехался всей длиной члена по носу и толкнулся нежной головкой в раскрытые губы, громко, бесстыже захныкав — Блэйд пустил его себе в горло до упора, до вжавшегося в нос гладкого лобка и до яиц, уперевшихся в подбородок. Блэйду нравилось, когда Сандэй руководил процессом, будь он хоть сверху, хоть снизу, а Сандэю нравилось чувство собственной значимости. Возможно. Блэйд никогда не вникал в него так глубоко, как глубоко заглатывал. — Ты такой молодец, — он довольно всхлипнул, ерзая прямо на лице. Сквозь давящую тяжесть его бедер Блэйд услышал, как булькающе выходит воздух из тюбика со смазкой. Вот дрянь. Он в самом деле собрался себя растягивать, сидя у него на лице? Блэйд судорожно сглотнул в попытках удержать дерущий горло кашель, ладонями раздвинул ему ягодицы. Вжавшись пахом в его рот, Сандэй сделал несколько фрикций вперед и назад, а затем выскользнул, капая слюной с члена на лоб. Он без лишних вопросов проехался по лицу, вызывая дрожь в ногах, обтерся пару раз об послушно вываленный язык и прижался анусом к кончику носа, коротко потираясь. Можно было отчетливо почувствовать, как он плотно сжимает мышцы то у верхней губы, то у переносицы. Эоны были свидетелями — Блэйд не испытывал к Сандэю ничего, но, возможно, у него ни на кого не вставал так, как вставал на него или так, как вставал когда-то у И☐с☐☐а. — Поцелуй, — скомандовал Сандэй, и Блэйд последний раз лизнул нежную, влажную от собственной же слюны и фруктовой смазки кожу, жадно чмокая внутреннюю сторону ягодицы. Под «поцелуем» Сандэй имел в виду маленькие, частые укусы, иногда несдержанные настолько, что оставались кровоподтеки. Любовь к контролю над собой вовсе не подразумевала то, что Блэйд был хорош в контролировании самого себя. Завалившийся набок член Сандэя прикрыл левый глаз. Блэйд, нехорошо распаленный их взаимно любимой прелюдией, подхватил под бедра, безудержно выцеловывая ему промежность. Шумно втянул в рот оба яйца по очереди, взял член на всю длину, давясь, обсосал по всей длине и зарылся под ним лицом, жадно вылизывая анус. Слюни текли по уголкам рта, по щекам и подбородку, по ляжкам Сандэя, вжавшего его голову в себя так, что нечем было дышать. Ничего страшного. Член, капающий предэякулятом на тазовую кость, и немеющие ноги определенно стоили того, чтобы быть придушенным его бедрами. — Ты!.. — Сандэй, конечно же, опомнился лишь тогда, когда весь извился от удовольствия у него на лице. И только теперь схватился за спутанные темные волосы, вдавливая в себя до хрипа. — Что себе позволяешь, а? Он дышал громко и рвано, а Блэйд, едва удерживающий открытыми масляные от удовольствия глаза, не дышал вовсе — Сандэй не давал возможности, усевшись ему и на рот, и на нос. Можно было спихнуть его с себя в любой момент, но он не хотел. Это был отличный способ почувствовать близость к потере сознания. — Отвратительное поведение, — заключил Сандэй едко и отстранился, сползая к груди. Получилось шумно хватить ртом воздух. Блэйд едва успел сделать единственный вдох, как напряженная ладонь Сандэя звонко ударила его по мокрому лицу, оставляя пятно резкой, оглушающей боли. С одной стороны, и моментально — с другой, так, чтобы и щеки, и тонкая рука заалели почти симметрично. — Я еще подумаю, можно ли тебе будет сегодня кончить, — пообещал Сандэй зло и поднялся на колени, отсаживаясь в сторону. Они всегда занимались сексом при свете, потому что Блэйду нравилось рассматривать его тело — холеное, светлое, идеальное до того, что любому другому было бы боязно прикасаться. Ему же ничего не было страшно, и он хватался, вгрызался, будто до сих пор мстил за дурацкий разговор о куриных крыльях. Сминал и растрепывал перья, держал за крылья, пока брал сзади, мял до синяков и соцветий бордовых пятен на лилейной коже. По спине к крыльям, прямо вдоль позвонков, спускалась драная линия царапин, скрещенных друг с другом. Лебединую шею будто терзало дикое животное — столько там было пятен, складывающихся из мелких-мелких кровинок под кожей. На левом плече читался вспухший отпечаток зубов. Блэйд не мог успокоиться, даже когда Сандэй трахал его сам, забирая инициативу уже не просто целиком, а целиком и полностью. Можно было не смотреть через плечо — Блэйд и так знал, что Сандэй ждет извинений. Не словесных, потому что так Блэйд физически не умел. Телесных. Он подобрался ближе, опуская перебинтованные руки на узкие плечи. Мертвенная серость пальцев плохо сочеталась с бархатным телом Сандэя, где темные перья лишь подчеркивали нежный розовый подтон кожи, но там они не задержались — спустились ниже, к локтям, к талии, чтобы сжать и потянуть ближе. Все еще влажный рот прижался к сочленению спины и крыла. Поцелуй — прямо в гладкие покровные перья, поднимающиеся от крыла к лопатке частой россыпью. Движение мокрого, расслабленного языка скользнуло по ним, между ними, вглубь, влизываясь в теплую кожу, покрытую мягким индиговым пушком. Так, что Сандэй ахнул, выгнулся, подаваясь грудью вперед, а бедрами — назад, сильнее вжимаясь спиной Блэйду в лицо. Он потянул его к себе, чтобы усадить между разведенных ног — хотелось поближе к члену, но Сандэй не позволил. Раскрытый рот вдавился под распахнутым, трепещущим от восторга крылом, язык щекотно пробежался по основанию. Мягкий пух клеился к языку, к губам, но Блэйд игнорировал — у Сандэя были слишком чувствительные крылья, чтобы оставлять их без внимания. Теплые, ухоженные, дрожащие от каждого касания, особенно когда пальцы зарылись в сгиб крыла, массируя и сдавливая. — Растяни, — хнычуще приказал Сандэй, и Блэйд на ощупь потянулся к открытой смазке, находя ее в полуметре от себя. Пахло химозой, но тюбик уверял, что это мультифрукт. Блэйд опер Сандэя на колени, прижавшись к спине сзади, сплюнул набившиеся в рот перья и зарылся лицом обратно, выцеловывая кожу. Сандэй отвел крылья назад, будто в непроизвольной попытке обнять, и прикрыл его голову с двух сторон. Заполнил собой все пространство. Так всегда срабатывало. Когда Блэйд оказывался с ним в паре, можно было не думать и не принимать решений, потому что Сандэй вытеснял все, кроме своих приказов. Очень хуевый грунт под человеческую вовлеченность, но отличный — под искрящую эмоциями близость, после которой можно снова сделать вид, что вы просто хорошо сработались. Блэйд в постели не менялся. Сандэй снова становился ярче, громче, раскованнее. Был нетерпеливым, эмоциональным, капризным, дергал за волосы, пинался и постоянно что-то требовал. Отвратительно сильно напоминал себя прошлого, только-только присоединившегося к общему сборищу. Удивительно, что у Блэйда так железно стоял именно на это. Он неплохо помнил, сколько раздражения в нем вызывали все снобистские капризы и бесконечные вопросы. — Можно? — спросил он хрипло прямо в перья, и Сандэй выдохнул милостивое «да», прежде чем перенести вес на колени и ладони. И Блэйд прильнул губами к порозовевшей ягодице, оставляя на ней крупный алый засос. Под довольный стон он забрался губами между, присоединяясь языком к двум пальцам, выглаживающим простату самыми кончиками. Развел их, пошире раскрывая анус, и засунул внутрь кончик языка, безуспешно стараясь протолкнуться глубже. Он слышал, как Сандэй заныл, чувствовал, как задрожали его бедра и как плотно сжались мышцы прямо на пальцах. Язык погрузился в анус почти до середины — дальше мешало собственное лицо — и через два-три десятка секунд Блэйд отстранился, спрятал заболевший от напряжения язык и оставил мокрый поцелуй в ложбинке между ягодиц. Перед тем, как он пропихнул внутрь еще один палец, пришлось несколько раз ритмично двинуть рукой вперед и назад, дурея от жара, прилившего к паху. — Мне точно нужно тебя трахать? Колкая насмешка ударилась Сандэю об плечо, нужно полагать, потому что он раздраженно обернулся через него, прекращая надрачивать. Аккуратный член — Сандэй весь был будто вылеплен талантливейшими скульпторами, убившими по тысяче часов на каждую часть его тела — снова свободно повис между ног. — Это к тебе вопрос, — заметил он надменно. Даже с раскрасневшимся лицом и встрепанными перьями он оставался образцом высокомерия. — Почему я все еще могу думать о чем-то, кроме твоего члена? И развернулся, на коленях подползая ближе. Провел рукой вверх по животу, к груди, схватился за шею, пока не придушивая, но угрожая. Блэйд слегка подался вперед, обнял обеими руками за талию, оглаживая гибкую спину. Субтильность чужой фигуры не съела идеального рельефа мышц — не слишком явного, не слишком незаметного. Его подняли за подбородок, как священник в храме Шипе поднимал лицо грешника, даруя прощение. Сандэй слегка повел очаровательными крыльями за ушами и наклонился ближе, широко проводя языком от линии челюсти вверх. Губы впились в губы, мокро чавкнул чей-то рот, и Сандэй — эоны, наконец-то — снова притиснулся всем своим ладным телом, вжался бедрами в бедра, животом в живот и грудью в грудь. На мгновение показалось, что если его член потрется об член Блэйда еще хоть раз — Блэйд будет разорван бешеным оргазмом на куски. — Ложись, — мурлыкнул Сандэй в уголок рта, тщательно слизывая слюну с его губ. И повел задницей, словно пытался прямо так забраться ему на член. — Я все равно хочу его в себе. Прежде чем лечь, Блэйд впился коротким укусом в покрытую темными пятнами ключицу, освежая один из следов. Больно щипнул за нежный розовый сосок, моментально вставший от грубой ласки, и опустился на кровать, слегка разводя бедра. Сандэй поднял его член, вдумчиво, неспешно проводя рукой от основания до головки. Пальцы погладили по ней, по уретре, по уздечке, спустились ниже, мягко перебрав по тяжелым яйцам. Совершенная тонкая кисть на фоне иссеченного сетью выпуклых шрамов тела казалась безобразно неуместной, но член дрогнул от концентрации ощущений. — Сядь, — рыкнул Блэйд, с трудом удерживая себя от компульсивного порыва опрокинуть Сандэя на постель и трахнуть самому. Беспрерывная издевка в виде лишения ласки ощущалась отлично, когда он сидел у него на лице, но отвратительно, когда и рот, и член, и задница не были заняты делом, а тело ныло без прикосновений. — Ты мне приказываешь? — удивился Сандэй и слегка шлепнул его расслабленной ладонью по мошонке. Блэйд вздрогнул, слабо дернувшись подальше от руки. — Ты? Он ударил еще дважды, выбивая сдавленный стон сквозь стиснутые зубы. Слишком нежное место — ощущение колющей, резкой боли и сомнительное чувство дискомфорта выстреливало по всему телу, умножая нездоровое, потряхивающее возбуждение. Весь этот формат средней степени насилия, наверное, и был причиной, почему Сандэя так сильно хотелось. В себе, на себе, между сжатыми челюстями, по стенкам горла и где-то глубоко в желудке. Содрать все красивое и лощеное, оставить только гадкое, скользкое нутро, которое так восхитительно обволакивало сознание и избегало касаться плоти. — Хороший мальчик, — Сандэй едва заметно улыбнулся, погладил по бедру, почти не прикасаясь пальцами. И забрался, наконец, верхом на Блэйда, опираясь на колени и придерживая свой член у живота одной рукой. Потому что Блэйд обожал смотреть, как Сандэй его седлает. — Хоть что-то. Хоть что-то. Блэйд почти сумел ни на секунду не зажмурить глаза, когда головка вжалась в тугой анус, с трудом скользнула внутрь, а Сандэй сладко застонал, опускаясь ему на член сантиметр за сантиметром. Он стонал так всякий раз, когда член Блэйда оказывался в нем, когда его член оказывался в Блэйде — музыка для ушей. Удивительное ощущение того, насколько он был раскован, насколько втянут в процесс, насколько ему этого хотелось, и… Блэйд несдержанно ухватился за его грудь, сминая ладонями и цепляясь подушечками пальцев за соски. Сандэй слегка прогнулся в спине, отпустил собственный член и оперся ладонями Блэйду об ляжки, запрокидывая голову. Член вошел до упора и был плотно сжат внутри. Настолько плотно, что Блэйду показалось — трахать его действительно не придется. — Он так хорошо входит, — Сандэй до того любовно погладил себя по лобку, будто ласка предназначалось Блэйду, и он тяжело, беспомощно задышал, крепко стиснув уже не грудь, а ребра. — Потерпишь, если я немного на нем посижу? Блэйд замер, почти убитый этой перспективой, а Сандэй хмыкнул. Никакого «нет», которое стало бы прямым призывом воплотить угрозу в реальность, от Блэйда не последовало. — Шучу, — он приподнял уголок рта и одновременно приподнялся сам, выпуская член из себя почти наполовину. Тяжелый, болезненный стон сорвался с губ — перевозбужденный Блэйд уже едва ли контролировал собственное тело, руки, стискивающие чужое тело до грани с недопустимым и заплывший мороком взгляд. Сандэй двигался на нем, втрахивал в себя все резче с каждым движением, а Блэйд покорялся, полностью отдав ситуацию в чужие руки. Готовый перехватить инициативу в любую секунду, если что-то пойдет не так, но визуально — податливый, как мокрая глина. Увязнуть несложно, но придать нужную форму — еще легче. Он упустил момент, когда Сандэй нагнулся к нему за поцелуем. Поймал короткое ощущение чужих губ на своих, толкнул и резко, больно впился зубами в крылышко, неаккуратно раскрытое прямо перед лицом. Сандэй громко вскрикнул, перекрывая этим весь полный удовольствия стон, сжался до судороги, и Блэйд позорно кончил прямо с его крылом во рту.

***

— Ты вырвал мне перья. Эти капризно-истеричные ноты нехорошо бесили, когда не имели к сексу никакого отношения. Блэйд даже не обернулся, чтобы посмотреть — ему и в целом, и в частном было насрать. Он так и сказал, а Сандэй чем-то хлопнул громче, чем нужно, роясь в шкафу с вещами. Блэйд курил, сидя прямо на краю его постели без штанов и белья, и смотрел в окно. О том, как еще пятнадцать минут назад он старательно, беззаветно высасывал прощение за едва не переломанное крыло, помнили трое — он, Сандэй и ночные пейзажи Мелустанина, освещенные бирюзовой луной. Все трое старательно делали вид, что такого не было.