индульгенция

— Как можно было так тоскливо исполнить хорошую идею? Сандэй говорил вполголоса; маленькое черное крыло прикрывало ему рот, мешая случайному зрителю отследить неоправданно интимный монолог. Монолог, потому что Блэйд молчал. Исподлобья взглянул на крашеные перья — он без слов не одобрил еще тогда, когда Сандэй дразняще помахал у него под носом тюбиком с краской, — и уткнулся обратно в тарелку. Паста с лососем занимала его явно сильнее, чем обоснованные возмущения. Тяжело выдохнув, Сандэй слегка сполз вниз по бархатному креслу. Безвкусица вызывала у него инстинктивное отторжение, но почему-то зачастую шла рука об руку с чрезмерным доходом. Достаточным для того, чтобы входить в процент богатейших людей планеты, но недостаточным — чтобы угомонить свое шаткое эго. Оно подкреплялось мраморными колоннами, зачем-то увитыми металлическим плющом, небесной росписью с целой плеядой прекрасных белокурых и пухлогубых эманаторов, неуместными мозаиками, гобеленами, уродливыми креслами, тяжелыми скатертями и таким всплеском золота, словно здесь неумело попытались спрятать целое состояние, вплавив его в интерьер. Взгляд вело от обилия узоров и красноватого дурмана, плывущего по залу. Сигары, которые курили гости Мелустанина, пахли чем-то душным, пряным, сладковато-кислым, и от них легонечко щипало в носоглотке. Люди оказались удивительно изобретательны в целой тысяче способов приблизить себя к грезам, от которых пенаконийцы так опрометчиво отвернулись. — Удивительно, да? — Сандэй тихо усмехнулся и уперся золотой вилкой в фарфоровую тарелку. Разумеется, с золотой окантовкой. — Они славят Идрилу, но здесь ведь нет места красоте. То, что Блэйд, вероятно, даже не слушал — вариант нормы. Основа ежедневной коммуникации. Слегка односторонней, но ведь Блэйд позволял использовать себя как свободные уши? Ему же хуже. Просто из красивого в этом напыщенном зале был сам Сандэй, Блэйд, нашедший какое-то личное утешение в еде и Кафка, милостиво позволяющая раболепному министру важно-важно вещать о серьезных цифрах. Забавная была картина. Министр почти доставал макушкой до кафкиного плеча, и рядом с ней — роскошной, уверенной, стильной, — казался смазанным отпечатком ботинка на стене. Его не спасала ни вычурная вышивка на зеленом камзоле, ни очки, ослепляющие золотой цепочкой, потому что Кафка сверкала отчетливее. Словно прекрасный самоцвет, кидающий алеющие отблески на все вокруг себя. «Как тебе, Блэйди?» — мурлыкнула она у машины, демонстрируя бесподобное шелковое платье под твидовым пальто. Сандэй восхищенно уставился на очерченную рубиновым поясом талию, а Блэйд, не взглянув, бросил: «отлично» и бычок в сторону. Не ценитель. И женской красоты, и безупречного вкуса. — Это как если бы кто-то, кто славил Нанука, созидал все сущее, — вилка ткнулась в кусочек баклажана, и Сандэй задумчиво поднял его перед собой. — Любопытно. — Что может знать о красоте человек с крашеными перьями? Хриповатая насмешка неприятно кольнула, и Сандэй неприязненно поджал губы, вместе с баклажаном глотая отчетливую горечь раздражения. Блэйду это новшество не давало покоя, а его молчание, если говорить честно, было куда приятнее любых слов. — Что тебе до крашеных перьев? — Сандэй холодно улыбнулся и слегка вспушил их. — Так сильно нравились мои крылья? — Это единственное, что мне вообще в тебе нравилось. Возможно, до мары Блэйд был прекраснейшим человеком. Вырастил двоих детей и собаку, посадил дерево, построил дом и каждый месяц отдавал десять процентов зарплаты на благотворительность. Но сейчас он превратился в такую тварь, что его отвратительная привычка игнорировать собеседника была похожа на эонов дар всему человечеству. — Ты так говоришь, будто хоть что-то понимаешь в красоте, — едко прошипел Сандэй. Они ругались так тихо, что и в метре от столика было бы не разобрать. — Ты ни на что не способен, кроме как калечить уже существующее. Блэйд посмотрел на него тяжело и пусто, но не сказал ни слова. И правильно. Будто ему бы нашлось, что возразить. Неприязненно прищурившись, Сандэй проводил взглядом чужую руку. Вилка — элегантное продолжение пальцев — слегка наклонилась, намотала на себя немного тальятелле, и на ней медленно сомкнулись бледные губы. Маленький кусочек шпината, весь обмазанный сливками, лег на краешек рта, и Блэйд убрал его языком. Это все не было его заслугой. Животная привлекательность, грация убийцы и негативная сексуальность? Да. Умение быть элегантным, подавать себя людям, хорошо выглядеть? Нет, определенно это результат воспитания Кафки. Никто другой не научил бы его даже пиалу с вином держать так, чтобы не сойти за забулдыгу. …Интересно, кто этот бедолага? Кто этот его муж, с которым они не в разводе? Сандэй не обижался, потому что, эоны, обижаться на Блэйда — все равно, что ругаться на протухшую еду за ее вонь или требовать кристальной чистоты от грязной сельской лужи. Но вспоминал эту тошнотворную фразу всякий раз, когда искусство Кафки давало брешь, и Блэйд что-то вычленял в собственном бреду. Что-то. С неделю назад приступ мары прибил его в душевой кабинке, пока Сандэй сидел на корточках с членом во рту. Глотка сжималась и глаза слезились, а потом в ровном, стеклянном шуме воды Блэйд откинул голову, до скрипа вжавшись ладонями в скользкую кафельную стену, и Сандэй выловил тяжелое, почти неразборчивое: — Цз…ин….ъю….цз… Набор каких-то драных, ни к чему не привязанных звуков, повторенных трижды. Цзин Юань? Инъюэ Цзюнь? Никто не пожелал делиться, а Сандэй, даже снедаемый когда-то отвращением и черной злобой, не искал прямых путей удовлетворить свой интерес. Только молчаливо ненавидел, потому что — о, а кому понравится, что кто-то взывает к не-бывшему, пока ты ему насасываешь? Кому понравится, что твое лицо закрывают подушкой или жмурят глаза, чтобы не видеть? Кому понравится, что с тобой занимаются сексом, так откровенно пытаясь выбросить из головы, что ты — это ты? За кучу времени таких выходок у Блэйда было всего три, но зато как они били. Все психологи мира собрались бы консилиумом и обсосали Сандэю каждую косточку, каждую детскую травму, но эффект бы не нивелировали. Потому что — плевать на Блэйда. Но ощущение твоего «я», и без того растраханное, просто выкидывают в мусорку, так? А ты исходишь слюной от злобы, сглатываешь ее и продолжаешь лезть к нему под руку, когда вам обоим приспичит. Или лично тебе приспичит. Сандэй наступил на задник лакированного ботинка и высвободил ногу, медленно скользнув ей по гладкому паркету под столом. На них больше никто не смотрел. За последний час все вдоволь налюбовались мрачной, встрепанной привлекательностью Блэйда с его расхлябанным галстуком под постным лицом и прекратили пялиться в вырез пиджака — туда, где у Сандэя не было рубашки, но зато сверкали потрясающей красоты жемчужные цепочки, спускающиеся от шеи к груди. Кафка удерживала всеобщее внимание дольше всех, и хвала эонам, потому что Сандэй повышенный интерес к себе больше не любил. Чувствовал в нем что-то отторгающее. Вытянутая стопа скользнула вверх по чужой голени, слегка задирая брюки, огладила колено. Сандэй сидел достаточно близко, чтобы сразу надавить пяткой на пах, но медлил — хотелось какой-то реакции. Отпечатка волнения на лице? Растерянности во взгляде? Наколов на вилку кусочек лосося, Блэйд положил его в приоткрытый рот, не сводя с Сандэя совершенно пустых глаз. Если он сейчас и ощущал что-то ниже пояса, то до мозга нервная система сигналы не доносила. И опять движение языком по немного испачканной нижней губе. Вперед — и назад. Пальцы ног огладили внутреннюю сторону бедра и скользнули к промежности, медленно, с протяжкой поднимаясь снизу вверх. Там, под плотной тканью брюк, стопой можно было ощутить еще мягкий член. — Все равно выглядит убого, — прошептал Блэйд и сделал маленький глоток белого вина. — И неестественно — на перьях нет никаких отблесков. Хотя… может, у тебя просто завелись пухоеды? Сандэй безжалостно пнул его под столом прямо в пах, закипая от злости. Это почти не принесло облегчения — Блэйд только едва заметно вздрогнул, и красивое лицо на долю секунды скривилось от боли, но этот тупой взгляд старого козла с пучком травы во рту не приобрел ни капли осмысленности. Возможно, мара настолько повредила его рассудок, что Сандэй вообще зря искал эту осмысленность. С большой долей вероятности, ее бы не нашел даже тот, с кем Блэйд был не в разводе.

***

— Ты — сука, — прошипел Сандэй ему на ухо. Блэйд был вжат щекой в пол и вряд ли слишком сильно вникал в его слова, но хотелось отвести душу. — Да ну? — выдавил Блэйд, и в его голосе послышалось столько жгучей, густой насмешки, что захотелось тряхнуть крыльями и с отвращением сбросить ее с себя. — Мне надо было спустить в трусы, потому что ты сидишь рядом? Сандэй замер, до онемения стискивая пальцы на чужом загривке. Ногти впились в кожу до побеления, до нытья в суставах, а Блэйд продолжил: — Бедный мальчик. В следующий раз я обязательно достану хуй прямо в ресторане, чтобы ты не ушел обиженным. Нет-нет-нет. Все, что он сейчас несет — просто часть их дурацкой, жестокой игры. Это не серьезнее, чем когда Сандэй говорит — члена Блэйда ему недостаточно. Это просто омерзительный характер и застарелая боль, которые сделали его такой мразью. К Сандэю лично это не имеет отношения. И наверняка он просто не захотел трахаться в ресторане. Эоны, с кем вообще бы Блэйд захотел трахаться в ресторане, кому бы позволил? Сандэй просто распалился, не подумал о том, как они продолжат, если Блэйд ему поддастся, а голова Блэйда была трезвее. Все. Хорошо. Думать надо исключительно об этом. Все хорошо. Все хорошо. По крайней мере, Блэйда не должно сегодня перекорежить от ностальгии по бывшему. Сандэй уже знал, как это — взгляд туманился, смягчался, страдала координация движений и менялось физическое состояние — температура, одышка, возбудимость. Если бы в прошлый раз они не были в душе, Сандэй бы ушел раньше, чем Блэйд успел сморозить свою пустую чушь. Да секс с ним, если опустить первичное влечение — почти благотворительность. Эта внутренняя истерика длилась секунд десять, но Блэйд наверняка не пытался вникнуть. А даже если — способен ли был понять? — Какой интересный способ умолять о моем члене у тебя во рту, — Сандэй зарылся пальцами в темные волосы, крепко схватился у корней и потянул, отрывая лицо Блэйда от пола. — В следующий раз лучше просто вежливо попросить. В конце концов, Блэйд хоть и харкался этой гнилью, но позволил уткнуть себя лицом в пол. Будь все, что он говорил, приближено к реальности хоть на десять процентов — этого бы не произошло. Блэйд хищно, криво улыбнулся, обнажив зубы. Воротник бордовой рубашки задрался, прильнул к шее, прикрывая сползший галстук, и Сандэй вновь смог найти в этом эстетику отвратительного. В том, насколько мерзким, нездоровым и эмоционально нестабильным был каждый их редкий секс пряталось свое особенное очарование, и найти его — как попасть головкой прямо по простате. Не с первого раза временами, да, но… — Лучше молчи, — он сморщился, в зародыше убивая каждую пакость, которая должна была коснуться слуха. Тонкие пальцы в белых перчатках больно сжали подбородок. Сандэй поднялся, позволяя Блэйду перевернуться на спину, и вдавился подушечками в сухие губы, раскрывая рот. Между зубами влажно блеснул напряженный язык. Идея воткнуть туда член в самом деле была заманчивой, но сейчас захотелось вытянуть губы, выпуская четкий, оформленный плевок, длинной ниткой сорвавшийся Блэйду на уголок рта. Конечно, он не дернулся — медленно слизнул, не сводя этого наглого, неприятного взгляда, и Сандэй поджал обе пары крыльев, чувствуя, как заныло в паху. Возбуждение было сиюминутным, резало нервы и заставляло слегка подрагивать. Без прелюдий, без поцелуев, без всего. — Ах, какой умничка, — бархатная похвала никак не сочеталась с болезненной пощечиной. Голова Блэйда качнулась вбок, и он снова облизнулся — уже рефлекторно. — Сразу бы так, м? Пять секунд на то, чтобы расстегнуть ремень и брюки, приспустив их спереди, еще двадцать — торопливо разодрать на Блэйде рубашку, обнажая болезненно светлую кожу за частым рядом пуговиц. Его тело было бы совершенно, не изуродуй годы потрясающую форму россыпью алеющих шрамов, но даже так Сандэю нравилось. Все еще закрытая перчаткой ладонь скользнула вверх по прессу, через грудь, к горлу. У Блэйда был восхитительный рельеф тела — подтянутый, очерченный, хоть и очевидно иссушенный болезнью. Розоватая смазка из тюбика беспрерывной струей полилась ему на грудь, чтобы обтечь мышцы, соски, скопиться под ключицами и у плеч. Слегка дрогнули бедра — Сандэй отчетливо это почувствовал, — и Блэйд повернул голову, глубоко выдохнув. Пары движений рукой по собственному члену оказалось достаточно. Сандэй оперся коленями об пол, слегка прогнулся, подаваясь тазом вперед, и прижался членом ровно между чужих грудей, прокатываясь головкой по скользкой коже. Теперь от Блэйда пахло не только тяжелым одеколоном и едва заметным тухляком, но и приторной розой — стоило полагать, покривился он именно от этого, а не от того, как Сандэй стиснул его грудные мышцы обеими руками, часто и плавно толкаясь бедрами. В этом не было вообще никакого смысла, но сама концепция завораживала, и Сандэй слегка откинул голову назад, сдавленно постанывая. Подушечки больших пальцев вмялись в мокрые соски, надавили ногтями прямо сквозь перчатки, и горячие руки Блэйда опустились на узкие бедра, не то удерживая, не то помогая двигаться. Он полуприкрыл глаза — ни одной эмоции на лице считать не получилось. Розовая головка ткнулась в ямочку между ключиц. Сандэй навалился ему на грудь всем весом, упираясь в плечи, и крепче прильнул к телу, отчетливо царапая расстегнутой ширинкой где-то по ребрам. Одна рука — с манжеты пиджака чуть не соскочил жемчужный зажим — впилась в подбородок, приоткрывая рот, и новый плевок капнул на подставленный язык. Несложно было догадаться, что Блэйд, сглатывая, ждал напрашивающегося за ним поцелуя, а получал только высокомерную усмешку, выгнувшую губы луком. Потому что сегодня — не заслужил. — Какая же ты шваль, — выдохнул Блэйд рвано, и Сандэй вдруг почувствовал, как резко сгребли в охапку все нити на его груди. Часть порвалась сразу, часть — осталась у Блэйда в руке, и за нее, за пережатое несколькими рядами жемчужного чокера горло его подтянули к себе до того, как остатки дорогущего украшения разлетелись по комнате, глухо отскакивая от пола. — Ты! — вскинулся Сандэй, хватаясь за волосы. — Кто тебе позволил?! Портупея — не слишком высокая цена за поцелуй такой дикий, такой несдержанный и голодный, будто не было всех этих отвратительных, оскорбительных слов, въедающихся в изломанное эго. Блэйд целовался, как в последний раз, проталкивал язык между зубов, вжимал в себя лицом и впивался пальцами в член, передавливая у самого основания. Там, окольцованный этим касанием, Сандэй чувствовал такую унизительную смесь боли и удовольствия, которой никогда бы не достиг наедине с собой. Вот, для чего нужен Блэйд. Покалеченная гармония в симбиозе отвращения и влечения, боли и возбуждения, ненависти и похоти. Он так хорошо сочетал все в себе, что к нему хотелось липнуть, как слепому неоперенному птенцу. Чтобы уже добытое и пережеванное столетиями черного цинизма точно так же просто сплюнули в разинутый клюв. Сандэй плашмя вдавил ладонь Блэйду в горло, несдержанно вылизывая его раскрытый рот. Зубы сомкнулись на нижней губе, на линии челюсти, и он с той же звериной нуждой, с которой это делали с ним, укусил под подбородком, оставляя округлый красный след. Между бедер и на пятках заныло, как от щекотки; захотелось заерзать, жалобно обтираясь об Блэйда — такого же ищущего и жадного. Распахнутое черное крыло маячило перед лицом, терлось перьями о щеку, но Блэйд не проявлял к нему никакого интереса. И пусть — то, как хорошо прощупывался его вставший член через брюки, было более честным показателем. — Я даже не знаю, — зашептал Сандэй хрипло, навалившись всем телом. Рука с трудом протискивалась вниз под собственными полуголыми бедрами, но это было необходимо — хотелось смотреть Блэйду в помутневшие глаза, держа его член в ладони. — Ты вообще заслужил, чтобы я тебя трахал? Может, сегодня обойдешься игрушкой? Пальцы нащупали головку и сжали, а Блэйд тихо взвыл, дрогнув бедрами. Легко можно было почувствовать судорожное биение сердца в перепачканной смазке груди и разобрать безотчетное, болезненное возбуждение в упавших на лицо черных волосах, в напряженной линии шеи, в стиснувших край белого пиджака пальцах — во всем. — Может, мне просто оседлать твое лицо? — продолжил Сандэй задумчиво, медленно и безжалостно сжимая член в кулаке. Блэйд слегка выгнулся на полу, вжимаясь сам и вжимая в себя за пиджак, но Сандэй не прекратил — не почувствовал грани. — Помнится мне, тебе нравится, когда я так делаю? Ты так вовлеченно лижешь мне задницу, тебя даже просить не нужно. За раздраженным рыком последовал удар — Сандэя впечатали спиной в пол так, что едва не переломали спрятанные под пиджаком крылья. Он болезненно застонал, вжавшись в затылок ладонью. Ноющее чувство прокатилось от позвоночника до кончика каждого ребра, и, верно, стоило подумать, что с каждым разом у них становится все меньше тормозов и все больше потенциальных рисков, но они собрались здесь не для того, чтобы думать. Они собрались для того, чтобы беспощадно выебывать друг из друга все ментальное дерьмо, оставляя вместо него только сперму и чувство сытости. Что поделаешь, если лучше всего тандем начинал работать, когда Блэйда не беспокоила мара, а когда его не беспокоила мара — он забывал о чувстве опасности? Сандэй приподнялся на локтях, раздраженно выкатывая из-под себя жемчужные бусины. Блэйд уже стянул штаны и коротко огляделся — искал смазку. Честно говоря, Сандэй даже понятия не имел, куда ее положил, но… Это стоило того, чтобы Блэйд собрал излишки с груди подушечками пальцев и скользнул ими между ягодиц, ощупывая сжатый анус. Почти лицом к лицу Сандэй видел, как он стиснул зубы, пропихивая в себя сразу две фаланги, и как там, между его разведенных ног, вздрогнул, капая смазкой, член. Челка упала на лицо, закрывая глаза, и только слева читался тяжелый карминный отблеск — Блэйд не жмурился. Смотрел. Знал, что Сандэй и растерян, и заворожен. Контроль в постели Блэйд сбрасывал с себя не так часто, чтобы к этому можно было привыкнуть. Вообще к чему угодно. Трахаться с ним — наверное, как приближаться к дикому жеребцу и молиться, чтобы его мощные ноги не убили тебя на месте. — Захотелось почувствовать себя важным? Сандэй отмер, схватился за галстук и медленно намотал черную тряпку себе на кулак, рассматривая лицо, шею, сведенные от натуги плечи. Блэйд был нагим ниже пояса, но сверху — только распахнул рубашку, и это смотрелось до странного сексуально. Одна из тех вещей, которые заводят беспричинно, зато так, что свербит в мошонке. Пальцы сомкнулись на повисшем члене, сдавили, больно, туго надрачивая вверх и вниз. Слышно было, как чавкало у Блэйда в заднице, пока он погружал и вынимал пальцы, растягивая себя, но члену смазки не хватало, а снимать перчатки Сандэй не желал из принципа, из какого-то дебильного желания добавить еще немного перчинки в эту неуравновешенную, садистскую близость. — Садись, — сказал он почти шепотом и потянул, ухватившись прямо под яйцами. Блэйд застонал в его руках, повел задницей, демонстрируя совершенно невероятный изгиб спины, и послушно, как барашек, последовал телом за рукой. — Давай, хватит строить из себя непонятно что. Ты же сейчас кончишь просто от того, что я держу тебя за член, хах? Это было недалеко от правды в обе стороны — член Сандэя, прижавшийся к животу, едва различимо подрагивал. Блэйд не растянул себя до конца, и жар, узость, рывком скатившиеся от головки к основанию члена, почти огорошили — у мары были плюсы. Хотя бы потому, что в Блэйде всегда было на пару градусов теплее, чем стоило ожидать от здорового человека. — Эоны, — выстонал Сандэй, хватаясь за скользкую грудь. Остатки теплой смазки по прежнему впитывались в мокрую ткань. — Давай, давай, ну! Он подмахивал бедрами, вцепившись в грудь и в волосы, спутанной копной повисшие за спиной, а Блэйд держал его за горло, придушивая совсем слегка, и двигался быстро-быстро, словно опаздывал. Словно сразу после «поскакать на члене» в списке дел стояло «умереть». Кончалось лучше, когда Блэйд кусал за крылья, вылизывал между перьев и обласкивал каждую косточку, но такова была цена необдуманных решений, и в общем-то — сейчас тоже было неплохо. Запустить руки под болтающуюся рубашку и пиджак, разодрать спину до вспухших алых полос, судорожно насаживая на себя до боли, до отчетливых ударов плотными ягодицами об бедра. Распахнуть крылья, с трудом усевшись на полу, въесться в губы лижущим, рваным укусом и схватиться за член, вдавливая большой палец в уздечку. Попытаться повалить на спину, встретить какое-то тупое, но явно идейное сопротивление, ощутить, как сжимается анус и кончить прямо внутрь, жалобно и сыто вскрикнув с последним толчком. И пока Сандэй выравнивал дыхание и сдувал серебристые волосы с лица — Блэйд снялся с его члена, закончив на белый лобок парой небрежных движений. Взгляд споткнулся об потеки спермы сперва под собственным животом, а затем — на бедрах Блэйда, переступившего через размётанные по полу трусы и брюки. Он наклонился, чтобы собрать одежду, и в голубоватом свете комнаты эта картина — наполовину голый, весь покрытый шрамами мужик с обкончанной задницей — стала по особенному отвратительной. Сандэй сел на полу, внезапно ныряя в отвратительное осознание: что он здесь делает? Ради этого его растили, вкладывая в голову высокие идеалы? Ради этого Робин хлопотала в поисках выхода из тюрьмы? Ради того, чтобы он плевал в рот межгалактическому преступнику, мечтая поскорее насадить его себе на член? Мягкая духота, опустившаяся на тело после оргазма, вдруг обернулась тошнотой. Липкое чувство дрожи захотелось выковырять из-под себя какой-нибудь маленькой лопаточкой или, может быть, чесалкой для перьев, но Сандэй лучше всех знал его эфемерность. Сейчас поболит — и перестанет. Сейчас все-все пройдет. Буквально в течение пяти минут. — Дай сигареты. Сандэй глупо моргнул, спрятал обмякший, мокрый член в брюки и покрутил головой. На расстоянии вытянутой руки от него валялась смятая пачка сигарет — верно, выпала из кармана, когда Блэйд сдирал с себя штаны. Из разлохмаченного края торчал краешек согнутого фильтра и блестящая обертка. Технологии двигались вперед, табачная индустрия — и каждый, кто был ее частью — стояла на месте. Блэйд, застрявший в своих грезах семисотлетней давности, был тому подтверждением. — Возьми сам, — сказал Сандэй спокойно. И вышел из комнаты, провожаемый совершенно пустым взглядом.