Reaper

Удивлённым Джош не выглядит. Перепуганным, ха-ха, насмерть, впрочем, не выглядит тоже. Даже не вздрагивает, когда Тайлер прикрывает за собой дверь с негромким щелчком. Просто пытается принять наиболее удобное положение, приподнимается на руках, стараясь сесть. Его движения немного замедленные, Тайлер прикидывает: ударная доза обезболивающего, возможно, немного седативного. Обычно люди реагируют более бурно. — Привет, Тайлер, — после приветствия, но перед именем — небольшая пауза, будто Джош решает на ходу, как именно к нему обратиться. Некоторые люди делают вид, что всё это — дурацкая шутка, не более, чем идиотский розыгрыш. Некоторые смеются, чтобы скрыть страх. Затаённая паника на самом дне зрачков, Тайлер привык её видеть. Джош переводит взгляд с лица Тайлера на букет цветов, затем — на плюшевую капибару. Потом — снова заглядывает в глаза Тайлеру. Однажды одна женщина сказала, что заглядывать Тайлеру в глаза, это как всматриваться в Бездну Рока — бездонный колодец, бесконечное небо, только без всяких звёзд и без надежды, что однажды взойдёт солнце. Та женщина, она считала, что Солнце вращается вокруг Земли, потому что все вокруг так считали в то время, но у неё было полно и других забот, куда как важнее этих рассуждений. Как же её звали? Анна, кажется. Тайлер смаргивает, Джош не отводит глаза, Джош выдерживает его взгляд, только облизывает пересохшие губы. Кончик языка касается маленького серебряного колечка в губе. — Отец должен приехать за мной через пару часов, — негромко говорит Джош. — Мне позвонить ему? Сказать, что не надо? Джош не считает это дурацким розыгрышем — Джош ему верит. И не боится. Его голос — спокойный, ровный, не равнодушный, но и не торгующийся. Просто вопрос: надо ли избавить отца от необходимости тащиться в больницу через весь город? Джошуа Уильям Дан с загипсованной ногой — ступня торчит из-под тонкого одеяла — просто уточняет, как лучше поступить. Люди — такие странные, но Джош кажется, пожалуй, самым странным из них всех. Тайлер делает несколько шагов; ближе к больничной койке, укладывает букет на тумбочку. Вазы здесь нет, надо попросить у медсестры, но заняться этим можно будет позже. Цветы смертны: вянут точно так же, как и всё живое, но эти простоят больше недели, потому что одна из медсестёр будет менять воду раз в пару дней и добавлять таблетку аспирина из больничных запасов. Ей понравится Джош, но умрёт она не поэтому. Кайла, медсестра, умрёт через пятнадцать лет — пятнадцать с небольшим, если быть точнее. Переработки, хроническая усталость, нервное напряжение — стресс сделает своё дело. Говорят, инфаркты помолодели, но четыреста лет сказали бы, что Кайла, которая умрёт в сорок шесть, прожила по-настоящему долгую жизнь. Ох, люди. — Это тебе, — плюшевую капибару Тайлер кладёт на колени Джоша, а сам бесцеремонно устраивается на краешке больничной койки. — И нет, я здесь не для того, чтобы забрать тебя. Пока нет. Ещё нет. Кайлу Тайлер встретил по пути сюда, и именно она подробно объяснила ему, в какой палате находится Джошуа Уильям Дан, заверив его, что с ним всё в порядке — всего лишь сломанная нога и ушиб головы, но они хотят немного понаблюдать его, хотя бы до вечера. Не начнёт ли кружиться голова, не станет ли тошнить. Кайла, она избегала смотреть на Тайлера, когда говорила ему всё это; ох уж эти люди, даже когда они чувствуют что-то не то, то стараются убедить себя, что всё в порядке. Кайла в безопасности на следующие пятнадцать лет. С маленьким хвостиком. Таким же крошечным, как хвостик плюшевой капибары, который Джош машинально принимается крутить пальцами. Джош ему верит, полагаясь на собственное чутьё — раньше люди воспринимали появление Тайлера, как что-то само собой разумеющееся, куда чаще, чем сейчас. Теперь они, вроде как, умные и образованные: все как один умеют читать и не верят в глупости. Или делают вид, что не верят, тщательно скрывая панику на дне зрачков. Джош не скрывает ничего — движения его пальцев говорят, скорее, о задумчивости. О попытке понять. Стремление разобраться. — Спасибо, конечно, — Джош медленно кивает, поглаживая второй рукой шею плюшевой капибары. — Она милая. И цветы тоже. Но... Если ты не за тем, чтобы забрать меня, то... почему ты здесь? — тщательно выверенная смесь: немного вежливости, щепотка благодарности, капля почтительности — главное, не переборщить с ней, чтобы это не выглядело подхалимством; потом Джош поднимает голову, улыбается уголками губ — колечко в нижней слегка поблёскивает — и уточняет. — Не затем же, чтобы сказать, что влюбился в меня с первого взгляда, и пригласить на свидание в царство мёртвых? Ноль самодовольства, ноль уверенности в собственной неотразимости — хотя даже сейчас, с повязкой на лбу и ссадиной на скуле, с разодранными ладонями в пластырях и торчащей из-под одеяла загипсованной ногой, Джошуа Уильям Дан красив. Ноль попыток выяснить — подтвердить или опровергнуть существование царства мёртвых. Небесные чертоги и адские пустоши — люди любят давать объяснения и оправдания тому, чего не понимают и чего никогда не поймут, во всяком случае, при жизни. Тайлер наблюдает за ним, чуть прищурившись. Это не помогает сфокусировать взор на том, какой же конец ждёт Джоша. Тайлер может увидеть, как завянет каждый из цветков в букете роз, Тайлер может увидеть, как однажды сгорит в костре капибара, Тайлер может увидеть, как стены больницы рухнут. Тайлер смотрит в лицо Джоша и видит, как он улыбается — но и только. — Некоторые пытались предложить мне своё тело, чтобы я не забирал их, — Тайлер хмыкает. — Ну, знаешь, уже в тот момент, когда душа выпорхнула наружу. Ещё теплое, но уже... того. Тайлер делает неопределённый жест пальцами, как будто это должно объяснить Джошу получше, что же именно — того. Флирт со Смертью имеет странноватый привкус, выглядит сомнительно и звучит тоже, если честно, так себе. Джош хмыкает в ответ, а затем перестаёт теребить крохотный плюшевый хвостик игрушечной капибары. — Ты, вроде как, не собирался меня забирать, — напоминает Джош. — Так что если бы я предлагал, это не было бы чем-то вроде проституции. Ладонь Джоша перемещается, она ложится поверх ладони Тайлера на скомканном больничном тонком одеяле, ткань, пропахшая отбеливателем и хлоркой, впитавшая в себя все больничные запахи. Её утилизируют через четыре года — Тайлер видит даже это. Ладонь Джоша, горячая и сухая, легко сжимает ладонь Тайлера. Джош касается Тайлера, трогает его, делает это первым — обычно люди вздрагивают, если Тайлер прикасается к их коже. Это ощущается изнутри, даже если прикосновение случайное: душа трепещет, бьётся, как пойманная бабочка щекочет тонкими крыльями кожу ладоней. Один мужчина сказал однажды, что дотрагиваться до Тайлера — всё равно что ощущать, как кто-то проходится по твоей могиле. Тайлер тогда похлопал его по плечу и сказал, что здесь они ничего не могут сделать — надо идти дальше, и мужчина — Тайлер помнит упрямый, ожесточённый взгляд — встал, оставляя павшего война там, где он лежал, а затем, пошатываясь, пошёл дальше. Тайлер и тот, павший, Карл, кажется, остались стоять, глядя в его удаляющуюся спину, и тогда Карл спросил, как скоро Тайлер явится за его другом. Тайлер сказал тогда: скоро. Прошло сорок лет, прежде чем они встретились снова, но мужчина узнал его. Сказал, что Тайлер ничуть не изменился за всё это время и долго не решался схватить протянутую руку. Когда схватил, воображаемая могила Джима Янга — точно, именно так его и звали — уже была разрыта. Джош не вздрагивает. Не так, будто держится изо всех сил, чтобы не подать виду, как всё переворачивается внутри, нет. Тайлер чувствует его душу через прикосновение — как ровное пламя свечи, которое даже не трепыхается. Впрочем, душа Джоша скорее тянет на прожектор. Сигнальный огонь. Свет маяка. Все светлячки в округе врезаются раз за разом в нагретое стекло и завороженно наблюдают за тем, как бликует свет на маленьком колечке в нижней губе. Светлячки, как и бабочки, живут обычно в среднем всего несколько недель. Если верить ощущениям Тайлера, Джош проживет намного, намного дольше. Если верить ощущениям Тайлера, Джош вообще никогда не умрёт. Тайлер так и не знает, почему, даже когда крепко сжимает его пальцы в своих. — Почему отец собрался забрать тебя так быстро? — Тайлер спрашивает, коротко проходясь большим пальцем по ребру ладони Джоша. — Я думал, врачи ещё хотят понаблюдать за твоим состоянием. Не вздрагивает. Ладно, не убегает с криками — но ведь даже не вздрагивает. Сидит, улыбается, стискивает его руку в своей, Джош ведёт себя так, словно бессмертный. Как такое может быть? Смерть приходит ко всем, пришла и к Джошу Уильяму Дану, но вместо того, чтобы забрать его, Тайлер принёс ему цветы и плюшевую игрушку. — Не люблю врачей, — Джош едва заметно морщится. — Смотрят так, словно видят тебя насквозь, а ответы на вопросы выслушивают с видом, будто я вру с первого до последнего слова. Вроде как: это их работа — помогать и лечить, но я лучше сам понаблюдаю за своим состоянием. По крайней мере, пока это делаю я сам, я ни в чём себя не подозреваю. Тайлер смотрит на Джоша с нескрываемым любопытством. Ему правда интересно, ему в самом деле интересен этот Джошуа Уильям Дан. Джош говорит, тщательно выверяя каждое слово, но в конце своей речи снова ухмыляется, едва ли не подмигивая Тайлеру ещё раз, но будто спохватывается в последний момент. Вспоминает, что перед ним Смерть. Жнец, если быть точнее. Обычно люди не видят никакой разницы. — Я тоже их не люблю, — признаётся Тайлер, не скрывая улыбки. Ну, Смерть, бывает, приходит и ко врачам — но вовсе не с жалобами на больные суставы. Массаж, как и осмотр в целом, вообще затруднителен — должно быть, ощущения были бы, как если бы врач копал в это время собственную могилу, чтобы через несколько минут туда улечься, даже не дожидаясь, пока сверху опустят гроб. — Что, они отбирают у тебя работу? Секунду Тайлеру кажется, что Джош спрашивает это на полном серьёзе, и только блеск его глаз — и блики на колечке в нижней губе — подтверждают, что это шутка. Шутить со Смертью, как, впрочем, и флиртовать с ней — это надо быть сумасшедшим. Или бесстрашным. Или человеком без надежды. Или бессмертным. Джошуа Уильям Дан тянет на загадку мироздания. — Нет, они... — Тайлер правда собирается объяснить, но спотыкается на полуслове. Он поднимает голову вверх, прерванный знакомым ощущением — тонкой вибрацией воздуха. Кто-то умирает прямо сейчас, там, наверху. Кто-то, кого необходимо забрать. Джош прослеживает за его взглядом, тоже вглядывается в потолок. Несколько секунд тягучего молчания, Тайлер чувствует это, как всё его существо стремится туда. Наверх. Он там нужен. — На четвертом этаже — хирургия. А правее — реанимация, — говорит Джош и тут же, словно оправдываясь, пожимает плечами. — Я смотрел план здания. Прикидывал, как отсюда, если что, сбежать, — пальцы ног шевелятся в прорези гипсовой брони. — Ну, хотя бы укатиться в кресле или на какой-нибудь каталке. Тайлер смаргивает. Ему нужно идти, но он слишком сильно хочет остаться. Ему нужно идти — если он не заберёт эту душу, то заберёт кто-то другой, но сколько времени она пробудет здесь до этого, неизвестно. Это всегда мучительно — ожидание куда хуже, чем Смерть. Тайлер коротко кашляет и разжимает пальцы, наконец, выпуская руку Джоша, и переводит взгляд с потолка на лицо Джоша. Он не вздрагивает, на дне зрачков нет плохо спрятанной паники, но есть... сожаление? — Мне надо идти, — тихо произносит Тайлер. — Работа, знаешь. Джош кивает с таким видом, будто и в самом деле — знает. По крайней мере, понимает. Это то, о чём люди в курсе, это то, о чём они помнят, даже когда старательно пытаются забыть. Смерть приходит ко всем, у Смерти не бывает выходных, Смерть... — Эй, Тайлер, — Джош зовёт его, едва Тайлер успевает встать на ноги — с краешка больничной койки. — У тебя есть телефон? «Привет, это Жнец, в данный момент я недоступен, но, когда время придёт, я загляну к вам лично». Тайлер разводит руками, улыбаясь своей фирменной улыбкой Жнеца: сногсшибательной, убивающей наповал. — У меня, — хмыкает Тайлер. — Даже банковский счёт теперь есть. И номер телефона тоже. Такой уж сейчас век: чтобы жить здесь хотя бы одной ногой, нужно соответствовать. Тайлеру больше нравились прежние времена, когда на глаза мертвецам клали монеты и не нужно было скачивать миллион приложений для получения скидок. — Мой встретился с асфальтом и теперь вдребезги, — Джош снова дёргает плечами. — Но если напишешь мне свой номер, может, я позвоню тебе как-нибудь? Тайлеру нужно идти. Тайлеру нужно было уйти уже несколько секунд назад. Сердце перестало биться, срочная реанимация, дефибриллятор, тело бьётся в судорогах, реакции нет — Тайлер всё это чувствует, и чем ближе чья-то смерть, тем острее это ощущается. Тайлер задерживается ещё ненадолго, чтобы взять протянутый Джошем цветной маркер — очевидно, выдаётся к гипсу в подарок — и написать несколько цифр; номер телефона, кривоватые буквы, цепочка на всю лодыжку. Тайлеру нужно идти. Тайлеру нужно было уйти ещё целую вечность назад — так это ощущается, тяга почти болезненная, тяга почти невыносимая, но Тайлер задерживается ещё ненадолго, чтобы приписать два слова внизу вереницы цифр. «Не сейчас». Чтобы названивать Смерти с какой бы то ни было целью, надо быть даже не безумцем, надо быть Джошем Даном. На прощание Тайлер не говорит ничего, лишь коротко машет рукой, что с равной вероятностью может означать: «Увидимся», или: «Позвони мне», или: «Береги себя». Или: «Я за тобой вернусь». Джош не боится — зато этажом выше, в хирургии, воздух просто пропитан страхом и паникой. — Это ошибка, — твердит Мэгги, глядя на собственное тело: лицо под кислородной маской, грудь оголена, к грудной клетке в последний раз прикладывают дефибриллятор — два устройства, пропускающие электрический ток, в попытке запустить сердце заново. — Давай, милая, ну, — шепчет один из врачей, Калеб, бормочет себе под нос, бормочет себе в маску. Тайлер поднимает руку, приветствуя Мэгги, её душу, которая с надеждой смотрит на то, как вздрагивает её тело. Пульса нет. Сердечный ритм отсутствует. Смерть наступила уже какое-то время назад, но её фиксируют только сейчас. — Это... это ошибка, — Мэгги мотает головой. — Я... Я не могу умереть сейчас. Я... Мы... Бен не переживет этого. Ох, Бен... Тайлера, как и его приветственного жеста, она не видит, не замечает и врачей, которые заканчивают со своими попытками вернуть её к жизни. Тайлер негромко кашляет, привлекая к себе внимание. Разумеется, внимание Мэгги — никто из команды врачей и медсестёр его не видит и не слышит. Точнее — не хочет видеть и слышать. Мэгги невольно вздрагивает, вскидывает голову, поднимает взгляд, пялится на Тайлера. На вид ей чуть за тридцать, рыжие волосы, веснушчатое лицо. В отличие от собственного бездыханного тела, она одета в платье — белое, хлопковое, с вышитыми по подолу ромашками. Некоторые люди оказываются одеты в то же, в чём умерли, а некоторые — нет. Тайлер не знает, почему, его никогда это особо не интересовало. Так просто было всегда — и Тайлер принимал это, как должное. Просто сейчас ему кажется, что Джош, если бы увидел Мэгги, непременно спросил бы: почему? Джошуа Уильям Дан. — Переживёт, — с уверенностью заявляет Тайлер; чтобы утверждать это, ему даже не нужно видеть его, достаточно подумать, почуять — связанный с Мэгги, скорее всего, парень или муж. Нет, почти муж, жених, они отложили свадьбу из-за операции. Упс, Бен переживёт. — Он, конечно, переживает, но не очень сильно. Не настолько, чтобы прямо сейчас не заделывать ребёнка твоей подружке. Несколько секунд Мэгги тупо таращится на него, кажется, даже сквозь врачей, которые таскаются по операционной: что-то убрать, что-то продезинфицировать, что-то утилизировать, тело увезти в морг. Натали, одна из медсестёр, крепко сжимает плечо Калеба. — Такое случается, — говорит она. — Мы все смертны. Ты не виноват. Все, кроме Джоша, вот о чём думает Тайлер, проходясь подошвой кроссовка по полу. Линолеум здесь так и просится, чтобы его поменяли, само оборудование в больнице, впрочем, тоже нуждается — где в замене, где не столько в ремонте, сколько хотя бы обслуживании. Смерть приходит даже к бюджету в государственных больницах. Дан-Дан — чёртово исключение. — Кого? — в голосе Мэгги прорезается такая ярость, что впору бы отшатнуться. Тайлер только ухмыляется — секунду назад она была мёртвой, теперь тоже мёртвая, но выглядит бодрее. Ромашки, вышитые по подолу её платья, становятся красными, словно напитываются её гневом. Требуют кровавой жертвы. — Девочку, — почти невинным тоном заявляет Тайлер. — Назовут её Маргарет. Мэгги. Бен настоит именно на этом имени. Жизнь, смерть, знаешь. Равновесие, сечёшь? Мэгги не отсекает — хотя бы потому что её голова целиком и полностью забита другими вопросами. Менее философскими, более прозрачными. Люди! Над ними и под ними вся Вселенная, а они бесятся из-за оставленных в раковине ложек. Мэгги не понимает, но Тайлер почему-то думает, что Джош бы понял, окажись он сейчас здесь. — Кого он трахает? — она почти выплёвывает это, почти шипит; не то — разъярённая кошка, не то — ядовитая гадюка. Тайлера её злость не трогает. Лучше уж пусть злится, чем плачет. Уводить людей, уговаривать их уйти, делать их переход менее болезненным — почти искусство. Тонкая работа, индивидуальный подход. Здесь нет общего рецепта. Тайлер пожимает плечами, копируя жест Джоша на больничной койке. — Линду. Её лучшую подругу. Уже какое-то время. Достаточно продолжительное, чтобы отмести всякие сомнения. Мэгги морщится, бормочет что-то про «суку» и «стерву», кидает взгляд на своё тело, которое успели к этому моменту накрыть простынёй. Тоска сменяется злостью, злость так же быстро сменяется тоской. Теперь здесь у неё ничего не осталось — только желание отомстить. Тайлер ждёт, шаркая ногой по полу, будто передаёт привет Джошу: жди, мол, я скоро. — За ним ты тоже придёшь? — негромко спрашивает Мэгги. Она вслепую ищет карманы на своём платье. — вопрос привычки, — но лишь разглаживает ткань. Ромашки снова становятся похожими на обычные, разве что, если приглядеться, можно уловить бледно-розовый оттенок на некоторых лепестках. — За Беном? — уточняет Тайлер, и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Однажды приду. Она снова кивает и шагает к Тайлеру, несмело, но шагает, и хватается за его протянутую руку. — Когда придёшь, передай ему, что он — козёл, — бросает Мэгги, с силой стискивая пальцы Тайлера. Люди. Женщины. Тайлер только качает головой. С ними впору заводить дневники и записные книжки — даже его памяти не хватит, чтобы припомнить, кому, сколько раз, чего и каким образом передать. Когда Мэгги уходит, растворяется, — последними пропадают ромашки на подоле платья, — Тайлер собирается уже покинуть операционную, но снова ощущает эту вибрацию в воздухе. О, нет, только не это. Только не снова. Калеб, хирург, остаётся стоять, когда все уже покинули помещение. Взгляд направлен в пустоту, взгляд невидящий, взгляд проходит сквозь Тайлера. Взгляд направлен на Тайлера. Тайлер ненавидит врачей — они слишком много на себя берут, порой думая, что они Боги. Так что иногда они ломаются, когда сталкиваются со смертью. Так смотрит сейчас Калеб, как будто теряет желание жить: не по капле, как принято, а словно прорвало целую внутреннюю плотину. — Чувак, давай хотя бы не здесь, — Тайлер закатывает глаза. — Здесь слишком много врачей. Слишком велик риск, что тебя найдут. Спасут. Вытащат из петли. Да и в окно не дадут выйти. Подумай денёк-другой, а? Не сейчас. Не здесь. Вибрация в воздухе остаётся, хоть и немного уменьшается. Не сейчас. Не здесь. Калеб всё ещё думает об этом. О самоубийстве. Калеб, его хрипловатый голос бьёт в спину Тайлера, когда он разворачивается. — Дома Дилан, — выдыхает он, и голос срывается. — Не хочу, чтобы он меня нашёл. Он видит его сейчас, он слышит его сейчас, что означает — дело вообще-то полная дрянь. Тайлер переводит дыхание, хотя дышать ему — тем более, сейчас — необязательно. — Люди должны умереть тогда, когда должны, — Тайлер поворачивается медленно, осторожно, никаких резких движений; Тайлер говорит так, словно имеет дело с бешеной собакой. Только кинется она, чуть что, не на кого-то, а на себя. Или в окно. Люди. — Ей было суждено умереть, значит? — слова шипящие, свистящие, злые; Калеб немного шепелявит. — А мне — нет? А мне — когда? Это уже какая-то игра в поддавки. Тайлер набирает полную грудь пропитанного хлоркой воздуха. — А если я скажу, что прямо сейчас, ты пойдёшь и спрыгнешь с крыши? — уточняет Тайлер. Ох уж эти люди. Тайлер вообще-то не нанимался быть сотрудником психологической поддержки, чтобы разговаривать с суицидниками. В больнице для таких случаев должен быть штатный психолог. Ах, да, Смерть приходит и к бюджету тоже. Точно. — Впрочем, если хочешь помереть — пойдём, — Тайлер протягивает Калебу руку. — Я не собираюсь ждать тебя весь день. Несколько секунд на размышление. Калеб пялится на протянутую ему руку. Калеб резко тянет свою в ответ, и в этот момент тяжёлая дверь операционной распахивается. Натали, медсестра, храни тебя... ну, кто-нибудь, пусть хранит. Калеб смотрит на Натали — вибрация в воздухе уменьшается почти до нуля, воздух становится привычным. Только почти морозным. — Вот ты где, — на лице Натали расцветает облегчённая улыбка, Тайлера она не видит.— Я тебя искала. Как насчёт выпить кофе? Калеб тоже больше не видит Тайлера. На Натали, впрочем, смотреть ему тоже не хочется. Но желания сдохнуть прямо сейчас поубавилось. Спасибо и на этом. — Я гей, — голос Калеба звучит сухо и невыразительно. — А я старше тебя на десять лет, — в тон ему отвечает Натали. — И мне просто хочется выпить кофе. Идёшь? Тайлер ждёт, когда из операционной выйдут они оба, и лишь тогда переводит дух. Оставайся в живых, Калеб. Работы от этого не уменьшится — все умирают, рано или поздно, но... Тайлер думает, что Джош бы понял, что именно — «но». Джош. Он всё ещё здесь. Здесь, в больнице, здесь, этажом ниже — Тайлер его чувствует. Тайлер ощущает, как бьётся его сердце, и по-прежнему не видит, как он умрёт. Тайлер вообще-то не собирается к нему заходить, но всё равно заглядывает в палату; будто проходя по больничному коридору мимо врачей, пациентов и коек на колесиках, просто сворачивает не в ту дверь, не утруждая себя тем, чтобы спросить, можно ли — Смерть обычно не стучится, не его привычка, не его правило. Джош всё так же сидит на постели — высунув загипсованную ногу из-под одеяла и разглядывая цифры и буквы, указательный палец ведёт по написанному. Один из способов лучше запомнить. — Отец ещё не забрал тебя? — интересуется Тайлер, захлопывая за собой дверь. Джош не вздрагивает и в этот раз, лишь качает головой и ухмыляется. — Я попросил его привезти мне телефон, хоть какую-нибудь звонилку, но он сказал, что раз я пока остаюсь здесь, телефон мне без надобности. А что надо будет — поулыбаюсь медсёстрам, те позвонят со стационарного ему или матери, — Джош говорит это и хлопает ладонью по краю кровати рядом с собой — будто Тайлеру нужно разрешение, чтобы присесть. — А у тебя что? Тяжёлый день? Тайлер и вправду садится — снова на самый край койки, и Джош отодвигается, давая ему больше места. — Ты остаёшься здесь? — переспрашивает Тайлер, игнорируя, в свою очередь, вопросы Джоша. Джош пожимает плечами. — Думал, ты захочешь ещё раз зайти, если случай, — Джош поднимает глаза к потолку, к четвёртому этажу, к отделению хирургии, — будет тяжёлым. Вот и остался. Так что? Тяжёлый? Ухмылка на лице Джоша остаётся: то ли шутит со Смертью, то ли флиртует, то ли сочувствует. Колечко на нижней губе поблёскивает — блики. Тайлер ухмыляется в ответ. — Ненавижу врачей. Джош укладывается на спину, ёрзает, переворачиваясь на бок, пытается найти положение поудобнее, а затем снова хлопает ладонью по пустому месту рядом с собой. Предлагая лечь. Бессмертный, чтоб его. Тайлер не собирается, но почему-то и впрямь ложится, перед этим, впрочем, стаскивая с себя кроссовки. Ухмылка на лице Джоша становится шире. — Ну, рассказывай, — просит Джош, когда Тайлер, наконец, укладывается нормально. И его лицо так близко, что Тайлер почти ощущает дыхание Джоша на своей коже.