Осторожно, хрупкое

      По приезду Костя восстановился в институте, но на этот раз учёба у него не заладилась. С новыми однокурсниками ему было скучно, а прежние его товарищи поглядывали на него насмешливо и свысока: ну куда ты опять лезешь? А самое главное – у Кости пропала та очаровательная грубоватая наивность, а вместо неё вылезли дешёвое фиглярство и манерность…Так что в ТЮЗ его больше не звали.       Зато Костя неожиданно открыл для себя злачные места, где искали знакомств такие же извращенцы, как и он. Костя быстро разобрался в правилах игры: никаких имён, только клички, чем моложе, тем лучше, от малейшего проявления чувств надо бежать без оглядки, чтобы не влипнуть в дурацкий роман, всегда одевать резинку, чтобы не подцепить заразу, а больше всего стоит опасаться тех, кто обещает златые горы или странно себя ведёт, потому что среди них могут оказаться те, кто ненавидит извращенцев и всегда готов избить, ограбить или даже убить.       Костя довольно скоро успел наглядеться всякого и понял, что лучшим вариантом было бы найти обеспеченного нежадного мужика, которому проще завести себе постоянного мальчика, чем каждый раз искать нового, когда захочется. Но Костя упрямо продолжал считать себя настоящим парнем, который хорошо ли, плохо ли, но собственными руками строит свою жизнь… Ему казалось омерзительным жить на содержании у какого-нибудь старика, расплачиваясь собственным телом за подарки и подачки.       Да, ему нравились парни…  И что? «Я не алкоголик, не уголовник, не наркоман… Если уж они настоящие мужики, то и я тоже!» –  уговаривал он себя каждый раз, когда ему казалось, что он совсем уже скатился, ниже не придумаешь. Но это работало только до тех пор, пока Костя не смотрел на себя в зеркало. А там давно уже прописались и поджатые губы, и приподнятые брови, и кокетливо-жеманное выражение лица, которое вкупе с трехдневной щетиной выглядело особенно отвратительно.       Но Костя не нашёл смелости сказать себе: «Нет!» и продолжал в том же духе. Пока его шикарно не вышибли сразу из института и общаги за «аморальное поведение».  Ну подумаешь, притащил к себе в общагу молоденького дурачка, напоил его и отымел в общем душе! Кто ж знал, что он чуть ли не несовершеннолетний и втайне надеется, что Костя окажет ему протекцию при поступлении! С этим стоило бы подкатывать скорее к возвышенно-мечтательному преподавателю вокала или к моложавому ироничному физруку, но никак не к горе-студенту!       Косте повезло: его буквально подобрал на улице старый знакомый, ныне солидный антиквар, а ранее – мастер спорта по боксу Сан Саныч. Точнее, Костя сам к нему припёрся в антикварный магазинчик, где среди раритетов и предметов старины Сан Саныч устроил ещё и художественный салон. На небольшом полукруглом подиуме обнажённые юноши выступали живой натурой для студентов художественных училищ и некоторых избранных художников. Костя до армии и сам не раз выходил на этот подиум, кстати, за весьма неплохие деньги.       Но сейчас Сан Саныч критически оглядел голого Костю и покачал головой. Вместо милого фавна-подростка перед ним стоял пошлый молодой сатир, уже не годный к прежнему применению.       Костя не строил ему глазки, нет. Он хотел работать и был готов…  Ну, почти на всё. Сан Саныч это понял и оценил:       – Жить будешь у меня наверху, – положил Сан Саныч. – Работать будешь внизу. Платить буду немного, на жизнь хватит. Насчёт всего остального – не беспокойся! Жратва, шмотки и цацки – всё будет…       Костя сглотнул и искоса глянул на него. Как Сан Саныч только догадался, что ему теперь деваться некуда…       – Кем я буду работать? – уныло поинтересовался он, представляя самое худшее. Вот он и докатился до самого дна…       – Головой и жопой! – грубо заржал Саныч, глянул на понурившегося Костю, оборвал себя и спокойно разъяснил:       – Бухгалтерию будешь вести и штаны в зале просиживать… А ты что подумал, дурачок?       – Извините, – с облегчением виновато выговорил Костя, пряча глаза.       – А то, что ты подумал, ещё заслужить надо, – безжалостно продолжал Сан Саныч. – Я кого попало в постель не тащу, понял?       Костя всё понял и взялся за дело, засучив рукава. Квартира Сан Саныча над магазином отныне блестела чистотой не хуже, чем дорогой ресторан. Завтрак, обед и ужин всегда ждали хозяина, пунктуального, как настенные часы, горячими и разнообразными. Рубашки и костюмы были идеально выглажены и развешены, как трофеи, а постельное бельё всегда было свежим и хрустящим, как скатерть.       Но всё свободное время от работы в магазине и по дому Костя не бил балду, а осваивал премудрости бухучёта и увлечённо копался в каталогах и книгах по искусствоведению. Через пару месяцев он знал назубок, что такое финифть и филигрань, чем интарсия отличается от обычной инкрустации и на глазок мог отличить старинную бронзу от новодела. Он ещё мог спутать позументы с галунами, но настоящий классический фарфор с китайской подделкой – ни за что!       Сан Саныч радовался его успехам, как ребёнок, уговаривая не надрываться и предлагая отдохнуть от трудов праведных. И, наконец, однажды он предложил Косте поехать с ним в отпуск за границу.       Но Костя смущённо отказался (честное слово, из скромности!):       – Не закрывать же магазин на неделю…  Вы езжайте, а я поработаю.       Сан Саныч сначала иронично хмыкнул, а потом вдруг уважительно посмотрел на него. И Костя сообразил, что старый антиквар понял его по-своему: мол, парень готов отказаться от малого, чтобы выиграть главный приз… Костя вздохнул и продолжал пахать, как конь.       К моменту возвращения Сан Саныча всё было готово в лучшем виде. Он переделал всё ценники в магазине, переписав их красной и чёрной тушью на резные биржи из тонкой фанерки. Переставил местами комод в стиле рококо и английский ореховый секретер, а между ними воткнул изящное бюро эпохи модерна, рассадив на них коллекционных кукол. Перевесил несколько картин, и они заиграли красками, как иконостас в церкви… На особо ценных фарфоровых фигурках теперь красовались маленькие таблички с предупреждением: «Осторожно, хрупкое!» Там подвинул, тут переставил – и когда вышел сам в центр салона, сердце его зазвенело от удовольствия, как хрустальные подвески на люстре под потолком.       Теперь салон выглядел настоящим музеем, а не чуланом, где как попало свалено по углам всякое старьё и рухлядь. Даже маленькая конторка, за которой Костя встречал гостей, оживилась, уставленная оловянными солдатиками вместо пошлых слоников... Костя с улыбкой смотрел, как отдохнувший и даже помолодевший лет на пяток Сан Саныч чуть ли не на цыпочках осматривал нововведения, довольный ими, как самый большой слон.       А наверху Сан Саныча ждал ужин из трёх блюд на английском сервизе, снятом по такому случаю с витрины, и запотевшая бутылка настоящего французского шампанского в ведёрке со льдом. Нет, столовое вино тоже присутствовало, и отменного качества. Но главный сюрприз Костя приберёг напоследок. Убрав тарелки, он выложил перед Сан Санычем продолговатую деревянную коробочку размером с конверт для письма и тихо произнёс:       – С днём рожденья.       Сан Саныч повернул замочек и открыл коробку. Внутри лежал старинный австрийский брегет. Костя нашёл его, когда разбирался в подсобке, среди поломанных вещей, предназначенных на выброс. Почему-то у него не поднялась рука отодрать от брегета серебряные крышечки и отправить их в переплавку, как остальную рухлядь. Он колупнул ногтем грязь и патину, и понял, что озорной котёнок, вставший на задние лапы, заслуживает лучшей участи. Костя разобрал, отмыл и отчистил брегет, смазал шестерёнки, выправил пружину - и с замиранием сердца услышал размеренное мурлыканье.       Костя тут же решил, что не сбудет его тайком от хозяина и не выставит на продажу, нет. Наверное, за границей на званом обеде в лучшем ресторане, где Сан Саныч отмечал свой день рождения в кругу иностранных коллекционеров и почтенных ценителей старины, ему дарили куда более шикарные подарки и произносили витиеватые хвалебные речи. Но по тому, как Сан Саныч осторожно, как хрупкую ёлочную игрушку, взял брегет в руки, отщёлкнул крышечку, поднял к уху и прислушался – Костя понял, что попал в точку.       – Спасибо, мальчик мой, – с чувством сказал Сан Саныч. – Этого я никогда не забуду.       И с этого момента Костя стал «его мальчиком» чуть ли не официально. Сан Саныч завёл на него трудовую книжку и счёт в банке, заставил Костю прилично постричься, научил его носить костюмы вместо джинсов и свитеров, и принялся везде таскать с собой, знакомя с нужными людьми и обучая хитростям ведения дел. Он водил Костю по музеям и выставкам, беззастенчиво тыча пальцем и в двух словах объясняя, что имеет баснословную стоимость, а что – только сомнительную художественную ценность, и почему. Сан Саныч оказался искренним любителем театра и почитателем классической музыки, и поэтому Костя сопровождал его и в филармонию, и на премьеры в опере. Постепенно он научился разбираться в живописи и скульптуре не хуже студента художественного училища и вести себя в обществе так, как будто всю жизнь был мальчиком из приличной семьи.       Костя быстро привык к хорошему, но продолжал упиваться работой, находя в ней отдушину от некоторых неприятных особенностей новой жизни…  Да, на людях и в бытовых или деловых вопросах Сан Саныч был мил и любезен, местами строг, но справедлив, и никогда не позволял себе лишнего. Но в постели он был жестоким насильником, чуть ли не садистом. Первый раз Костя даже рыдал от стыда и отчаяния, запершись в ванной, чувствуя себя рваным футбольным мячом, из которого выпустили воздух. Он разглядывал свои синяки и плакал, вспоминая нежного и ласкового Марата и то, как он с ним обошёлся… Как он мог так опуститься, чтобы с ним обращались, как с резиновой куклой! А тут ещё он узнал через третьи руки, что его собственный отец утонул на зимней рыбалке и его похоронили без Кости, а в опустевшую квартиру вселили других людей. И Костя понял, что теперь ему деваться совсем некуда, не то, что в армии, когда считаешь дни до дембеля, точно зная, что всё это однажды закончится.       Сан Саныч наутро отводил от него глаза и пытался задобрить подарками, путешествиями и премьерами. Однажды Костя встретил в театре одного из своих бывших однокашников и с удивлением увидел в его удивлённых глазах зависть и обиду… «Вот дурачок, тебя бы так имели и в хвост, и в гриву,» – подумал с грустной усмешкой Костя. Он-то уже привык и к этому, и к роскошной жизни…  Но что-то мялось и ломалось в нём изнутри, как старая пружина в заводной кукле. И хотя Костя чувствовал, что его самоуважение катится вниз, как мячик по лестнице, больно ударяясь о каждую ступеньку – он уже не искал в себе силы сопротивляться, а просто уходил с головой в работу. И Сан Саныч платил ему сторицей, позволяя почти всё.       Из этого «всего» было только два исключения: нельзя было заводить интрижки на стороне и приводить кого-либо в отсутствие Сан Саныча в его квартиру. В первый же раз за нарушение этих правил Сан Саныч так отделал Костю, что тот неделю еле ползал по его квартире, держась за стенки. Болело всё, от рёбер и почек до мочевого пузыря, а синяки с лица сошли только через две недели… «Хорошо, что нос не сломал и зубы не выбил,» – покаянно думал Костя, даже не вспоминая того нежного и ласкового мальчика, которого подцепил в Катькином саду. И зарёкся раз и навсегда от дурацких приключений на свою задницу.       Но Костя ошибался, когда думал, что Сан Саныч рано или поздно отойдёт и всё будет по-прежнему. Тот больше не спускал Косте никаких ошибок и оплошностей, каждый раз поколачивая его. В постель к себе он Костю больше не укладывал, а только требовал с него работу и исправно платит деньги. И с собой никуда не брал. Костя стал для него в одночасье даже не пустым местом, а просто прислугой, с которой незачем церемониться.       Костина сберкнижка, документы и Тёмкины письма оставались у Сан Саныча, и поэтому Костя даже не помышлял о побеге. Просто с каждым днём всё глубже и глубже погружался в пучину отчаянья и угрызений совести за то, что он сам сломал то хрупкое доверие, что ненадолго возникло между старым холостяком и молодым дурачком. Всё у него валилось из рук, и он уже принимал тумаки и зуботычины, как должное. Не хватало только последней капли, чтобы совсем сломаться.       Сразу после ноябрьских праздников Костя изловил в салоне воришку. Молодой парень, едва ли старше его самого, польстился на оловянных солдатиков на конторке и был пойман за руку. Костя безо всякой жалости к тощему затравленному пацану в поношенной курточке и драных джинсах собирался уже вызвать милицию, когда услышал за спиной голос Сан Саныча:       – Оставь, я сам разберусь.       Костя послушно ушёл обратно в зал, посидел там с полчаса и через тридцать одну минуту закрыл салон точно по расписанию. Опустил жалюзи на окнах, поставил на сигнализацию и сдал салон под охрану. Купил в магазине напротив молоко, сметану и хлеб, поднялся по лестнице и открыл дверь своим ключом.       В ванной лилась вода, а по коридору были разбросаны вещи: куртка, джинсы, рубашка, стоптанные кроссовки и даже трусы с носками. Костя, чувствуя, как внутри всё леденеет, а голова становится пустой, как воздушный шарик, оттащил продукты на кухню, а сам пошёл в свою комнату и переоделся в свои старые майку и джинсы. Привычно переложил сдачу и чек с магазина в задний карман, намереваясь отчитаться перед хозяином, даже не особо задумавшись об этом. Как сомнамбула, снова вышел в коридор, собрал чужие вещи и отнёс их в кладовку, где стояла стиральная машина. Закинул их в неё, засыпал стиральный порошок и поставил режим «Сильное загрязнение». А потом долго отмывал руки в маленькой раковине рядом со стиральной машиной, точно и впрямь в чём-то перепачкался.       Наконец, он пришёл в себя, выключил воду и быстрым шагом прошёл по коридору прямо в кабинет, даже не заглядывая в ванную.       Сан Саныч сидел в одном чёрном халате, расшитом драконами, за своим любимым столом из красного дерева. Перед ним стояла почти пустая бутылка коньяка и низенький бокал.       –  Ужин накрывай на троих, – тяжело дыша, приказал Саныч.       – Нет, – ответил Костя, не опуская головы. Он знал, на что нарывается: пьяный Саныч был куда хуже трезвого. Но Косте уже было всё равно: ну, изобьёт Саныч его ещё раз, подумаешь! Даже если и совсем убьёт, то никто по Косте не заплачет. А ему самому такая жизнь и вовсе не нужна.       – Что ты сказал? – искренне удивился Сан Саныч.       – Я не голоден, – спокойно объяснил Костя, уставившись на него невидящими глазами. – Я не хочу есть.       Сан Саныч усмехнулся и налил себе ещё, выцеживая последние капли.       – А что же ты хочешь? –  спросил он, допив коньяк одним залпом.       – Уйти, – просто ответил Костя и положил на край стола свой ключ. – Отпусти меня.       Саныч крякнул, покрутил в руке пустой бокал и поставил его на стол рядом с опустевшей бутылкой.       – И куда ты пойдёшь? На ночь глядя, зимой… – издевательски поинтересовался он.       – Всё равно, – пожал плечами Костя, чувствуя, как снова заныли его рёбра в предвкушении удара. – Я так больше не могу. Отпусти меня!       – Значит, тебе можно водить, кого попало, а мне нельзя? – тяжело спросил Саныч. И заорал, хлопнув по столу ладонью:       – Я у себя дома!       Костя вздрогнул от звона упавшего со стола ключа, но даже не зажмурился. Саныч глянул вниз, точно ища глазами, что там упало, и пьяно признался:       – Я хотел, чтобы ты понял, как мне было больно…       – Мне тоже было больно, – ответил Костя почти равнодушно. – Каждый раз. Очень больно.       Саныч потёр лоб и тихо произнёс:       – Костик, ты же мне почти как сын…       И тут Костю прорвало. Он понимал, что теперь Саныч точно его убьёт, но молчать уже не мог. Словно внутри лопнула пружина, и Костя в сердцах бросил:       – Как хорошо, что у тебя нет сына! –  и глядя в потемневшие глаза Саныча, добавил, чтобы наверняка добить:       – Ты бы и его затрахал до смерти!       Саныч вскочил и ударил с размаху кулаком…  Нет, не Костю, а по столешнице. Та с хрустом просела, а пустая бутылка подпрыгнула на столе, покатилась и брызнула по полу осколками.       – Да иди ты…  –  севшим голосом сказал Саныч. –  Вали! На все четыре стороны!       Костя кивнул, и как был – в тапочках на босу ногу, в майке и джинсах – выскочил в коридор и понёсся в прихожую. Саныч нагнал его в три прыжка и схватился за ручку двери:       – Стой, дурачок, ты куда? Куртку хоть одень и деньги возьми!       – Ничего мне от тебя не надо! – взмолился Костя. – Только отпусти!       Саныч отшатнулся от него, а из-за его спины донёсся ехидный голосок:       – Да пусть идёт! Хочет сдохнуть, пусть сдохнет!       Это вчерашний воришка вышел из ванной, замотанный в одно полотенце на бёдрах. Отмытый, расчёсанный и распаренный, он выглядел чуть ли не подростком и был вполне доволен жизнью.       – Заткнись! – рявкнул на него Саныч, а Костя, воспользовавшись моментом, дёрнул ручку, выскочил в подъезд и поскакал вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Пулей вылетел во двор и со всех ног побежал к ближайшей станции метро прямо по скользким от первого ледка лужам. По дороге с него слетел один тапок, но Костя, опасаясь погони, не остановился, а только прибавил ходу. Влетев в фойе наполовину босым, он зашарил по карманам и купил жетон.       Сунул второй тапок в мусорку под укоризненный взглядом пожилой уборщицы и поехал на вокзал, откуда уходили пригородные поезда.