Шестерёнки

— Так что, случилась с ним беда какая? — Понятия не имею. Я что, на оборванца похож, раз ты меня спрашиваешь? — Ты похож на того, кто много знает. И рассказать может не меньше. За хорошую плату. Свет солнца отражался от витражей ближайшей церквушки. Падал на землю и рисовал великие сюжеты на грязи. Тучи пытались спрятать за собой дневное светило, чтоб вот-вот посыпать землю снегом. Но как те не старались, снег тут же таял под ногами у бесконечно снующих торгашей и горожан. Превращался в вязкие лужи. Зиме стоит постараться, стать суровее, чтобы осесть на острых крышах домишек и золотых куполах церквей. Но это только её первый день в этом уходящем году. Всё ещё успеется. А пока гололёд не настал, на улицах продолжают вести дела кто попало. Честный и дрянной народец. Кому нужно продать мешок брюквы, кому красивое ожерелье из забугорья, из чудных камушков небывалых цветов и форм. А кто-то занимается тем, что нашёптывает людям самые интересные слова о самых интересных событиях. Свежие новости, если посудить. Лучше всякой утренней газеты. — В Круге Графита поговаривают, что как сквозь землю провалился. Буквально! Слетел с моста, да башкой вниз! — И что, сгинул? — Куда там! Мужика пьяного в куче мусора там нашли, это да. На допрос повезли. Зашёл в кабинет к командующему офицеру, а как вышел — лица на нём не было! И нашли потом через день другой его снова под мостом. Только уже жмур жмуром. Вот. — Они что, приняли его за учёного? — Какой только учёный жизнь в канаве не заканчивал? Их же только радость господская на плаву держит! — А тебя что на плаву держит, законопослушный гражданин? — Такие загадочные особы в капюшонах, как ты. Давай, отсыпай. На протянутую ладонь посыпались несколько золотых монет, на которых был отчеканен двухголовый орёл. А на другой стороне — величавый профиль Императора, которого никто никогда вживую не видел. Прозвенели колокола. Настало время полуденной молитвы. У дверей церкви уже собираются прихожане, не дают проходу из тёмного переулка. Нужно было слиться с толпой и не показываться никому на глаза. Несложная задача, если посмотреть на то, как изящные женские шляпки и цилиндры не успели упасть с прихорошенных голов. Когда дамы высокого общества начали завязывать расписные платочки у себя на шейках, между ними затаилась ещё одна покрытая голова. Платочки были преимущественно белые, шитые золотом. Между ними промелькнуло чуточку синего, даже лазурного цвета. Дорогой цвет, даже в их времена. Меж толпой добросовестных женщин и мужчин иногда бегали милые детишки, у которых не затыкались рты. Они говорили любую чушь, но когда они вырастали, то утрачивали подобную удивительную черту. Только не те, кто связывает свою жизнь с торговлей. Зелёная арка, обшарпанная временем, привела лазурный капюшон на рынок, которому не было конца. Это был рынок Мира, на котором не было ничего мирского. Стоит лишь свернуть не в тот закоулок не за те шатры, как тебя тут же по быстрому обчистят. Но и на большой дороге можно было наткнуться на «жигунов» и «мазуриков». Не ко всем приезжим Столица была милостива. Существует целый район, посвященный людям, упавшим на самое социальное дно. Но и там не приветствуют тех, кто ладони к чужим сапогам и карманам тянет, моля о помощи, глася, что страдают от страшного недуга — бедности. Там живут люди порядка, хоть и грязные, как собаки. А здесь — лучше держать кошель поближе к поясу, а кинжал покрепче в руке. За длинным лазурным плащом, как и его капюшон, никто не заметит его враждебности к людям, что смотрят на него голодно. Его плащ вышит рисунком лилий. Цветков роскошных, возвышенных. Но ведь рынок Мира не просто так обзавёлся своим именем. Здесь действительно можно было найти любую диковинку с каждого уголка нашего разношёрстного мира. Обзавестись гусём с двумя парами крыльев было так же легко, как и ножиком под ребром. — Господин! Треска с тремя хвостами, по самой низкой цене! Вкус наичудеснейший! — Бронзовые скульптуры усопшей госпожи Бычковой младшей! — Поглядите на чудо из далёких, пустынных земель: гранатовую змею! Шатры и лавочки шли друг за другом строем, как солдаты. Цвета менялись друг за другом, но не выходили за установленную цветовую гамму. Все они — зелёные. Или сродни ему. Изумрудные оттенки, нефрит, лазурь, потерявшая цвет трава поляны. Полосатые палатки, искусно вырезанные вывески лавочек. Большая, большая толпа людей разных сословий. Сегодня знаменательный день, так пишут на плакатах, развешанных по столбам: под крышей «Таланта» вас будет ждать представление пика современной военной технологии. Оружие, что вершит людские судьбы. Помимо описанных чудес, были и другие красоты. Чудеса инженерной мысли, жалкие попытки в бесконечный двигатель, говорящие обезьяны-экстрасенсы, находящие клад по тыку пальца, уличные артисты и трубадуры, торгаши с закрученными усами на утончённых лицах. Здесь бродяга легко мог сойти за дворянина, ибо продавались тут такие роскоши, как блестящие сапфиры, агаты, лазуриты и рубины. Возможно, цена им грош, ибо самые ценные драгоценности передавали из рук мастера в руки заказчика, не выходя из помещения. Но потешить своё любопытство стоит, уж слишком заманчиво блестит вот это кольцо, которое, как утверждает орущий продавец, что привезена драгоценность через самые суровые края, где свирепствуют слоны и тигры, а люди — и то краше. Ветер подул злой и холодный. Капюшон рискует слететь с головы и показать всем лицо. Всем же интересно, кто скрывается под тяжелой, тёмной тенью! Лишь бородку, явно аккуратно подстриженную цирюльником, было краем глаза видать. А на рынок приходило всё больше и больше людей. Ибо находился он близ порта, у которого пришвартовались корабли великие богатых торговцев, что летают над землёй. Широкие паруса, герба и ленты до земли. Были и жалкие посудины, которые не имели возможности летать, лишь плыть по водной глади, полной деревянных досок и водорослей. Скоро лёд встанет, и тогда поредится. Были и корабли энтузиастов, не похожие на другие. Сферы с щупальцами хватались за землю, аппараты-чайки с широкими крыльями, огромные рыбы, чьи стеклянные глаза открывались, позволяя хозяину корабля выйти на белый свет. Над головой висели флажки, а с них — смешные стеклянные птицы, что стучат по клювам друг друга. Это рынок Мира. Маленькая версия того, что род людской называет домом своим. Господин, что продавал драгоценности, на глаза прицепил себе забавный прибор. Крутил он глазницу, чтоб видеть получше, и заулыбался радушно, как лазурный капюшон подошёл к нему. Показал ему весь свой ассортимент, открывая сундуки, раскрывая мешочки, выкатывая на пробу один из образцов. — Здесь вы найдёте то, что искали. Вы не сыщите драгоценностей краше на ближайшие несколько кварталов, говорю вам, господин! — Посмотрим, если оно так, — мужчина крутит в своих пальцах маленький рубинчик, на глаз прикидывая, настоящая ли драгоценность сейчас блестит в его руках. Или подделка, лишь обликом напоминающая о том, что она должна мерцать всем на радость? — Вы меня раните! Вранье плохо сказывается на деле, и я уверяю вас… — Цену себе набиваете, уважаемый. — Я бы попросил! И брань не была редкостью на рынке Мира. Чаще уличной трели флейт бездомных музыкантов можно было услышать только водопады проклятий, что лились бесконечным потоком по широким улицам меж палаток. За ней никто не слышит, как проходит мимо повозка со взрывоопасными бочками, как в клетке проносят человека, и как где-то неподалёку, за импровизированной сценой уличного театра, двоих людей завлекают трюком, известным каждому пятилетнему ребёнку. Вылезшая из горшка змея, чья алая чешуя блестела на солнце, шипела на двух мужчин, показывая язык и клыки. Она потянула своё длинное тело вперед, открыла капюшон, показавшись ещё страшнее. Когда та собралась укусить, то её быстро шлёпнули по голове скрученной газетой. Бедная рептилия медленно спряталась обратно в горшок, но не сводила своих хищных глаз с мужчины, что натянул на себя кожу её сородичей. Они прошли вперёд, минуя лавки с драгоценностями, что-то бурча себе под нос. Не было времени следить за ними, пытаться утолить своё ненасытное любопытство. Ведь здесь, под его носом, решается важнейшего рода вопрос. Что же ему выбрать? Облитый серебром перстень, или же аккуратную, красивую брошь? В обоих влит роскошный рубин, чью подлинность можно было подтвердить только благодаря пристальному осмотру. Если подержать его в крепкой хватке некоторое время, огородить от холода рынка, можно почувствовать, как холодный камень едва перенимает человеческое тепло. А если подставить его под яркий свет солнца в зените, прищурить один глаз сосредоточенно, то не увидишь ты ни единого оттенка оранжевого на краях камушка. — И правда, не подделка. Сколько вы хотите за вот эту серебряную брошь с рубинами? — Скажем… Двадцать золотых рублей. — Да это грабёж! Циферблат у тебя не барахлит случаем? — Но и камни настоящие! Из экзотических земель, между прочим! Долго они торговались, уж уши вянуть начинали у соседних лавок. То пятнадцать предлагал честный продавец по доброте душевной, то снова возвращался к установленной цене, стоило зайти речи о том, как сложно выискать такую драгоценность. Его гордые рассказы о, собственно, путешествии среди тёмных джунглей были громче гогота базарных бабок и воя корабельных труб. И уж не было сил его дальше слушать, хоть отдавай ему эти несчастные двадцать золотых, но зацепился вдруг камнекрад, мол, а кому такую роскошную брошь дарить собрались? Даме сердца, к которой неровно дышите? Иль любовнице, чтоб у ложа её приворожить, милее сделать? — Нет. Подарю доброму другу, когда он вернётся. — А когда вернётся? — Не ведаю, добрый человек. И тут, о диво, сжалились над ним! Скинули ему целых пять рублей! По доброте душевной. Уж очень жалко будет, если такой душераздирающий подарок он отдаст лишь через собственный труп. Повезло, если подумать здраво. Добрый мужик, слишком добрый и честный для такого рынка и для такого города. Скоро ему придётся свернуть свою лавочку, как только заявятся первые неприятности. А за загадочными личностями они всегда тянулись, как хвостом. Длинные и вязкие. Но сейчас не об этом! Отдали ему эту брошь, которую, как мужчина надеялся, друг его радушный оценит, едва завидит. Уж он-то помнит его старую брошь, у той все камни затёрлись, хоть и старался их хозяин держать в презентабельном виде. Уже тогда начались гонения. Уж не хватило ему в то время на новое украшеньице, чтобы потешить свою душу. А для того, чтобы в будущем хватило с лихвой, он отправился в долгое путешествие. И вернулся с ничем. После этого он затаился, не выходил на связь, лицо его можно было увидеть только на обложках газет, изуродованное злостью, словно специально подобранное журналистами продажными, чтобы опорочить доброе имя павшего учёного. Он хотел снова написать ему, напомнить, что теперь он снова готов на то, чтобы восстановить общение. Ибо те письма, что получил он после мучительных двенадцати дней молчания, повергли его в шок. Он не поверил, как и вся остальная Столица. Оставил на растерзание толпе. Дал в обиду общественным гонениям, почувствовав себя преданным. И очень об этом жалеет. Лазурный капюшон отходит от шатра, разворачивается на аккуратных туфлях, не обращая внимания на болото, в которое превратились дороги после растаявшего ночного снега. Он кидает брошь себе в кармашек на груди, поправляя капюшон. Разворачивается и не замечает, как перед ним проносится небольшой отряд на железных конях. Их ржание отражалось в ледяных лужах озера Коцит на этих грязных дорогах, что охраняли полубык и полузмей. Когда пыль улеглась, лазурного капюшона было не видать. Словно и не было его тут никогда. Но раздался вдруг раздражённый кашель и несколько резких взмахов рукой. Кашель был мокрый и уж больно грубый, совсем не прикрытый стыдом. Чуть ли не плевался каждый раз на землю, как делал новый вдох. — Постыдился бы. — Сам бы пыли глотнул, я бы на тебя посмотрел. Уж какой колкий, ядовитый ответ застрял в воздухе. Но благоразумие восторжествовало и взяло верх над ситуацией. Тяжелый вздох раздался и растаял среди базарного шума, врастая в разговор о скакнувшей цене на золотого осётра и влипая меж каменных размытых дорог. — Я не буду с тобой спорить. Мы пришли сюда по делу. — Твой старый друг промышляет торговлей? А я думал, что в твоём высоком кругу крутились одни интеллектуалы, — пожал мужчина широкими плечами, разминаясь на ходу. Он с большим любопытством рассматривал разношёрстный рынок. — Уж если так, то мне кажется, что мы его упустили. — То есть, как? — округлились глаза у его собеседника, и на секунду показалось, что там промелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Змея та, что тебя чуть за рукав не цапнула, сошла бы тебе за дружка, как по мне. И тут же эти самые глаза были готовы стрелять наотмашь. Закатились так, что от этого, по справедливости, должна была голова ужасно заболеть. — Помолчи, Бурах. Они свернули с этой части рынка к той, куда обычно попрошайки боятся заявляться, дабы не отлетели лишние пальцы. Эта часть рынка Мира походила на огромную выставку молодых энтузиастов, которым было необходимо продать свой талант. Здесь не было правил академий, не было запретов офицеров до поры, пока не засверкают праведным светом дубинки и не засвистят пули. Тут можно было найти изобретения, которые лучше не держать дома. Это был «Талант». По простому называлась эта часть рынка. Слишком просто для места, где летают звезды с переодичностью в пять минут с лишним. Генераторы на чистой биологической энергии, велосипед без колеса, маска, благодаря которой вас впустят в любой дом, в любом обличии и будут видеть в вас только друга. Уже можно было увидеть лица молодых энтузиастов, обрамлённые язвами и кратерами, от чего смотреть было на них чуточку жалко. Они запинались, но отвечали на вопросы. Они втюхивали самую небывалую чушь заинтересованной толпе в кружевных платьях и чёрных бабочках, но как же красиво они втюхивали! Ох, таланты! Место, в котором можно раскрыться по новому, найти своего покровителя, выставить себя на продажу с гордым выражением лица. Или, если ваши амбиции бьют в потолок, а резким словам вдруг стала необходима поддержка — вы найдёте её здесь. Вместе со всеми, кто думал ровно так же. Так появлялись круги общения. Так рождались организации. Всё помещение было крытым, с толстым каменным потолком. Ибо нельзя было выпускать за стены то, что тут творилось. Пока было не куплено — нельзя. — Что мы тут забыли? — не очень воодушевленно прозвучал хриплый, низких голос Бураха в стенах «Таланта». — Я уже сказал — мы тут по делу. Теперь, будь добр, помолчи. Не привлекай к себе лишнего внимания, — тут-то его собеседника плащ пригодился. Уж который раз он вытягивает его, чтобы застегнуть на все пуговицы и подтянуть воротник к носу, дабы никто не увидал его лица. Иль от холода злого, который не становился добрее. — Ага… Уж я-то привлекаю. Он поглядел на треснувшую стенку, на которую небрежно, как плевком, приклеили розыскные плакаты. На них красовались две мужских особи со злыми глазами и не менее злыми ртами. У одного грязными мазками угля была нарисована чёрная шевелюра, у другого — кровожадная мина:

«Бакалавр Даниил Данковский — разыскивается ЖИВЫМ или МЁРТВЫМ.»

У Бураха, как можно было понять, имени на этом плакате на имелось. Но его розыску, как соучастника, это не мешало. Вокруг них выстраивались представления одни за другими, не находилось глаз и времени на то, чтобы посмотреть на все сразу. Помимо студентов, которым было жизненно необходимо получить финансирование для своих научных проектов, здесь промышляли куда более серьёзные личности, чьи товары и услуги были выгодны, и с тем же успехом — смертельны. Любили в Столице посплетничать и позлорадствовать, что именно здесь разводили Инквизиторов как морских свинок в клетках, чтобы потом по заведомо выгодной цене продать Властям. Таких разводил исключительных людей называли менторами, у которых не было ни глаз, ни ушей. Всё это, конечно, было неправдой. Не разводили Инквизиторов в стенах рынка, как свинюшек на убой. Разве что Аглая Лилич могла быть исключением. Но у неё теперь не спросишь, разделяли их несколько сотен километров. И всё же, как удобно устроились барыги рядом со студентиками, прикидываясь белыми и пушистыми. Продавали они всё, что неровно лежало. Всё, что когда-то потеряло хозяина и теперь лежало на стойке, ожидая, что кто-нибудь прикарманит за заоблачную цену. Здесь можно было высмотреть всё, что угодно. От старых бабушкиных панталон до начищенного до блеска револьвера. Револьвера… — Револьвер! — Что? Что такое? — Бурах отряхнулся на месте, снимая с себя обереги, предложенные какой-то очень доброй и настойчивой женщиной. Снял с шеи, с рук, со лба. Откуда здесь такое вообще взялось? Очень они похожи на птичьи черепушки и вороные перья. Роднит с тем, что у Бураха было на родине. Он оставил там свой амулет из алых веревочек, перевязанные судьбы. Смотря на амулет с заячьей лапкой, он вдруг понимает, насколько он голый. Совершенно обнажённый перед огромной Столицей, ничем не защищённый. Ну, и не впервой ему. Как-нибудь сам защитится. Его вырывают из раздумий, не дают разглядеть помещение, и амулет падает из его рук на землю. Он слышит злобное ворчание женщины, у которой над губой припухла родинка. Она опускается, чтобы поднять вещицу с земли, а Бураха уводят куда подальше. — Видишь? — Не вижу, — он действительно пытался выглядеть определенную вещицу среди десятков таких же вещиц. Ему тыкали пальцем, а он всё равно, что слепой. Уставший вздох коснулся его ушной раковины ласково, и уже тогда Бурах посмотрел на своего собеседника. — Данковский, ты чего юлишь? — Револьвер там мой! — его голос приглушенный, сдавленный. Он удивлен не меньше, чем сам Артемий. Вот, теперь он видит. На столе, у которого присел мужчина с повязкой на глазу, лежит несколько орудий. Временем потрёпанные, где-то слезла краска, где-то проглядывается ржавчина. А рядом с ними — медальки, с войны. За заслуги. Артемий знает эти медали, видел их на грудинах бравых солдат, которым он отрезал ноги и руки вместе с костями. От их вида у него что-то сжалось под желудком, очень горько ему на языке стало. — С чего ты решил, что это твой револьвер? Ты что, имя своё на нём выскреб? — Инициалы, да, — покивал Данковский, совсем не замечая за своими словами, как это звучало бредово. Почему он решил оставить на нём свои инициалы? За ним никогда нельзя было увидеть излишнюю привязанность к оружию. Он не был похож на того, кого это заботит. А теперь он стоит здесь и трясется, прижимает воротник к губам, чтобы никто точно не увидел, как он нервозно покусывает нижнюю губу. Артемий не видел Данковского целый год после событий в Городе-на-Горхоне… Быть может, что-то в Данковском изменилось. Надломилось. — Ну и как он тут оказался? Ты продал револьвер вот этому дядьке? Раз так, не могу судить… — Не припоминаю, — выдавил из себя Данковский, как признание в грехопадении. И Бураху бы узнать, от чего он не помнит, что случилось с оружием, которое он ещё и клеймил своими инициалами. Да вот Данковский уж руками как взмахнет, так и мысли вместе с ними улетают. — Это не важно! Важно то, что мне нужно заполучить его обратно. — Ну… — Что? — Кошель с собой ты прихватил, когда сбегал? Нет? По удрученному лицу Данковского с большим сожалением можно было понять, что Бурах был абсолютно прав в своих мрачных догадках. У них нет ничего, чем можно было раскошелиться. Банда «Дырявые карманы». Данковский начал нервозно притоптывать землю стопой, засунул руки в карманы, вздохнул так тяжело, что уж у Бураха в грудине тоже заболело. — А где твой «друг», а? Сколько переулков мы тут обошли, а его всё не видать, — Бурах огляделся, видя в толпе зевак несколько интересных профилей. Вот, дама с птичьей маской, а у сцены шнырял мужчина с красным носовым платком. Кто-то, больно упитанный, шагал не на ногах, а на тонких крабьих ножках, блестя от золотого покрытия. Но никого, кого стоило бы заприметить. Да и от чего бы? Бурах даже не знал, как выглядит этот самый «друг». И не знал, придёт ли он вообще. — Мы должны были встретиться в застенках «Таланта». Раньше это было кабаре, но теперь, как ты можешь заметить, благодаря усердию неравнодушных студентов и профессоров это место — теперь одним из центров зарождения великих идей. Но… — Но ты его не видишь. — Нет. — Прекрасно. До того, как явиться на рынок Мира, Данковский успел написать небольшое письмо на помятом листочке, что лежал в его саквояже небрежно. Они таились в тёмном переулке, что направлял их из Императорского сада в Изумрудный квартал. Солнце лишь немного заглядывало в их укромное местечко, и вытягивал Даниил бумагу к солнцу, как страждущий. Уже тогда они слышали шум толпы и скрип карет. Данковский тогда понял в страхе, что не было у него ни пера, ни ручки. Он уж упёрся спиной в каменную стену, расслабляя морщины у себя на лбу двумя пальцами. Всё равно ему это никак не помогало, морщины были глубокие. Тогда он вздохнул, сообщая, что не знает, как он будет писать письмо. Не заявится же он в канцелярскую лавочку, чтобы их там тут же и скрутили! Бурах выхватил бумагу у него из рук, от чего Даниилу оставалось только возмущённо охнуть. А уж потом свой возглас он подавит в зародыше, когда увидит, как без всяких колебаний Бурах присаживается на корточки и проводит пальцами по грязи. Чёрная была такая грязь, вязкая. Но на пальцах сохла быстро. И очень ладно ложилась на бумагу. — Диктуй. — Что, прости? — Диктуй, говорю! Тогда Бурах буквально голыми руками начал шкрябать на бумаге письмецо о том, что Данковский рискует своей жизнью, сообщая о встрече со своим давним другом «А.». Он будет ожидать его на рынке Мира, в застенках «Таланта», где они когда-то давным-давно впервые встретились и поняли, что разделяют много общего. Выглядел он жалко, прижав затылок к стене и свесив руки, когда произносил эти слова из глубин своей чёрной души:

«Я надеюсь, мой друг, что найду вас в добром здравии. Ибо за себя поручиться я не в силах. Я в отчаянии, и прошу о встрече на рынке Мора Мира, что в Изумрудном квартале. Встретимся сегодня в застенках «Таланта», где мы нашли друг друга много лет назад. Буду думать, что вы не побрезгуете мной и нашей встречей. Ваша помощь мне необходима.

~ Ваш Д.Д.»

Когда Данковский увидел письмо, которое Бурах написал большим чёрным пальцем, у него сердце ушло в пятки. Он прижал ладонь ко лбу и взъерошил свою аккуратную чёлку. Бурах поглядел на него, и фыркнул. Мол, чего мину строишь кислую? Как мог — так и написал! Не обессудь, столица. — Это что за слово? «Мор»? — «Мир». Это «Мир» — Ужасно, как курица лапой! — прошипел Данковский, складывая письмо аккуратно в кармашек на полосатых штанах. — Он это даже не прочтёт. Сразу сожжёт к чертовой матери. Они вышли из переулка, как только где-то неподалёку зазвенел церковный колокол. На улицу вывалился народ. — Думаешь, ты бы своим пальчиком лучше написал? — Уж поаккуратней твоего. Они окликнули почтальона, что бежал по улице, не разбирая дороги. Он явно спешил куда-то по очень срочному поручению. Как Данковский натянул воротник поближе к лицу, то помахал парнишке письмом. Он подбежал и сообщил, что очень спешит, мол, отдавайте письмо и не задерживайте, судари. А спешил он, как узнал Данковский, в сторону Изумрудного квартала, жилых секторов. Письмо тут же полетело в почтальонскую сумку. И тут у парниши под туфлями вдруг вылезли колесики. Полетел он на них в добрый путь. Моргнешь — и след его простыл. Письма ответного Данковский так и не получил. Хотя, казалось бы, куда друг его радушному было его отправлять? Не в квартиру, что теперь оцеплена и пронюхивается детективами. Работники они рядовые, сделают что угодно, лишь бы выйти на след. Но они там ничего не найдут. Ничего он за собой не оставил. Даже оружия. Ведь лежит оно сейчас перед ним. Самое ужасное, самое страшное — он не может двинуться. Не может просто так подойти и сказать, что нарисовался перед вами старый владелец и жаждет вернуть оружие обратно. Почему? Во первых: это нетактично. Во вторых: лицо его увидят и сдадут при первой же возможности. Да и было бы чем заплатить! Счастье их было в том, что не наткнулись до сих пор на офицеров. На вряд ли им снова так же повезет, как этой ночью. Пришлют отряд поумнее, который не станет тянуть кота за хвост. А от таких придётся защищаться. Только было нечем. Знакомое лицо висело на каждой стене, куда ни глянь. Как битые зеркала вокруг, из которых на него смотрит страшное лицо с бешеными глазами. Отвратительный, завистливый двойник. Даниил почесал подбородок кончиками пальцев, размазывая по нему уличную грязь. Вытянул шею и увидел, что даже на столе у торговца лежал розыскной плакат. Он, заскучав, мял его в своих грубых руках, пока его не заслонила фигура высокая, стройная. В лазурном капюшоне, накинутым на голову. — О, какой, — довольно буркнул Бурах, кивая. — Нам бы такими обзавестись. И туфли какие, ты погляди. Блестят. — Я не криминал, чтобы прятать своё лицо. — Посмотрим. Даниилу бы удивиться, что за разговором время летит быстрее света. Ведь только он обернулся — а загадочной личности в капюшоне и след простыл. Револьвера — тоже. Развернись туда, сюда — ничего. Словно его тут ранее и не было. Толпа стала только гуще. Один из студентов местного инженерского университета будет презентовать своё изобретение, которое должно пошатнуть представление Империи о науке. Не продохнуть, не сделать лишнего шага. Только проскальзывать надо меж широких плеч и пышных юбок, надеясь, что по пути не отдавил никому пальцы. Даниил двинулся в сторону, надеясь по волшебному щелчку пальца найти лазурный капюшон, что прячется за фасадом павлиньих перьев и треуголок. — Куда? А твой друг? — Артемий двинулся за ним вперёд, как привязанный. Он пытался что-то выразить, но только давился проклятиями, стоило неуклюже упереться благородному господину в спину. Тот был такой компании не рад, и отошёл в сторонку, дал бедному приблуде дорогу. — Друг подождёт, — Данковский охнул от того, насколько мягко на губах ощущается большое, павлинье перо. Отплевавшись и деликатно отпихнув даму в сторонку, он обернулся, стреляя в Бураха взглядом. Да так метко, что никакой револьвер бы не понадобился. — Ты сказал, у него туфли блестели? — Да. — Роскошные? С камнями? — Да… Наверно, — Бурах пожал плечами. — Не знаю. — Значит, он не был похож на бродягу. Оно и понятно. Только у такой персоны были деньги, чтобы выкупить мой револьвер. — Что же это такое? Я-то думал, что у каждой собаки в Столице лежит пистолет под подушкой. Ты, конечно, не собака, — Артемий усмехнулся. И показалось ему, что Данковский стиснул ладони в кулаки. — У вас пушки в дефиците? — Ах, ну да. Я забылся, — гадкая, гадкая ухмылка коснулась уставшего лица. Захотелось Артемию снести её одним крепким ударом кулака. — Война долго тянула свои когтистые лапы, и наконец на четвёртый год коснулась даже Столицы. Теперь оружие можно найти только в руках офицеров или только на таких рынках. За бешеную цену. — Помяни чёрта. Перед сценой, на которой выступали с проектами студенты, стояло двое офицеров. Оба друг на друга не похожи. У одного вместо ног — крабьи тонкие лапти, у другого глаз светит ярче ночного фонаря. Здесь темно и душно. Скоро начнут представлять изобретения. И чем больше людей, тем охотнее сливается сюда добропорядочная охрана, которая чуть что заподозрит кого-то и утащит подальше под вой толпы и аплодисменты писанных Императором законов. Тут, в гуще толпы, промелькнула лазурь. Даниил перестал видеть перед собой опасность в виде офицерских наручников. Потому что, когда в его руках будет оружие, им стоит побояться самим. Город-на-Горхоне научил его убивать, только за это стоит быть ему благодарным. Он никогда об этом не просил. Никогда не думал, что смотря на лицо доброй, милой матери в своих мозолистых руках, он будет вспоминать, как лицо, слегка бровями и желваками у кончиков рта похожее, будет корчиться в муках от пожирающей тело болезни. От того, как он всадил пулю ей в живот, ибо руки потянула слишком близко. Он не стрелок. Руки его, что как тогда, дрожат от холода стального, несмотря на перчатки. Ему всё ещё закладывает слух и темнит по краям. Но он не останется беззащитным. Никогда больше. Всегда интересно было, что испытывают воры, когда покушаются на чужую собственность. Он не опускался до воровства в Городе, даже если в ближайшем доме все жители передохли как мухи, а он корчился от голода за рабочим столом. Только родное обиталище могло сподвигнуть его на такой смелый шаг. Ему не должно быть стыдно. За этот револьвер он чуть не отдал концы. Тогда он попытался дать дёру, стыдливо поджать хвост. На следующий день его сожрала совесть с потрохами. На третий решил — и поделом. Он едва нашёл нужного ему человека в толпе, позабыв обо всём вокруг. Он не слышал начала представления, как торжественно заиграл уличный оркестр, как на сцену выкатили пушку невообразимых размеров, чуть ли не утыкаясь дулом в потолок. Он не понимал, насколько их поколение близко к научному прорыву, что скоро, не успеет он моргнуть и глазом, Гражданской войне придёт конец благодаря данному образцу. Лишь нажать на одну кнопку, завести двигатель и довести его до точки каления и возвести очи к небу. И наблюдать за тем, как огненный дождь падает на головы восставших. Во имя Империи, во имя Императора и в благодарность добродушных Властей. Это только образец, лишь игрушка в руках молодых учёных. Но судьбы сотни тысяч людей она решит по взмаху командорской руки. И никто не останется обиженным. Ветерок подул прохладный, развивая подолы платьев и пиджаков. Снежинка прилетела на выступление, крутится вокруг и наблюдает за ошарашенной толпой. Холод доброго оружия, что хозяина чуть что узнает, ласкает чёрную кожу, пронизывает её и заставляет вздрогнуть всем тело. Вот, что чувствуют воры. Предвкушение. Жажду. Отчаянный голод получить своё, даже если другие останутся с носом. Даже если чувствуешь, как к тебе поворачиваются и смотрят на тебя с большими глазами, полными глубокого шока и разочарования. Как от недопонимания задрожат аккуратные усы. Даниил эти глаза помнит. Он эти глаза знает. В них всегда плескался энтузиазм, мудрая зелень. Эти глаза смотрели на него добрее всех, когда остальной мир отворачивался от него. Эти глаза смотрели на него со страхом, когда злобный рок Властей навис над Танатикой. Он их не видел с того момента, как рванул на чёрный поезд, в сторону алой зари, где лежал Город-на-Горхоне, приветственно открывший зловонную пасть Станции. Он читал письма, написанные наотмашь, лишь бы быстрее добежать до почты, чтобы прочли их без всяких замедлений и вернулись поскорей. Сейчас Данковский держится отчаянно за револьвер в чужом кармане. Видит в чужих глазах слепую, острую тоску. И слышит, как где-то недалеко за его спиной гудит двигатель, шипит страшно пар… Снежинка пролетает между ними, как навязчивое воспоминание былых времён. Ветер поднимает её ввысь и усаживает на кончик машины смерти, как родитель садит шкодливого ребёнка на веселую карусель. — Даниил? Народ закричал, ударяя по ушам. С потолка посыпались клубки пыли, и весь «Талант» встал вверх ногами. В потолке прорезалась огромная трещина, оставленная метким выстрелом образца на сцене. Кусочки бетонного потолка начали трескаться, как деликатное стекло. На землю с минуты на минуту полетит первый, жирный кусок, для кого-то из широкой толпы — смертельный. Даниил выхватывает из кармана револьвер и делает пару шагов назад, не отдавая себе отчета в том, что люди огибают его и бегут прочь. Спотыкаются, падают. Жаждут поскорее уйти отсюда. Душераздирающий свист офицерского гудка заставляет обернуться назад. Тот, у которого вместо ног крабовые ножки, полез на стену, как приклеенный. Впивается, оставляет за собой вмятины и трещины, ползёт вверх, надеясь что-то сделать. Время сыпется сквозь пальцы и опережает его, давя под куском крыши тех, кто не успел. Их конечности раскинуты во все стороны, а из глазниц повылезали глаза. Страшные, длинные конечности из метана и меди вытягиваются, и держат то, что может остаться от знаменитого «Таланта». — Данковский! Даниил! — за криками и воем прорезался голос грубый и настойчивый. Чем быстрее шли секунды, чем больше пыли падало на вороную учёную голову, тем громче становился голос и глубокий кашель, тем тяжелее были его шаги. — Ойнон! Даниила схватили за плечо, выдёргивая из плена зелёных глаз. Данковский сморгнул пелену, неуверенно и даже с тенью сомнения посмотрел на то, как в решимости исказилось лицо степняка. Тот, не отпуская плеча, дёрнул его за собой в сторону, не считаясь с ним. Словно уводил скотину подальше от пустот в Степи, опасаясь за её жизнь. Даниил пошатнулся, споткнулся об собственные ноги и чуть было не свалился на спину. Его грубо схватили под локоть, не обращая внимания на его брыкания, попытки достучаться, объяснить… — Уходим отсюда! Быстрее! — Офицеры! Держите его! От голоса столько знакомого, столь родного, словно брата родного, душа стянулась в один узкий узелок. Такой, который никогда не распутается, что напоминает больную шишку, в которую тыкнешь пальцем — и станет очень, очень больно. Времени на то, чтобы протирать дыру в лазурном капюшоне взглядом, не осталось. Ибо по зову этого самого «капюшона» в их сторону, через пыль и смешанную толпу, устремился яркий взор человека благородного, отдающего долг стране. Холодно. Как холодно. Снег падает через трещины, мешается с грязью. Автомат смотрит Данковскому в лоб. Просвистела пуля, даром промахнувшись. Какой-то паникующий бродяга, схвативший всё своё добро, врубился в офицера и повалил его на землю. Разбил его блестящий, яркий глаз. Данковскому бы сейчас в пору пристрелить его на месте, лучше момента не найти. Но вот знал бы он, что пуля — не дура. И полетела она в экспонат, покрытый металлом, блестящий и великий. Рикошет, и раздаётся истошное эхо крика сверху. Пуля пробила клешню второго служащего, из неё пошёл горячий пар. Попала в цепной механизм. Треск, очень тихий. Говорящий о том, что скоро смерть свалится им на головы. Хватка у Бураха, право что, медвежья. Он впивается пальцами в змеиную кожу, не разбирая дороги. Он надеется найти выход из мракобесия, что разразилось перед его глазами. Перед ним падали мужчины и женщины, настолько же потерянные. Напуганные. Бурах отказывался принимать факт того, что ему тоже может быть страшно. Потому что даже падение потолка на голову — не так страшно, как недельный голод. Не так страшно, как выстрел орудия. Пока он не добрался до Даниила, то не сразу понял, что его на месте парализовало. Он не двигался, чувствовал, как гарь оседает у него плечах. Чуял холод дрожащими ноздрями. О, как тогда, годами ранее. На фронте это была мелодия, сопровождающая его утро, день и ночь. В Городе она прозвучала лишь раз — финальным аккордом. Снося с лица Земли порочный Многогранник, от которого было столько же бед, сколько и чудес. Он привык видеть ужасы войны, видеть их светила, наблюдать за трупами на земле и чуять запах крови из-под завалов. Перешагивать раскинутые в беспомощности ладони, давить сапогами пальцы, спотыкаться об сломанные ноги, рассматривать застывший страх на лицах. Но слышать удары пушек, как в первый раз — переворачивает внутренности наизнанку, напоминая ему, что он единственный здесь живой. И скоро покроет его смерть, закроет от внешнего мира, если он не поторопится. Если не уведет за собой то, ради чего он пришёл. Вырви себя из лап опасности с потрохами, и спутника своего чудного с собой — просто попробуй. Поглядим, что будет. Мало того, что скоро их придавит мощной силой гравитации. Внезапно, ожили офицерские отряды, активно прочесывающие окрестность. Нашептали им, что беда случилось близ «Таланта» и нужно урегулировать ситуацию. И как раз тут те, ради которых гнали лошадей с каретами, словно высочайший эскорт для дорогих господ! Двух зайцев одним выстрелом. А вторым выстрелом — загнать последнюю пулю в лоб Танатики, что в печёнках сидит у верховного рада даже после того, что от здания остались одни тлеющие угольки. Каких только уродцев не понабирают в отряды с императорской печатью. Но эти — просто детский лепет. Дубинки, электрические, что и раньше. На Бураха с Данковским замахиваются, и от близости аж волосы встали дыбом. «По лезвию ножа ходишь, Артемий» — говорили ему каждый раз в палате со ставкой командования, когда он рвался под пули, чтобы вытащить умирающего товарища из окопа. Он слушал командование покорно, не давая им понять, насколько их слова были ему безразличны. Он знал прекрасно, что у него было два пути: вытащить из окопа солдата, рискуя попасть под град пуль, либо вытащить оттуда холодный труп. Пули не прекращали летать ещё два дня подряд. Даже сейчас не прекращают. От шрама, похожего на удар молнией, его спас меткий выстрел. Офицер свалился на землю, и фуражка упала Бураху под ноги. Перед ним склонились, марая землю кровью. Артемий двинул запястьем, понимания, что Данковский уже давно не пребывал в его хватке. Он двумя руками держался за револьвер, словно тот весил тяжелее греха. Его руки дрожали, готовые выстрелить ещё раз. В его глазах ничего, кроме решимости выйти отсюда живым. От свободы их разделяет ещё один из служителей. Тяжелый на вид бугай, неподъемный. Его руки и ноги блестят от стали, а в глазах не осталось ничего человеческого. Из плоти осталась у него только голова, повезёт, если у него осталось чувство достоинства. И из ноздрей его торчат алые трубки. Ему бы всадить в голову пулю — и тот ляжет рядом со своим товарищем, украшая собой развалины рынка в образе жестокой композиции. Щелчок. Пуля не полетела. Данковский бьёт по карабину ладонью один раз, второй. Ничего, ничего не происходит. Пока к нему не делают два широких шага вперёд, пресечь которые Бурах оказался не в силах. За ним шёл шлейф из снежинок. За его широкой спиной рисовались навесы рыночных палаток, на которых осел тонкий снежный слой. Верзила протянул свою ручищу и схватил Данковского за алый платок на шее. Душит его, подняв с земли, заставил месить воздух стопами в попытке выпасть. Данковский не был полон страха, он оскалился, и на лице его пыль от разрухи придавала его образу шарма. За обезличенными глазами никто не понял, был ли Верзила очарован видом чистой ярости перед собой. Но значения это не имело, ибо кинули его обратно на землю. Револьвер с гулким звоном отлетел в сторону, под развалины. Придавили подол плаща, не давая встать на ноги. Даниил начал крутиться на земле, в попытке вылезти из змеиной шкуры, кусая свои губы до крови. Остановился он лишь тогда, когда острое лезвие, протянутое к его лицу, пощекотало кончик подбородка. Срезая невидимые волоски молодой щетины. Из руки стальной показалось лезвие, острое, такое, каким режут быков на мясо. Даниил сглотнул, впиваясь пальцами в землю, чувствуя, как грязь забивается под ногти, глубоко. Настолько, что не вычистишь. Верзил поднял могучую руку, замахнулся на него, собираясь снести учёную голову с худых плеч. Кровь полилась на землю, марая роскошные одежды Бакалавра. Да вот — не его то была кровь. Стыдно признаться, но Данковский зажмурился. Не его это вина, а глупого организма, примитивной реакции на смертельную опасность. И раскрыл он глаза тут же, да пошире, наблюдая за тем, как Бурах, лишь на пол шишечки мельче офицера, локтем его за шею к себе прижал. В его руке — порванные трубки. А из трубок, что торчали из ноздрей офицера — шли реки крови. Всё лицо Даниила Данковского — в свежей крови, со вкусом стали и горечи. Снег, молодой и режущий кожу падает на его щёки, тает в крови и оседает на чёрных ресницах. Бураха хватают за воротник старого свитера и тащат наружу, прочь из-под разрушающегося навеса «Таланта». Сквозь отчаянное ворчание едва можно было услышать, как беспощадно рвали могучей силой нежную голубую ткань. Она давно выцвела, а шерсть повылезала из стежков. Бураха кидают со всей силы, и тот бьётся всем телом о чей-то прилавок. Никто не знает, чей. Все давно сбежали, в панике оставив свои товары. Ящики попадали, из них на землю свалилась сладкая малина с клубникой. Раздавили её на глазах у Артемия грязным сапогом, сто лет не видавшего хорошей чистки. Он поднимает свой взгляд вверх, и капли крови капают ему на щеку перед тем, как по ней не прилетит размашистый удар стальным кулаком. У него даже не было шансов на то, чтобы дать сдачи. За первым ударом следовал второй, за вторым третий. А за третьим… И до похоронного недалеко. Он хочет подняться, держится из-за всех сил, терпя боль под рёбрами. Хватается кровавыми пальцами за деревянный прилавок, всаживая в мозолистую кожу занозы. Он привстаёт на дрожащих ногах, тянется к карману за перстом… Не отдавая себе отчёта в том, как сильно он закричал, что аж услышал самого себя несколько раз подряд. Это эхо, сочувствует ему. Сочувствует и болит за него, когда тяжесть чугунной стали пробивает его коленную чашечку. Боль, пронизывающая всё тело вместе с костью. Боль, от которой нет сил двигаться и чернота заполняет сознание. Дальше он не чувствует ничего, не стремится ни к чему. Он снова в объятиях доброй подруги, которую, как он думал, успел позабыть за год спокойствия. Он слышит выстрел, крик. Что-то тяжелое валится на него, рядом с ним. Но громче всего он слышит только свое хриплое дыхание. Как к нему быстро направляются, меся грязь под туфлями. — Бурах! Как ветер щекочет его волосы и шепчет на ухо зимние сказки. Перед ним стоит то, что можно назвать Даниилом Данковским, Бакалавром медицины. Его аж два — а всё равно ничтожно мелкий, уж без своего-то знаменитого плаща… Его принимают обратно в тёплую, знакомую темноту. В последние секунды, Артемий смеет надеется, что уж в этот раз он не окажется на старой сцене, и не услышит, как ему постучат приветственно костяшки… Только то, как на сцену глухо падает ещё одно тело. В темноте нет ничего, что может порадовать глаз или слух. Это материнская утроба, в которой не существует ни счастья, ни беды. Здесь тепло, здесь сытно. Нет забот и ненастий. Для одних это страшная судьба, с которой каждый столкнется по истечении своего срока. Для других — долгожданный конец, казалось бы, бесконечных мучений. Для третьих — препятствие. Каждое препятствие преодолимо, не нужно ломать комедию и доить драму для того, чтобы оказаться по ту сторону без потерь. И ведь, если посудить здраво, младенцы не помнят утробу лишь по собственному невежеству. В утробе полно звуков, которые как симфония окружают его до момента, пока организм матери не вытолкнет паразита на белый свет. В утробе слышно отчётливо собственное тяжелое дыхание. Слышно то, как бурлит желудочный сок. Приглушённые голоса за толстой мясной преградой. Таким образом младенец заранее подготавливается к тому, какая семья его ждёт. Хорошая, добрая семья. У него была хорошая семья. Хорошая мать… Добрая мать. Он помнит её тонкие, бледные пальцы до сих пор. Они приглаживали его неряшливую чёлку, поправляли бабочку на шее, вытирали слёзы одни ловким взмахом, словно её и не было. Мама, дорогая. Она всегда была с ним, приглядывала и поддерживала, одна из немногих его самых верных союзников по жизни. Покинула она его, оставив наедине с отцом. Где она сейчас? Куда она пропала? Сможет ли он вернуть её обратно? Такой, какой она была… Такой, какая есть. Той, что одевалась в фиалковые оттенки, той, что боялась каждой мышки в доме. Той, что улыбалась кривой улыбкой и любила Жизнь, как лучшую подругу, в следствии разойдясь с ней в один роковой день. Один белый, снежный день. Настолько белый, что свет солнца ослеплял через окна, хотелось закрыть все шторы, да свечи обходились дорого. Снегом замело дороги, падал он толстыми хлопьями на земли Столицы, радуя собой уличную детвору. Их смех заставляет открыть глаза навстречу ослепляющему свету. Быть может, он увидит ситуацию их глазами. Увидит, насколько всё прекрасно снаружи и страшно внутри. Он открывает свои очи, сквозь порхающие чёрные ресницы протискивается дневной свет. И с опозданием понимает, что это не его дом. Здесь всё не то. Словно его вырвали из сладкого сна и пихнули в то, что должно его напоминать. Фальшивку. Просто декорации. Нету фиолетовых занавесок, не пахнет рябиной, не играет скрипка с верхних этажей. Здесь, конечно, так же красиво. Высокие потолки, резные оконные рамы, старая мебель, которая успела повидать несколько столетий. Книжный шкаф, в котором поплывшим взглядом можно увидеть обложки о последних научных изысканиях, журналы и газеты, на которых гремели жирные заголовки. Одну он видит в первый раз, на ней показаны руины, а от второй газетки у него уже дёргается глаз. Сколько раз он видел её в руках людей на улицах у маленьких магазинчиков. Сколько раз он проходил мимо, подтягивая воротник змеиного плаща к лицу, чтобы не заметили и не догнали. Змеиный плащ, плащ родной. Он без плаща. Он лежит на алом диване, покрытый сверху тонким одеялом из овечьей шерсти, на нём только его красный жилет, платок на шее и любимые брюки в тонкую полосочку. Рядом с ним столик, и на нём остывает тарелка того, что можно назвать супом. Домашним, вкусным супом, сделанным с любовью к такому кропотливому делу, как готовка. Наверняка сказать невозможно, ведь он понятия не имеет, что здесь делает и откуда взялся. Последнее воспоминание отправляет его обратно к рынку. Где он прячет револьвер в карман брюк и бежит навстречу телу на земле, кричит фамилию, на которую тело не отзывается. После этого — чернота. Знать бы, что чувствовать сейчас положено. Замешательство иль разочарование. С небольшой щепоткой беспокойства. Беспокойство начало перерастать в тихую панику, образовывать бушующее недовольство. Он приподнялся на диване, упёрся локтями в мягкую обивку, шаря под подушкой в поисках револьвера, которым он уже успел положить двоих. На этом револьвере его инициалы. Сам для себя порешил, что от вины убийства ему не отмыться. А кто подлым на натуру будет, тот такой глупостью воспользуется, коль отыщет заветное оружие. — Сударь? Сударя зовет голос хриплый, жизнь повидавший. Перед ним стоит старуха, у которой уже кожа на глаза лезет, а от кончиков рта наоборот, отпадает. Такое ощущение, что она уже все своим существом к земле тянется. Она держала в руках поднос, серебряный поднос. Какая роскошь! А на нём тихонько звенел бутыль, рядом с ваткой на красивом маленьком блюдце. Она подвигает ногой сидушку, делает пару поспешных шажков в его сторону и садится перед ним, ставит поднос на столик рядом с остывающим супом. Он до сих пор не мог сказать, что это за суп такой. Ему кажется, если он глянет в тарелку, от густого запаха и иссушающего голода его вывернет наизнанку. Старушка посмотрит в суп вместо него, и поворчит, словно он был дитём малым: — Чего не трапезничаете? Ответа от него она не ждала, спросила лишь из уважения. Она быстро схватила его за подбородок и потянула голову, да так сильно, что аж диву даёшься! Вот эти старые, дряблые руки так сильно стискивают ему челюсть, что она сейчас треснет! Острая боль стреляет через всё тело, на секунду заставляя его тело распасться на кусочки. Собрав себя воедино лишь великой силой мысли, стало понятно, что йодом обрабатывали противную ушную рану. Пальцы впились в одеяло, а лицо неприятно скорчилось, как в комичной агрессивной гримасе. — Это вы Бакалавр Даниил Данковский? Скандальный учёный? Курьёзные вопросы вводили в слепую злость сильнее, чем в заблуждение. Такие вопросы задавали шарлатаны и люди, которые не знают, чего хотят от жизни. По памяти стоит припомнить, что такие люди обычно занимали два полушария жизни: либо высшие чины, либо низы общества. Был такой на его памяти, что кормился чужими исследованиями, как Маммон, присваивал их таланты себе, а после спускал на них собак, при том сам от этих же собак не сильно отличаясь по степени верности Властям. У него всегда была уверенная улыбка. И потные ладошки, которые он потирал, словно муха. Он ненавидел носить перчатки, даже когда его пальцы мёрзли на морозе или были покрыты чужой кровью. Эта бабуля выглядела, двигалась и звучала иначе. За ней не было лжи и подлости. Она грубо, но верно обрабатывала его уродливую рану и спрашивала лишь из любопытства. На вид она настолько стара, что вряд ли у неё даже найдутся подружки, с которыми она могла бы посплетничать по поводу того, как обхаживала самую скандальную личность Столицы… — Да, я. — А жмуришься и тужишься от йодика, как школяр сопливый. — Зачем вы так? — Развлекаюсь, — хохотнула она хрипло и прокашлялась. Синдром человека, курящего всю сознательную жизнь. Она отложила йод с ваткой на поднос и улыбнулась всеми зубами. Точнее, теми, которые у неё остались. — Теперь надо доложить коменданту, какие пытки к тебе применять. Одного-двух порезов хватит, чтоб ты слезами залился, — она шепелявила так сильно, что Данковский бессознательно вытер кончиком пальца попавшую на щеку слюну. — А зубов хватит? Придётся изрядно постараться, чтобы они ваш лепет разумели даже спустя третьего повтора. — Ах ты скотина! — и, как положено человеку её видов, залилась заразительным смехом. Таким, от которого хочется улыбаться. И Даниил улыбнулся. Криво, но всё же улыбнулся. Старуха встала, беря в руки серебряный поднос. Маленькими шажками она пошла прочь из комнаты. — Ешьте суп, сударь. Не волнуйтесь, я его не отравила. — Благодарю на том… — Я не шучу. Ешьте быстрее, — в напористости этой женщине не занимать. — Вас ждут, когда вы наконец уже встанете. Право слово, отлёживаетесь так, как-будто вам ноги отдавило, а не головкой ушиблись… — Почему тогда я должен этот суп вообще есть? Почему бы мне не встать и просто не пойти к тому, кто меня там за дверью ждёт? — Потому что о вас беспокоятся. Очень сильно беспокоятся. Даниил моргнул пару раз, пытаясь себе припомнить, кто же так сильно мог за его шкуру волноваться, что аж кухарку пригнал суп ему варить и старую рану обрабатывать. Он осмотрел свою комнату ещё один беглый раз. Теперь книжная полка казалась куда знакомее, а шторы противоположного фиолетовому оттенка не так сильно отторгали… — Благодарю. — Поспешите. Вам придётся отвечать на множество вопросов. Займёт целый день, а то и ночь. С этими словами, старушка закрыла за собой дверь. Данковский привстал с дивана, опустил ноги на пол. Перед ними были шерстяные тапочки. На широком столе, где лежали недочитанные книги, где лежали журналы и газеты, рядом друг с другом валялись последние выпуски, вышедшие один за другим. Пик новостей этого года — наука. Последние десять свежих выпусков, которые вышли в последнем месяце были исключительно о Данииле Данковском. О его падении, преступлениях и просто неудачах. Он берёт самый свежий выпуск, пахнущий так, словно только выпустили из печати. Он все ещё мог почуять чарующий запах печатных чернил. Название у него было красивое и шокирующее:

~01.12.19**~

~ Падение «Таланта» ~

Это была уютная квартирка, в которой смешались поколения жильцов в одну большую картину. По сравнению с той, в которой последнее время жил он сам — это были хоромы, сравнимые с музеем. Некоторые элементы «музея» не связывались друг с другом никаким разумным образом. У человека, мыслящего стандартным образом, ни за что бы в одной комнате рядом друг с другом не стоял шкаф с фарфором с недописанным шедевром и куча ржавых запчастей, которые, судя по всему, были частью неудачного эксперимента. На них стыла копоть и на соплях держались винтики. Хозяин этого дома был энтузиастом, который шёл навстречу вызовам и новым горизонтам. Здесь длинные коридоры, широкие и высокие окна, что напоминали церковные витражи. Они были зелёные, оттенки изумрудного, лазурного. На них были изображены сюжеты далёкой древности: Вавилонская башня, Огненная геенна, Змей на яблочном дереве. На кончике своего чёрного хвоста он держит яблоко, а глаза его горят — единственные элементы витража, что искрятся алым. Данковский стоял посреди коридора, марая чистый ковёр своими старым, потёртыми туфлями. В руке своей он сжимает бедную газету до скрипа. Яблоко сбрасывало на Данковского свою тень, покрывая его с головой. Пустой взгляд рептилии, голодной до крови, давил на него. Глаза Данковского смотрели в ответ, налитые той самой кровью. В одной из многочисленных комнат играла старая музыка, которую сейчас не играют. Старый граммофон, который пел сладкие песни, что слышал Даниил давным-давно. Ещё тогда, как поступил на первый курс медицинского училища. Это была небольшая вечеринка среди золотой молодёжи школы. Тогда Даниил возлагал большие надежды на связи и людей, особенно на самого себя. Он помнит, как снег искрился в свете уличных фонарей, когда он добирался до назначенного кафе. Подпольное кабаре на рынке Мира, в месте, где каждый день крутились исследователи и студенты — «Талант». Он помнит шампанское, маленькие канапе, смех и споры. Бабочки и галстуки, начищенные до блеска носочки туфель. Девушки в пышных перьях, неземных костюмах и блестящими корсетами завораживали, цепляли к себе десятки взглядов юношей, готовых раскошелиться на представление. Тогда Даниил засмотрелся на красоту танца, в котором бокал вина танцовщица держала меж своих бёдер вверх ногами, стоя на руках. Она перекатывалась по сцене с грацией кошки, не проронив ни капли священного напитка. Рядом с ним стоял юноша, которому в жизни с ростом повезло куда сильнее, как и с растительностью на лице. Он улыбался, и усы его чёрные улыбались вместе с ним. Танцовщица продолжала удивлять толпу и дальше, но двое верных зрителей под шумок отошли от сцены, оставив красотку без своего внимания. Они сидели за столиком, слушая, как пианино играло в такт с трубами и контрабасом. Живой концерт, музыка, что вливалась в уши, как нектар, радуя нежный и искушенный слух золотой молодёжи. — Даниил Данковский, — протянул ладонь в чёрной перчатке молодой, перспективный студент. В его глазах играла жизнь и азарт. Ему пожали руку пальцы, облачённые в белую, шёлковую перчатку. — Алексей Морозов*, — они пожали друг другу руки, а затем отметили такое приятное знакомство звоном бокалов. Шампанское приятно обожгло стенки горла. — Морозов… Неужели из знаменитой династии Морозовых, на которых молится каждый первый медик, от сопливого студента до закостенелого профессора? — Из этой самой династии, — покивал Алексей с добродушной улыбкой. — Да я и сам, будем честны, не последний человек в медицине. Путешествую по стране в поисках человека, который вдохновит меня на великие вложения. Слышали про первый онкологический центр в Столице? — спросил Алексей, прижав локти к столику и перейдя на шёпот. Он пододвинулся ближе, шею длинную вытянул. Данковский последовал его примеру, и покивал ему в ответ. — Результат пожертвований моей семьи. Они были вдохновлены великими умами, которые были готовы спасать жизни несмотря на трудности. — Я тоже спасаю жизни, — они говорили чуть ли не нос к носу, и не чувствовали и капли стыда и смущения. — Что мне нужно сделать, чтобы вдохновить вас, сударь? Алексей засмеялся. У него сиплый смех, который он давит глубоко в глотке. Он откинулся назад на спинку алого кресла, поправляя помявшийся фрак. — Я очень люблю жизнь, Даниил Данковский. Путешествуя, собирая изысканные изделия по пути, я влюбился в неё так, как не влюблялся ни в одну женщину. Я должен видеть такую же страсть в человеке, чьим покровителем и коллегой я собираюсь стать, — произнёс снисходительно Алексей, наблюдая за тем, как многозначительно у Данковского приподнимаются толстые брови и вытягивается лицо. Он стучит пальцами по столу, но глаз с Алексея не сводит. В них горят алые метеориты. — Я не люблю жизнь, Алексей. Нам, медикам, любить жизнь опасно. Потом с постели одним прекрасным утром встать не захочешь, — он отвел взгляд на толпу студентов, хлопающих и кидающих монеты танцовщицам с павлиньими хвостами. Наблюдал за тем, как ловко трубач играет на своём инструменте, как дрожит при каждом ударе по клавишам старое пианино. — Да вас ревновать заставлять мне без всякой надобности… Но вот смерть — её я уважаю. Танцовщицы, с чьих тел падают капли пота, крутятся на маленьких деревянных качелях, выгибают талии, закидывают роскошные ноги вверх и улыбаются всем на радость. — Вы уважаете смерть? Как соперника? — Как старую подругу, с которой человечеству давно пора свести свои счёты. — Вы очень интересная личность, Даниил Данковский. У вас большие планы. — А амбиции — о них и говорить нечего, верно? Саксофон заливается в своём смехе, барабаны бьют по ушам, труба закручивается спираль на пьяных нервах. Финальный аккорд. Алексей смеется, зажигая сигару. Он выдыхает дым Данковскому прямо в лицо, от чего он в напускном отвращении морщит нос и щурит прекрасные глаза. Смех рассеялся с заевшей старой пластинкой, превращаясь в отвратительную какофонию. Данковский поморщился, прикрывая один глаз и дёргая плечом. Он обнаружил себя посреди комнаты, в которой раньше был много раз. Все фарфоровые фигуры наравне с иконами внезапно обрели смысл, а беспокойство, которым старая служанка подгоняла его встретиться с хозяином дома, оказалось вполне себе оправданным. За окном, с котором свисали прозрачные, чистые, как попка ангела занавески, развивались на ветру. Дверь, которая открывала выход на балкон, поднимала занавески вверх и вниз, как бы приглашая гостя пройти. Он ничего не потеряет, если внимательно прислушается к внутренним сомнениям и сделает пару шагов вперёд, отодвигая занавески в сторону. Он всё так же сжимал газету в своей руке, словно если бы он её выронил, то потерял себя в этом месте, полным воспоминаний, которые он предпочёл отмести в пыльный, тёмный угол. Чтобы не было так больно. На улице холодно. Конечно, ведь пургой замело всю Столицу. Словно зима раскачалась и теперь даёт людям свои дары — мягкий покров снежного одеяла на каждом из домов, на каждой из поверхностей. Она покроет всех, согреет так, что окоченеют ноги и руки. Сделает всё красивым и спокойным. За искрами в снегу не заметишь, как под ним спряталось тело бездомного кота, переставшего дышать целую минуту назад. На балконе тоже осел слой снега. И на нём, упираясь локтями в перила, одетый в тёплую шубу из норок стоит мужчина, покуривая сигару. Этот запах он узнает из тысячи. Именно их он в первый раз раскурил в «Таланте» перед его лицом. Древесный орех. С примесью горечи на языке. Несмотря на холод, Данковский проходит вперёд и встаёт рядом с мужчиной, который смотрит вдаль. Данковский следует его примеру. Отсюда, с высот Изумрудного квартала прекрасно видно то, как здание Властей возвышается над Императорским дворцом. Оно тоньше, но выше. Императорский дворец шире, но притиснут к земле волей Властей. Никто, кто был в этих зданиях, не выходил оттуда прежним. Он смотрит вниз и видит людей, что прогуливаются по снежным улицам Изумрудного квартала. Мужчины, женщины, дети, их маленькие, миниатюрные собачки. Сверху всё кажется куда проще. Кажется, что отсюда, стоит тебе только постараться, весь мир будет у тебя на ладони. Что ты — что-то большее. Но тут дыхание твое застилает тебя от взора на огромную Столицу — тёплый пар ласкает покрасневшие щёки и показывает, кто ты на самом деле. — Красиво, не так ли? Его голос звучит больно прокуренным. Не таким пылким, как в последний раз. Но такой же горький, как в последний раз. Данковский глядит на него и теперь замечает, что его бородка и усы утратили былую утонченность. Он не зарос, нет. Но пара неаккуратных волосинок выбиваются из аккуратного ряда, и их владельцу на это абсолютно всё равно. Шуба укрывает его фигуру, как и плащ с капюшоном до этого. Ему бы хотелось взглянуть на то, как добрый друг изменился за это непродолжительное время. Их разделил целый год. Тяжелый, долгий год. И чувство такое, что между ними несколько десятков лет разлуки. — Очень. Иначе Данковский ответить был не в силах. Не скажешь же просто так в лицо человеку, что тебе холодно? Не маленький ты мальчик, Данковский. Учись терпеть. На его счастье, его слабую дрожь замечают. Сигара ныне сжата не меж губ, а крепких пальцев. Хозяин квартиры приоткрывает дверь: — Жанетта! Не успел Данковский опомниться, так он засмотрелся на зимнюю Столицу, и тут уже его сверху покрывает тёплый-претёплый темно-серый плащ, с чёрным мехом на воротнике и рукавах. По ощущениям, это должна была быть лиса. Старый друг вновь стоит рядом с ним и продолжает курить сигару. Дым её растворялся в падающем снеге, теряясь и пропадая из виду. Данковский застёгивает пуговицы на плаще, отмечая, насколько он согревает его прозябшее тело. Со своей задачей справлялся он оперативно. — Благодарю. — Не надо этого. — Чего «этого»? — Даниил, если ты своим возвращением хотел из меня последние жилы вытянуть, у тебя это выходит прекрасно, — он тушит сигару об снег на перилах. Затем, выбрасывает окурок. Маленькая точка, слабый огонёк, полетела вниз. — Я очень надеюсь, что я ошибаюсь. — Ты ошибаешься, — кивнул Даниил, хмурясь. — Хорошо, если так. Не затянулся разговор. Данковскому уже хочется уйти отсюда и больше никогда не возвращаться. Даниил качает головой, делая глубокий вздох. Пар согревает его окоченевшее лицо, разглаживает напряжённые нервы. — Я так понимаю, письмо ты получил. — И прочёл, — покивал друг со своими невообразимо грустными глазами. — Даже несколько раз. — Я польщён. — Даниил, я же сказал, без этого. — Что не так, Морозов? — Всё не так, — он повернулся к Данковскому настолько резко, что снег с перил свалился вниз. Сделал один шаг вперед и выставил руки перед ним в жесте отчаянном. Желал сделать то, что делал много раз. Но теперь чувствует, что перед ним невидимая преграда, которую он не знает, как преодолеть. — Ты ушёл, не сказав ни слова. Не отвечал на мои письма. А когда вернулся, не желал меня видеть. Почему, Даниил? Что с тобой сделал этот проклятый Город? Что вбил тебе в голову? Разве годы совместной работы и крепкой дружбы для тебя — пустой звук? — Не твоя печаль, Морозов, — он хотел звучать грубо. Он хотел, чтобы Морозова от него тошнило. Но слабость прокралась в его голосе, подло и мерзко заставив его сглотнуть тяжелую слюну. — Ты бы не был мне рад. Ведь если вспомнить, не ты ли позвал офицеров на мою голову в «Таланте»? — Не на тебя, а на дворнягу, что схватила тебя, как мешок картошки! — и сам, не отдавая себе отчета, впился пальцами ему в плечи, слегка потрясывая. Данковский глаза расширил в чистом удивлении. Морозов на месте встал как вкопанный, но рук не убрал. Теплее плаща из лиса были только крепкие объятия. Данковский убедился в этом на собственной шкуре. Он не помнит, когда последний раз испытывал объятия. Его обняли за плечи, а Данковский своим руками места не находил. Поднял их, и вместо того, чтобы обнять друга, щупал воздух. Он вздохнул, и шёрстка на шубе Морозова запорхала. Он попытался, насколько хватит сил, положил руки Морозову на плечи. Отмечая, что даже под слоем чёрных перчаток у него дрожат пальцы. — Я ведь стащил у тебя револьвер. — Это твой револьвер, Даня. — Как ты это понял? — Даниил усмехнулся. И услышал смешок, от которого на душе стало немножко легче. — По инициалам. Хотя, я сначала было подумал, что это просто забавная случайность… Я хотел отдать его тебе, когда мы собирались увидеться. Как один из подарков. — Вершина щедрости, дарить мне же мою собственность. — Ну я же не знал! Они тихо засмеялись, и тогда Морозов поднял голову от его плеча. Он похлопал Данковского по спине, разворачивая. Приглашал в свой дом. — Пойдём. Твой револьвер я убрал в укромное место, чтобы по пробуждению ты не застрелил Жанетту. И согреемся заодно. — Алексей! — охнул Данковский с напускным оскорблением. Ибо знал, что тот был прав в своих подозрениях как минимум на половину. — За кого ты меня принимаешь? — За человека, который умеет обращаться с оружием, — Алексей улыбался. Это был хороший знак. В Церкви неподалёку, чьи золотые купола были сокрыты снегом, прозвенели колокола. Помятая газета с исковерканным лицом столичного светила полетела вниз с балкона воздушно, исчезая в нагрянувшем тумане. Смотреть на снегопад, пока ты попиваешь травянистый чай, куда приятнее. Уж сильнее, чем стоять и мёрзнуть на балконе, ловя на язык снежинки. Они сидели за столиком, и играла на магнитофоне мелодия нежная, ласкающая слух. Они сидели друг перед другом, Алексей теперь предстал перед ним во всей красе, без шуб и плащей. За этот год он успел набрать в весе. Живот растягивал элегантный фрак. Но Даниил решил на это не указывать. Сам явно не выглядел ничем лучше. Честно, он мог Алексею только позавидовать. Вкус пресной каши из чего попало иногда оседает у него на языке в случайные моменты жизни. Очень неприятно. — Как тебе чай, Даниил? — Очень… специфичный вкус, — он поставил фарфоровую чашку обратно на тарелочку, перекидывая ногу на ногу. Расслабляясь в роскошном кресле. — Я знал, что ты не ценитель. Но кофе в моём доме — большая редкость. — Уж я то знаю, — посмеялся Данковский, любуясь коллекцией икон. Все они разные. Разные художники. Разные краски. Разные святые. А объединены одной великой идеей. — Всё-таки хочется спросить, Алексей… Как прошёл этот год для тебя? Я надеюсь, что ты не тонул в горе и утрате по мне. — Высокого ты о себе мнения, Данковский! — посмеялся Морозов. — Я всегда любил в тебе, как бы это странно не звучало, твоё же самолюбие. И раз уж ты его сейчас проявляешь, значит, не всё потеряно, — он покачал головой, смотря на волшебный снегопад. — Хотя, удивительно, что не слышал новостей обо мне. Они были довольно громогласны. После нашего… общего проекта я основал детскую больницу имени своей династии. Сейчас она пользуется большим спросом. — Танатика прогорела, факт. Но и отошёл ты довольно быстро. — Нечего посыпать голову пеплом, даже если это было наше общее детище. От Танатики у меня ничего не осталось. Так я раньше думал. Пока не получил твоё письмо, — он посмотрел на Даниила, и ему показалось, что в его зелёных глазах плескались невыраженные, глубокие эмоции, которым нет названия. — Сначала я даже не поверил. Я… Я думал, что на меня снова кто-то вышел, попытался меня выманить. — Интересно, как это не случилось до сих пор. — Только имя Морозовых спасает меня от плахи. — Хоть так, — Данковский вздохнул тяжело, кивая самому себе. Он почувствовал, что даже тепло свечей и присутствие давнего друга теперь не успокаивает его потрёпанную душу. И вдруг присутствие Алексея становится еще более очевидным. Он подвигает свой стул ближе и упирается локтями в колени, вглядываясь в обреченное лицо Данковского. — Даня, — сказал он тихо, нежно. — Я читал газеты. Я видел розыскные плакаты с твоим именем и лицом. — Ты очень рискуешь, Алексей, держа меня у себя под крышей. Сам-то у Властей не на последнем счету. — Знаю. А ещё я знаю, что ты не преступник. — Нет? — Нет, — он тянет руку в белой перчатке. Поглаживает ствол револьвера, чувствуя холод на кончиках пальцев — И никогда им не был. Ты мой самый близкий человек, Даниил Данковский. Ты не изменился с тех самых пор, как мы встретились в «Таланте». В тебе есть всё то же стремление к разгадке, к победе. И я готов тебе помочь, даже если мне потребуется рискнуть своим статусом и именем моей семьи. — Не уподобляйся мне, Алексей. — Я слов на ветер не бросаю. Вот так. Данковский вздохнул. Он потер внезапно вспотевший лоб, разгладил морщины меж бровей. Он встал, прошёлся бесшумно по тёплому ковру, раз за разом разглядывая пейзаж снежной Столицы. В надежде, что хоть что-то изменится. — Верю. Я так понимаю, ты вытащил из передряги только мою тушу? — Что ты имеешь в виду? — Со мной был ещё один человек. Который, как ты выразился, схватил меня как мешок картошки. — Он для тебя что-то значит? — Нет, — он покачал головой с лёгкой улыбкой. Его отражение в зимнем рисунке улыбалось ему в ответ. — Но он попал в большую беду, и прицепился за мной как телок. — В этом твоя проблема. Ты всегда был слишком совестливый. Готов помочь каждой дворняге. А потом проблем не оберешься. — Что поделаешь. Ну так что? Ты что-нибудь знаешь? Даниил развернулся и увидел, как пристально Алексей смотрел на него, прищурившись. Он взял фарфоровую чашечку обратно в руки. Он начал помешивать чай маленькой серебряной ложкой. Чай давно остыл. — Его забрали офицеры. В Императорскую темницу.