Басовый ключ

      – Надеюсь, мы друг друга поняли, – сказала тётка Егора, а по совместительству – его опекун.        Я онемела от её наглости и жадности. Нет, она была не против усыновления Егора совершенно незнакомым ей человеком. И её ничуть не смущало, что ещё пару месяцев назад об этом человеке слыхом не слыхала и видом не видела. Её это даже не интересовало, совсем никак.        А вот записанная на Егора комната в коммуналке, в которой она сама когда-то проживала, интересовала очень. После гибели его родителей, она, разумеется, сразу переехала в их квартиру, чтобы заниматься племянником.        Как так получилось, что прописка у мальчика в паспорте оказалась не по адресу жительства его родителей, а в той самой коммуналке, уточнять уже было бесполезно. Квартира уже была записана на неё. Теперь она хотела и комнату.        Иван смотрел на неё с брезгливым интересом, как на ядовитое насекомое. Хотя с виду она казалась более, чем милой: в светло-сером платье, с собранными в узел на затылке едва седоватыми волосами, в изящно-овальных очках в тонкой оправе, очень подходящих к её слегка вытянутому лицу... Он, видимо, долго боролся с собой, но всё- таки решил уточнить:       – Он вам так надоел?        Женщина, не моргнув глазом, заявила:       – Егор очень хороший мальчик. Послушный, спокойный, добрый. Умница.       Сложила на стол руки, одну поверх другой, с безупречным маникюром и скромным тонким колечком без камушка. И уверенно добавила:       – У меня с ним никогда не возникало никаких затруднений.       Иван почему-то обвёл глазами кухню, где мы собрались для решения щекотливых вопросов, и недовольно наморщил лоб. По мне, так ничего особенного, кухня как кухня: газовая плита, раковина, холодильник. И небольшой круглый столик с двумя венскими стульями... Третий, в точности такой же, пришлось принести из прихожей.       На окошке за тюлем между занавесочек торчали из горшков щучий хвост, он же – тёщин язык, и традесканция, а рядом с антресолью над дверным проёмом в кашпо пристроился декабрист. И занавески, и стены, и даже полочка на стене – всё было весёленького салатного цвета.       И вдруг я сообразила, что меня царапнуло, не обнаружив ни шкафчиков, ни кухонного стола. И присмотрелась к Егоркиной тётке повнимательнее. Что-то в ней было не так: вроде бы интеллигентная, приветливая женщина с прямым спокойным взглядом, явно неглупая и не злая, но какая-то ненастоящая. Чего-то в ней не хватало, для полноты образа заботливой тёти и скромной школьной училки или участкового врача. Чего-то очень существенного.       – Интересно, – проговорила я нейтральным тоном, – а где вы готовите?       Она глянула на меня поверх очков, как смотрят на ребёнка, наивно задающего при взрослых неприличный вопрос. И всё-таки ответила, нимало не смутившись:       – Теперь, когда я осталась одна, мне не для кого готовить. Завтракаю и обедаю я на работе, а на ужин беру готовые блюда, чтобы только разогреть.       Иван усмехнулся, выслушав столь подробный отчёт по совершенно незначительному поводу, и кивнул:       – Да, действительно, зачем лишний раз напрягаться... Тем более, если не для кого.       Тётка Егора вскинула на него глаза и сухо проговорила:       – Разумеется, пока мальчик жил здесь, у него было полноценное трёхразовое питание.       – А так же отдельное помещение и достаточное количество развлечений, – в тон ей подхватила я, чуть ли не копируя её манеру говорить. Бедный Егорушка! Жить у такой Снежной королевы, для которой окружающие люди почти ничем не отличаются от зверушек в клетке (покормить, напоить, погулять, поменять подстилку – а чего ещё надо?), наверное, было совсем не сахар...       – Конечно, да! – ответила эта изумительная женщина. Она уловила, что я иронизирую, но совершенно искренне не понимала, над чем. Возможно, у неё просто отсутствовала та часть мозга, которая отвечает за чувства и ощущает настроение другого человека... Мне даже стало её немного жаль. Но гораздо больше было жалко мальчишку, оставщегося в одночасье сиротой и попавшего в руки этой совершенно бездушной куклы.       – Мы нисколько не сомневаемся, что у Егора было всё, что необходимо, – подал голос Иван. Он смотрел на меня с лёгким прищуром, словно пытался решить любопытную задачку с подвохом... Однако полное отсутствие насмешки в его голосе делало его ироничную фразу чуть ли не приговором.       – Я не требовала от него, чтобы он пошёл после девятого класса в училище, – почти что возразила тётка Егора. – Он сам так решил. Сказал, что не хочет сидеть у меня на шее, а будет строить свою жизнь сам.        Иван согласно кивнул:       – Да, он такой.        Он помолчал и спросил с неожиданным чувством, вглядываясь в её лицо:       – Неужели вам всё равно?        – Ну что вы, – сказала эта чудная женщина. – Я просто выполнила свой долг перед покойной сестрой. И теперь, наверное, могу рассчитывать на некоторую компенсацию.        Иван усмехнулся и сжал мою ладонь:       – Мы с женой готовы прописать мальчика у себя. Если вы подпишете отказ от опекунства.        – Согласна, – тут же отозвалась она. И тут же поднялась, давая понять, что разговор окончен. Мы неохотно последовали за ней на выход из кухни, и только в коридоре, заметив стоящий в распорку между стенами потёртый турник, я поинтересовалась:       – Могу я зайти в его комнату? – запинаясь, спросила я. Нет, Егор не просил меня этого делать. Мне самой хотелось посмотреть, как он жил.        В первый раз в глазах у этой женщины промелькнуло неодобрительное выражение.        – Да, конечно.        Она открыла дверь справа от ниши в стене и пригласила:       – Входите.       Я перешагнула через порог и оказалась в маленькой комнатушке, вроде той, в которой мальчишка жил теперь у Ивана. Иван помедлил, посмотрел под ноги и шагнул за мной. Я знала, что сейчас творится у него внутри. Он точно так же, как и я, подумал, что Егорка делал это множество раз.       Внутри комната была оклеена зелёными обоями с выцветшим рисунком, на которых темнел большой прямоугольник посередине и пара квадратов по бокам. Я заметила свернутую рулоном карту мира, засунутую на шкаф, прикинула размер – да, скорее всего, именно она здесь и висела. Небольшой диванчик справа, шифоньер слева. Облупившиеся гантели и полусдувшийся футбольный мяч на полу. У окна обычный четвероногий коричневый стол, застеленный ватманом на кнопках. Стул с вытертой до основы тканью на сиденье посередине. Полка с растрёпанным ворохом книжек в углу на стене. Лампа в молочно-белом плафоне с дохлыми мошками под потолком. На окошке за занавеской спрятался маленький забытый пыльный глобус.       Боковая стенка шифоньера была сверху донизу обклеена наклейками. Я со странным чувством провела рукой по ним, представляя себе, как маленький Егорка сует в рот жвачку и наклеивает очередного героя или дракончика. Иван поймал мою ладонь и отвёл в сторону. Я смутилась, словно заглянула туда, куда не следовало бы. В чужое детство.       Иван достал карандашик из пластикового стаканчика на столе, покрутил его в руках и положил обратно. Потом открыл коробку с шахматами, провёл по ним рукой. Поднял глаза на полку с книжками.       – Я бы хотел кое-что забрать. Если вы не возражаете.       Женщина очень удивилась:       – Вы думаете, ему это ещё понадобится?       Иван упрямо повторил:       – Я бы хотел забрать вещи Егора. Вам же они ни к чему?       Женщина поджала губы:       – Сейчас поищу пустую коробку.       Только она вышла, Иван начал ногтями отдирать ватман со стола. Я смотрела на него в немом изумлении: что он делает? Отогнув край листа, Иван пошарил под ним ладонью и вытащил квадратный прямоугольник пожелтевшей фотографии. Мужчина и женщина стояли на берегу моря, а между ними на камешке, раскинув руки, показывал «ласточку» мальчик лет семи.       Мужчина был низеньким, коренастым, со слегка наметившимся брюшком. Он смотрел на нас весело и чуть насмешливо, словно спрашивал: а вы кто такие, знать вас не знаю! Женщина стояла, приложив ко лбу ладонь, как будто закрываясь от солнца, и слегка щурилась. А мальчика я сразу узнала: несмотря ни на что, Егорка так и остался тем же любопытным и пугливым лисёнком, каким и был в свои семь лет.       – Вот она где была, – удивлённо проговорила женщина, поставив пустую коробку на диванчик. И пояснила:       – Я выкинула все фотографии через пару месяцев после того, как всё это случилось. Егор каждый день садился их пересматривать, а потом плакал всю ночь. Ни гулять не ходил, ни к друзьям, только в школу и обратно. Мне пришлось это сделать.       Иван кивнул и протянул ей фото. Она осторожно взяла его, поднесла к глазам, слегка сощурившись (я просто обмерла, на секунду разглядев в ней поразительное сходство с женщиной на фотографии) и отдала обратно.       – Наверное, Егор сразу утащил этот снимок и потом всё время прятал от меня...       Мы с Иваном посмотрели на неё, но промолчали.       – Зачем? – непонимающе сказала она.       – Боялся, что вы и его выкинете, – предположила я.       Она посмотрела на меня с вызовом.       – Я растила Егора десять лет. Покупала ему игрушки, одежду, книги. Мазала ему коленки зелёнкой и сидела с ним, когда он болел. Делала с ним уроки и наряжала ёлку. Ходила с ним в кино и в библиотеку…  Я не могла заменить ему мать. Но никто не скажет, что я не вырастила его хорошим человеком!       «Вы ещё счет нам за это выставите!» – подумала я, и услышала голос Ивана:       – Спасибо.       – За что? – не поняла женщина.       – За всё, что вы для него сделали, – просто ответил Иван.       Он встал и начал складывать в коробку книжки с полки, шахматы, глобус и стаканчик с карандашами. Подумал – и снял со шкафа рулон с картой. Я кивнула на гантели с мячиком, но он отрицательно покачал головой. И глухо спросил:       – Вы так не любите детей?       Женщина слегка замешкалась, опустив глаза, но честно ответила:       – Нет. Терпеть их не могу.       – А своих у вас нет, – полувопросительно утвердил Иван.       Женщина усмехнулась его бестактности, но твёрдо заявила:       – Своих я не думала никогда заводить.       Иван помолчал и полюбопытствовал:       – А кем вы работаете, если не секрет?       – Учителем в средней школе.       Иван кивнул.       – Я так и думал. Почему?       Женщина насупилась и призналась:       – Было проще поступить в педагогический, чем в медицинский.       Тогда Иван взял коробку на руки и сказал:       – Спасибо, это всё.