счастливая сладкая жизнь

Последующие дни и недели, стремительно летевшие одна за другой, Ханбин пребывал в состоянии не особенно понятном и ему самому. Точнее говоря, суть ее была ему более чем ясна. Тяготила же его неизвестность – подвешенность, если угодно, каковая бывает от того, что человек не знал, на что ему рассчитывать. В его же случае причиной являлся Кюбин, несбыточная мечта и та далекая утопия, о которой грезишь во снах и к коей хочешь приблизиться, прекрасно осознавая, впрочем, что иным довольствоваться не придется. Уж лучше бы тот обозначил свою позицию сразу, «на берегу», упомянув, например, о том, что его сердце занято, что у него есть девушка или, наоборот, что он находится в ее поисках. Выходило же так, что о статусе его личной жизни приходилось лишь догадываться, и это не могло не вводить в состояние некоторой растерянности. Работавший с конкретными цифрами и данными, Ханбин не знал, что ему делать с подобного рода неизвестным файлом.   Кюбин же, как нарочно, не торопился нарушать обыденный порядок вещей. Он был приветлив и дружелюбен со своим сонбэ, угощал его, как и раньше, всяческими сладостями, однако с некоторых пор прибавились еще и разные небольшие подарочки для крохи Юджинни: стоило только ему увидеть фото мальчика, как он тотчас же заулыбался, отметив, что тот «просто очаровашка». Ханбину было, право, даже неловко, однако Кюбин настаивал на том, чтобы тот принял презент:   – Ладно тебе, хён, детей надо баловать! – заверял он старшего, буквально впихивая ту или иную коробочку ему в руки. – Тем более, таких прелестных. Надеюсь, Юджинни пошел в тебя только внешностью, а не скромностью.   И совершенно игривейше подмигивает, ввергая собеседника в настоящее любовное беспокойство. Что, черт возьми, тот имел в виду, намекая на его привлекательность?!   Ханбин боится возводить сахарные воздушные замки, и потому одергивает себя всякий раз, стоит только его фантазии не в меру разыграться. Песочный замок его первой, поруганной любви смыло бездушным приливом волн, а строить новое он боится, ведь все рано или поздно оканчивается. Безе раскрошится и развеется по ветру, прозрачные стеклянные леденцы поплавятся, а клубничный зефир растечется липкой сладкой массой, и о прежних нежных чувствах будет намекать разве что бледно-розовое месиво, в котором он будет утопать в попытке сделать новый шаг. Ему не стоило бередить себе сердце сказками, потому что в них не верил даже его семилетний сын. Порой Ханбину казалось, что тот взрослее его самого.   Впрочем, все так или иначе шло своим чередом: они общались на работе, по переписке, на редких совместных обеденных перерывах; Кюбин по-доброму подшучивал над своим старшим, внимательно его слушал, спрашивал о настроении, самочувствии и маленьком Юджинни. Ханбину было приятно от того, что интерес его казался искренним, какими бы на деле ни были подводные камни (или не были вовсе), и он делился с ним чем-либо, происходившим в его, признаться, не слишком-то бурной и насыщенной жизни. Он подпускал его к себе постепенно и аккуратно, потому что волновался о том, что может сболтнуть лишнего, и что в дальнейшем – мало ли – могло бы обернуться против него. Чем старше человек становится, тем больше у него возникает причин для переживаний, пусть иногда те и беспочвенны. Кюбин, какими бы ни были его сексуальные предпочтения (гетеросексуальные, вероятнее всего), никогда не давал повода усомниться в своей надежности и никогда не производил какое-либо отталкивающее впечатление. По крайней мере, на Ханбина, который в его присутствии чувствовал себя беспомощным от своей оглушительной влюбленности.   Но все летит в тартарары, когда в один из дней он сталкивается с реальностью, которая перечеркивает всякие его глупые чаяния. Как на экзамене: он правда готовился, вот только на деле вся старательная подготовка испарилась во мгновение. Стаяла, что зефир.   Они должны были встретиться на перерыве в том же кафе, где вместе обедали в первый раз, но почти перед самым их выходом Кюбин, сбивчиво извиняясь, сказал, что их планы придется немного поменять из-за возникшего форс-мажора. Что это был за форс-мажор Ханбин, разумеется, допытываться не стал, сказав лишь, что все в порядке, и он, конечно же, все понимает. Действительно, мало ли что могло случиться у человека. Это, в конце концов, не смертельно и не критично. Проведут время вместе хоть завтра, хоть на следующей неделе.   Ханбин, тем не менее, решает спуститься в кафетерий в их здании, дабы взять там ароматный сладкий латте. Руками бариста любой напиток, как он считал, всегда выходил вкуснее, нежели сделанный в бездушном автомате. Солнечно улыбавшаяся девушка за кассой, Даниэль, как гласило имя на бейдже, принялась за приготовление его кофе, и через некоторое время он забрал горячий расписной стаканчик с ребристым капхолдером. Заприметив одиночный столик у широкого панорамного окна, он направился прямиком к нему, где расположился и решил немного перекусить: на витрине он засмотрелся на небольшие, сбитые из безе пирожные «Павлова», украшенные ягодами и парой тонких веточек душистого розмарина поверху, и, особенно много не раздумывая, взял вдобавок к миндальному латте еще и десерт – уж очень фотографично и аппетитно тот выглядел.   Он мог бы провести обед, как и предполагал, погрузившись в пространные размышления о том и о сем – например, когда ему брать отпуск в следующем году и чем именно нужно обновить гардероб Юджина, что сготовить на ужин сегодняшним вечером и есть ли смысл обновлять абонемент в спортзал, учитывая, что последний раз он посещал его аж три месяца тому назад, однако внимание его вдруг привлекло происходящее снаружи. Точнее, то, кто и в чьей компании был.   Рядом с Кюбином была девушка. Они находились через узкую дорогу напротив, но даже так их можно было хорошо разглядеть. Девушка что-то рассказывала своему спутнику, очевидно, эмоционально разбитая до крайности; кажется, еще совсем недавно она плакала и готова была разверзнуться слезами вновь. Она была вполне миловидна: длинные черные волосы заколоты крабиком, костюм светло-розового оттенка сидел свободно, но, тем не менее, не скрывал фигуру бесформенным мешком. Ростом она достигала Кюбину плеч и по сравнению с ним в целом составляла типичнейший сериальный контраст хрупкой барышни с ее более крепким и рослым кавалером. Ханбин в какой-то момент даже почувствовал себя невольным зрителем разыгрывавшейся драмы, и, конечно, ему в некоторой степени было любопытно узнать подробности разговора.   Однако ощущение чего-то непонятного и неприятного постепенно начало сковывать его удушавшими путами. К горлу подкатывал ком разыгравшейся вдруг тревожности, и чем дольше длился разговор, тем сильнее Ханбин испытывал дискомфорт. Он будто бы предчувствовал, что стал свидетелем чего-то личного, чего-то интимного, чего-то делимого между...   Его сомнения подтверждаются, когда девушка, начав плакать вновь, приникает к Кюбину в объятии, а тот, словно подобное происходило не раз, с готовностью принимает ее в свои руки и успокаивающе оглаживает по волосам. Они стоят, обнимаясь и не обращая внимания на то, что делают это прилюдно, но для Ханбина людские массы теряются, замыливаются, смешиваясь в нечто расплывчато-единое. Есть только он и парочка напротив, а еще – треск его сердца, подлатанного временем, но оглушительно разбившегося вновь, и на сей раз почему-то это ощущалось гораздо, гораздо болезненнее.   «Чего и следовало ожидать», резюмирует он мысленно. Было и впрямь крайне глупо полагать, что такой прекрасный во всех отношениях мужчина, как Кюбин, был свободен. Надежд он особо и не питал, но всяко приятнее жить с иллюзией возможных отношений, когда у второй стороны никого нет. Ерунда, конечно, полнейшая, потому как взрослые ментально люди обычно мирятся с суровой действительностью, а не уходят в нездоровый эскапизм.    К тридцати четырем годам Ханбин начал постепенно свыкаться с мыслью о том, что, возможно, в его жизни так и не появится «Тот Самый», с кем он проведет остаток своих бренных дней. У него были головокружительные и не очень романы, но отчего-то ни один из них не длился дольше определенного срока. Семь месяцев – самые длительные его отношения – до сих пор были гранью, которую он не мог переступить. Порой в том была и его вина, но преимущественно все упиралось в массу условностей. Не сошлись характерами, обнаружились весьма неприятные особенности поведения, разница в мироощущении. Помножьте это на проблемы с доверием и нежелание впускать другого человека в свою частную жизнь, потому что все несколько усложняло присутствие в ней маленького ребенка, и как итог получите изначально обреченную любовную кампанию. Хёчжин и то была куда решительнее: она не брезговала разовыми связями, но и не отрицала концепт отношений вовсе, однако то для нее было всегда второстепенным. Искусство и самовыражение – вот, что, на самом же деле, было ее личной основой основ. Ханбин же хотел иметь теплое семейное счастье, пыл чувств, крепкое плечо, мужчину, который стал бы его второй половинкой. Ему было необходимо, чтобы его любили, чтобы о нем заботились, и потому, вероятно, неслучившиеся его отношения с Кюбином оказался столь болезненными. Его подразнили, поводили приманкой перед носом, а когда он подался ближе, щелкнули, возвращая на землю – не про его честь столь лакомый кусочек.   Удивительно, как сильно его это все же задело. Ханбин не стал доедать десерт, потому что во мгновение тот будто превратился в совершенно несъедобную массу и вызывал, скорее, отторжение, чем аппетит. А может, достаточно было с него сахара: Кюбин и без того закормил его сладким – и в прямом смысле, угощая самыми разными вкусностями, и в переносном, позволяя старшему думать, будто между ними таилось нечто особенное.   Однако Ханбин нисколько его не винил. Он сам все придумал и пребывал в прекрасной, хоть и зыбкой, иллюзии, влюбился как глупый мальчишка, а когда случилось самое предсказуемое, расстроился так, словно ожидал чего-то иного...   ... и было бы сущим враньем сказать, что не ожидал.   Он был очень сильно влюблен в Кюбина, так, как, пожалуй, еще никогда в жизни. Он хотел его внимания, его прикосновений, хотел, чтобы меж ними не стало условностей, и тот смог бы принадлежать ему как любовник и партнер. Пусть наивно, но он действительно представлял их вместе, держащимися за руки, обнимавшимися поутру в постели, ходивших на свидания. Мысли эти были порой столь пугающе отчетливыми, что Ханбин невольно осекался, спеша напомнить себе, что этого никогда не произойдет. Не с ним. Не с ними. Кюбин – не для него, и пусть в какой-то момент линии их жизни готовы были вот-вот сойтись, стремясь друг к другу, случиться этому было попросту не суждено.   Он будто бы переживал свои чертовы шестнадцать вновь, однако на сей раз все ощущалось в сотню, в тысячу раз хуже. Жизнь ничему его не учила, и вместо того, чтобы нарастить броню, та только истончилась от вечных печалей. В свои тридцать четыре Ханбин был удивительно рани́м, каким в его возрасте было, признаться, не очень-то солидно. Он пережил не одно расставание, но отчего-то именно сейчас ему было больнее всего. Кюбин невольно обесценил всех, кто был до. Его нельзя было сравнить с кем-либо другим, но Ханбин и не пытался: он просто был счастлив, когда тот находился рядом.   И все же человек – существо поразительно жадное; сунешь палец – и вот уже не видать и локтя. Вполне естественно, что чем больше Кюбин одаривал Ханбина своим вниманием, тем сильнее последний свыкался с идеей того, что может на что-то рассчитывать. Крайне неосмотрительно было не осаживать себя, а позволять чувствам увлекать и без того глупое сердце все дальше и дальше от здравого смысла.   Ему бы следовало и дальше работать с сухими и бесстрастными числами, потому как только они были стабильны и неизменны. Никаких спонтанностей, никаких алогичных выходок. Никакой напрасной любви.  

***

  История – явление цикличное, и повторяла она самое себя как в масштабе глобальном, так и общечеловеческом. Жизненный опыт вообще есть не что иное, как многократный повтор одних и тех же ударов, потому что на одной ошибке человек не учится никогда. Вот и Ханбин попал в ту же лыжню, на которую сходил из раза в раз, строя пустые ожидания на чей-либо счет.   Впрочем, время лечит если не все, то очень многое. Ханбин понимал, сколь смешны были его притязания, и хотя менее весомыми они оттого не становились, он решил идти проторенной тропой. Его сердце уже разбивалось, его чаяния не оправдывались, и с тем он научился самым простым способам проживать каждую свою небольшую трагедию. Во-первых, дабы как можно скорее оправиться, ему необходимо устроить себе «разгрузочный день»: минимум соцсетей и общения, лишь праздное ничегонеделание. В понятие это входил выходной, в который он дистанцировался от всяческих бытовых хлопот и проводил время в свое удовольствие: валялся в ванной, заказывал что-то вкусное, смотрел сериалы, в общем, занимался всем тем, что позволяло ему отвлечься и не думать о грустном. Во-вторых, своеобразный этот ретрит позволял ему обдумать все в наиболее спокойной и комфортной для него обстановке, свыкнуться с мыслью о том, что все проходит, и пусть с трудом, но он обязательно отпустит ситуацию, шансы его в которой изначально стремились к нулю.   Собственно, именно таким образом он и проводил субботу, пока ближе к вечеру его мать не привела Юджина с прогулки домой. Находившийся за день, мальчик, интроверт под стать отцу, быстро переоделся и даже поел, а после, сунувши в его комнату крохотный носишко, тихонько поблагодарил за оставленный ужин – острую курочку, что надо было только подогреть, и кимпаб.   Ханбин вдруг было подумал, что в программе его недостает крайне важного звена. Он поставил «Отчаянных домохозяек» на паузу и мягко похлопал по месту на постели рядом с собой, приглашая сына составить ему компанию. Юджин потоптался на месте, но через пару мгновений забрался к старшему в теплое объятие. Когда он был совсем-совсем еще крошкой, то часто засыпал, лежа у Ханбина на груди или сворачиваясь трогательным комочком близ. Меж ними никогда не было ни отстраненности, ни недоверия, и пусть особой тактильностью Юджин не отличался, в отличие от его папы, он, в общем-то, не имел ничего против того, чтобы обниматься с ним.   Что до Ханбина, то, признаться, без мальчика переживать личные драмы было бы в разы тяжелее. Он очень любил Юджина и знал, что тот любит его в ответ. В конце концов, пусть его собственная мать и была холодна словно лед, но своего сына он берег и старался делать для него все, чтобы тот, когда подрастет, вспоминал детство как нечто особенное, чтобы не чувствовал себя брошенным, – больше, чем был без Хёчжин – чтобы домашний очаг был для него местом, куда он может вернуться в любой момент, желая сыскать безоговорочную поддержку. Сейчас именно Ханбин – главная опора Юджина, но с ходом времени придут дни, когда опорой выступит последний, отплачивая за все те года, что был окружен заботой. Однако Ханбин не мыслил столь расчетливыми понятиями – для него была просто важна его маленькая семья, только и всего.   Ну, а дела сердечные... Не всем же быть счастливыми в любви, верно?  

***

  Так, день за днем шло время. Ханбин держался совершенно непринужденно, и никто и помыслить бы не мог, что какое-либо повседневное общение с Кюбином заставляло его испытывать острую болезненность в районе груди. Сводить с младшим взаимодействие к минимуму он не стал, потому как это выглядело бы несколько некрасиво с его стороны, ведь тот, по сути, ничего дурного ему не сделал. Обманутые ожидания всегда целиком и полностью лежали на плечах тщетно надеявшегося, и такова была суровая реальность. Тем не менее, какую-то дистанцию Ханбин все же соблюдал, потому как иначе его пылкую влюбленность было не изжить. Тэрэ, единственный, кто знал о развернувшейся драме, посоветовал выбивать клин клином, методом, так и вовсе весьма радикальным и старым как мир.   – Переспи с кем-нибудь, – заявил он с уверенностью. – А Кюбин-и... Ты просто слишком сильно на нем зациклился. Он, конечно, мечта, но жить-то надо настоящим.   Ханбина его энтузиазм не слишком тронул. Он вообще пребывал в какой-то вялотекущей апатии, прерываемой для виду лишь тогда, когда с ним заговаривал объект всех его мыслей:   – Я не могу. Хочу только с ним.   Тэрэ, практичный и неромантичный, только отмахнулся:   – Умоляю, ты звучишь как подросток. Ты в этих «отношениях», – он изобразил кавычки двумя пальцами, – когда вообще последний раз с кем-то трахался? Потому что недотрах иногда очень легко спутать с высокими чувствами.   Его слова отчасти были справедливы, и Ханбин бы даже мог с ним согласиться. Когда его чувства к Кюбину были совсем еще легковесны и поверхностны, он несколько раз встречался с другими мужчинами для «быстрых свиданий», с которыми удовлетворял тело, но не душу. Проводя с ними время за сексом и не особенно интересными разговорами, он то и дело ловил себя на мысли, что нуждался в чем-то гораздо большем. Это казалось наивным, смешным, попросту глупым, и все же Кюбин не выходил у него из головы. Может, из-за длительного одиночества и невозможности построить нормальные отношения он действительно зациклился?   Нет, нет. Эта влюбленность не была прихотью, но тем, что в самом деле отзывалось в его сердце. Чем бы та ни завершилась, она не была вызвана лишь плотским неудовлетворением или нуждой в тактильности и внимании. Кюбин – тот человек, но не то время и не то место. Ханбин хотел бы связать их мизинцы красной нитью, но опутав свой палец у фаланги, он не смел делать то же с избранником, потому что сие ощущалось лишь его эгоистичным желанием. А он не стал бы принуждать какими-либо способами – любовь не внушить, не купить, не взять силой. Да и не умел он, говоря по правде. Вот и оставалось ему только, что плыть по течению, надеясь, что однажды беспокойный огонь поутихнет и, за отсутствием подпитки, тихо угаснет.  

***

  Это был самый обычный вечер пятницы, отличавшийся от всех прочих разве что тем, что в сей день была запланирована небольшая попойка, совершенно традиционная для абсолютного большинства корейских корпораций, способ снятия умственного напряжения и своеобразный тимбилдинг. Каким-то неведомым образом Тэрэ удалось улизнуть, сославшись на болезнь, хотя их босс придерживался в том взглядов весьма консервативных и, признаться, несколько насильственных, ведь если ты отказываешься пить с начальством – значит, ни во что его не ставишь. Ханбин бы хотел последовать примеру лучшего друга, но соблюдение корпоративной этики было пунктом при его должности весомым и значимым. Потому он, разумеется, вынужден был принимать участие в сим мероприятии.   Компания обосновалась в одном из неплохих ресторанчиков близ работы. На гриле шкворчали тонко нарезанные ломтики сочной свинины, поджаривались овощи, в чеплашках стыл перемешанный с солеными водорослями рис. Гомон от болтовни и смеха стоял несмолкаемый, и аккомпанементом ему выступал звон наполненных алкоголем рюмок друг о друга.   Ханбин старался лишний раз не смотреть на сидевшего напротив Кюбина, а вот тот почти не сводил со старшего глаз, даже когда с дружелюбной улыбкой отвечал на какие-либо сторонние вопросы бойких и смешливых коллег-девушек. Смешанный с пивом соджу его, казалось, ни капли не брал, а вот его незадачливый сонбэ пьянел легко и быстро: щеки Ханбина залились прелестным пунцовым румянцем, взгляд был затуманен, а движения стали смазанными и неуклюжими: в один момент он даже чуть не опрокинул некоторую посуду, после чего принялся извиняться за свою неловкость. Впрочем, он делал это столь очаровательно, что никому и в голову не пришло выказывать какое-либо свое неудовольствие. Да и атмосфера тому не способствовала: все пребывали в приподнятом настроении, и едва ли маленький подобный инцидент сказался бы на всеобщем веселье.   Слишком много пить Ханбин не собирался, но ему все подливали и подливали, поновляя количество спиртного в рюмке. В какой-то момент он ощутил желание выбраться на улицу, подышать свежим воздухом и разогнать застоявшийся хмель, ибо в противном случае он мог разомлеть и отключиться, как с ним уже бывало. Вечер дышал октябрьской прохладой, приводил в порядок путаные мысли, а лавчонка, расположенная в небольшом огороженном садике при ресторане, позволила приземлиться на нее и покурить, что мужчина и вознамерился сделать. Он очень хотел бросить, но каждый раз срывался, потому что в противном случае снимать нервный стресс приходилось едой, с которой у него и без того были отношения порой довольно сложные. Из двух зол всегда стремишься к меньшему, и для Ханбина то скрывалось в никотине. Правда, в последнее время он, в своих тщетных попытках избавиться от пагубной привычки, перешел на тонкие, более легкие, по его мнению, хотя на самом же деле это было не так – всего лишь очередное самоубеждение.   Сделав пару затяжек, физически он и впрямь ощутил себя лучше. Свежесть улицы привела его в чувство, поубавив охмеление, и несколько охладила горящие от градуса щеки. Правда, краска к ним поспешила прилить вновь, когда через некоторое время компанию ему решил составить Кюбин.   – Хён? – его голос звучал отчего-то не так, как обычно: он показался Ханбину более серьезным и низким, чем обычно, более... взрослым, что ли? – Все в порядке?   – А... да..? – отозвался тот внезапно сдавленным голосом. – Все хорошо, Кюбин-а.   Представ перед ним в подобном состоянии лицом к лицу, Ханбин ощутил себя немного странно. Прежде близ них всегда были люди, ведь общались они или в офисе, или на совместных обеденных перерывах. Сейчас же, учитывая поздний час и дворик, выходивший на довольно глухую улицу, они были практически уединены.   – Посижу с тобой? – спросил Кюбин, когда в несколько шагов преодолел расстояние меж ними и теперь во весь свой высокий рост возвышался над Ханбином. Получив согласие – робкий кивок, – он улыбнулся и занял место рядом. – Вообще-то... Я хотел поговорить с тобой. Если ты не против.   – О чем? – от волнения сердце у Ханбина ухнуло в пятки.   – О нас. Умел же он подгадать момент, когда безрассудно влюбленный в него чувствовал себя таким невероятно беспомощным! Кюбин был решителен в своем намерении получить искомый ему ответ сегодня, сейчас, и потому напирал, пусть и достаточно мягко. Ханбину же оставалось лишь безропотно подчиниться ему, принимая любой вопрос.   – Да, конечно, – дав свое вялое согласие, он затушил сигарету об урну.   О чем пойдет речь он мог представить только поверхностно. Обычно, когда происходило нечто подобное, вскрывались не самые приятные подробности, и столкнуться с горькой правдой на данный момент Ханбин был не готов. Ему, если подумать, было вполне неплохо и в мире пустых иллюзий.   – В последнее время ты сам не свой, – начал Кюбин. – Ты меня сторонишься, я вижу это. Я... чем-то обидел тебя? Скажи, если так.   С этими словами он коснулся щеки собеседника костяшками пальцев, проходясь по ней почти невесомым поглаживанием. Редкие приятели поступали подобным образом – ведь мог возникнуть риск недопонимая. Зачем, ну зачем он делал это?!..   Ханбин не хотел и не думал отстраняться. На этот жест, мимолетный, по-своему нежный, почти интимный, он только внутренне сжался, потому что младший порой своими действиями, невероятно двусмысленными, заставлял его испытывать тот трепет, который был попросту неуместен. Кюбин был чертовски серьезен в этот момент, и Ханбина так сильно это пугало, что он попросту не знал, что думать.   – У тебя ужасно милый румянец, ты знаешь? – Кюбин издал добродушный смешок. – Розовый персик в карамели.   Более Ханбин выдержать не мог. Он отвернулся и с силой закусил нижнюю губу, пытаясь умерить тот шквал эмоций, который на него нахлынул. Из его глаз брызнули слезы, и ему стало так невероятно стыдно, что он чуть запрокинул голову, дабы остановить их горячий поток.   – Хён, ты чего? – Кюбин выглядел ошарашенным, хотя выражения его лица старший не видел и догадываться о нем мог только по удивленному тону голоса. – Я... правда что-то сделал не так?   – Извини, Кюбин-и, – Ханбин буквально презирал себя за ту слабость, которая овладела его затуманенным алкоголем рассудком и проявилась так откровенно и жалко. – Извини, что я плачу, это... Просто дурацкий соджу, помноженный на недавний стресс. Не бери в голову. Все эти отчеты допоздна, черт. Никому не говори, что твой хён такая плакса, ладно? Ох, Ким Тэрэ меня засмеет.   Он силился делать вид, будто все ему было нипочем, что он и вправду держался с долей самоиронии, однако выходило, признаться, совсем плохо. Он спешно прикрыл раскрасневшееся мокрое лицо обеими ладонями, судорожно пытаясь утихомирить некстати разыгравшуюся эмоциональность: он испытывал и боль, и взбудораженность, и острый укол злости на себя самого, потому что на миг посмел думать о Кюбине вновь, а тот, подливая масла в огонь, хотя и наверняка ненамеренно, этому только потворствовал.   Но Кюбин, несмотря на сей спонтанный накал страстей, не спешил как-либо сводить все к безобидному подначиванию или забавной шутке, на что Ханбин, честно сказать, малодушно рассчитывал – для успокоения самого себя. Он подался к мужчине ближе, так, что тот, отведя руки от раскрасневшегося, зареванного лица, поднял робкий, нерешительный взгляд, в котором крылось бесконечное волнение за неверно истолкованное действие.   – Я... – он невольно сглотнул, прежде чем следующие слова сорвались сами собой, – ... не уверен, что правильно понимаю твое поведение, Кюбин-а...   – Ты понимаешь его правильно, хён, – негромко проговорил тот, и в следующий миг, устроив ладонь на щеке старшего, поспешил прикоснуться к его розовым приоткрытым губам поцелуем. Не дружеским. Теперь уже совершенно точно не дружеским.   Порой до Ханбина доходило ужасно, ужасно долго.   Это было по-настоящему невероятно – как обычно бывает, когда совершенно негаданно случается то, чего не ждешь, но о чем долго и тщетно мечтаешь. Ханбин не раз представлял нечто подобное, но, как правило, почти сразу он возвращался с небес на землю, потому что одергивал себя мыслью о том, что всему этому не бывать. И дело было не только и не столько в ориентации объекта его горячих грез, а, в первую очередь, в том, что они могли банально не сойтись. Ведь совершенно необязательно, что двое могут стать настоящей парой только оттого, что у них схожие постельные пристрастия (а уж насчет Кюбина Ханбин и вовсе терялся в догадках: он не хотел быть субъективен, и потому намеренно «приглушал» свой гей-радар). Сам бы он ни за что на свете не осмелился бы предпринять какой-либо шаг первым, ибо служебные романы были кампанией, признаться, весьма рискованной. Работать бок о бок им и дальше, а неловкость, что неизбежно бы возникла, отвергни его Кюбин, сожрала бы всю самооценку в ноль.   И в то время, когда сам он терзался сомнениями, Кюбин просто действовал, пусть и не без определенной доли аккуратности. Ханбин раздумывал и размышлял, а его младший изо дня в день являл свою заинтересованность и понемногу преломлял барьер, которого так держался мужчина, порядочно пожегшийся на былом опыте. Он не боялся перемен и впечатлений, и Ханбин, восхищавшийся его напористостью, пытался отвечать ему взаимностью, пускай и вечно озираясь на возможность быть осмеянным. Ему никогда не доставало способности отдаться безумству любви, но весь ее шквал он ощутил сейчас, когда Кюбин целовал его. И это – на улице-то, пока до них доносился шум из открытого ресторана и трассы поодаль!   Когда близость их прервалась, Ханбин, хотя и выглядя при этом несколько растерянно, пребывал в приятной истоме. Длинные ресницы чуть подрагивали, влажные губы оставались зовуще-приоткрытыми, а сам он смотрел на своего визави с затаенной тревожностью, словно бы тот мог в любой последующий момент изменить свое мнение, обратить в шутку, сделать вид, будто ничего особенного и не произошло. Но Кюбин встретил его беспокойства улыбкой, теплой и мягкой, давая понять, что поступил так, как хотел, что был действительно искренен в своих чувствах. Он накрыл руку старшего своей, дабы сплести их пальцы, и чуть сжал в жесте, показывавшем стремление не отпускать.   – Так я... нравлюсь тебе? – спросил Ханбин, желая лишний раз удостовериться в том, что его не водили за нос.   Кюбин не удержался от смеха:   – Хён, ты понял это только сейчас? Да. Конечно, да. И мне... приятно, что ты меня не оттолкнул, ведь это... взаимно, не так ли?   Ответ был очевиден, но ему было немаловажно услышать это от самого Ханбина. Проговорить чувства вслух означало только подтвердить их, и оба они в том нуждались. Влюбленность, пусть и обоюдосогласная, всегда поначалу особенно хрупка и отзывчива к подобного рода вещам.   – Я думал, что у меня нет шансов, – признался Ханбин, выдохнув с немалым облегчением. Он почему-то стеснялся смотреть Кюбину в глаза, и взгляд его то и дело устремлялся куда-то в сторону. – Я боялся, что принимаю твои... знаки внимания за нечто большее, чем просто дружеские. Твои угощения и подарки… Я думал, ты делаешь это, ну... как друг.   – О, хён, ты просто прелесть какой наивный, – Кюбин покачал головой, впрочем, держась все так же дружелюбно-располагающе. Некоторая снисходительность, проскользнувшая в его тоне, была вполне оправдана, ведь невзирая на их разницу в годах, в чем-то своему документному возрасту они явно не соответствовали. – Нет, мне ничего не жалко для друзей, но... Знаешь, глядя на них, у меня не возникает желания затискать их и съесть. А глядя на тебя – возникает, и еще какое.   В ответ на это Ханбин не удержался: легонько стукнул младшего в плечо, не зная, как справиться со всем тем сладким бессилием, что он питал рядом с ним. Он был совершенно смущен, взаимность вкупе с остатками алкоголя вскружила ему голову, но было кое-что, что он хотел бы прояснить «на берегу», дабы не оттягивать, как в плохих мелодрамах (на некоторых из которых он все-таки не мог удержаться от того, чтобы не прослезиться), до победного. Подавать это излишне прямо было не в его характере, да и могло выставить не в самом приятном свете, и потому он решил лишь уточнить, непринужденно и совершенно ненавязчиво:   – Я... просто думал, что твое сердце занято, – произнес он, скромно потупив взор. – Не так давно, когда мы с тобой хотели пообедать вместе, я видел тебя с девушкой, и... ты обнимал ее на улице.   С несколько мгновений на лице Кюбина задержалось выражение недоумения – видимо, тот вспоминал, о ком вообще шел разговор, а когда до него дошло, то он рассмеялся:   – О, я понял, о ком ты. Это была Сохи, моя подруга. Учились вместе в универе. Ее в тот день бросил парень... Говнюк, каких поискать, конечно. Вот я и обнимал ее, потому что...   Он чуть пожал плечами, мол, нечто подобное для него – само собой разумеющееся. В объятия он вкладывал желание поддержать и утешить, стать безусловной опорой, и Ханбин ощутил острую необходимость прочувствовать то же и даже больше. Свою подругу Кюбин обнимал успокаивающе и без всякой задней мысли, но как он делал это с тем, кому признавался в чувствах и... хотел, как любовника?   Возможно, невысказанное это желание считывалось уж слишком явно, потому в глазах Кюбина появился лукавый блеск, и он не преминул вновь склониться к старшему, дабы продемонстрировать ему всю весомость своих устремлений:   – Тебя я хочу обнимать совсем по-другому. И обязательно сделаю это, когда нам представится такая возможность.   О, Ханбин бы отдал все на свете, чтобы испытать это сладостное ощущение прямо сейчас. Сейчас, когда он обнаружил, что чувства его взаимны, вся та подавляемая исступленная нежность жаждала вырваться на волю и переплестись с уверенной, пылкой чувственностью партнера. Они приникают друг к другу новым поцелуем, не слишком продолжительным, но отчаянным в своей рискованности быть замеченным случайными свидетелями – и оттого еще более возбуждающим, восхитительным, сладким, что таявший на языке воздушно-кремовый десерт.