счастливая сладкая жизнь

Просиявшее лицо Тэрэ, когда лучший друг, загадочно понизив голос, поведал ему о том, что сошелся с объектом своей, как ему казалось, невзаимной влюбленности, надо было видеть. И слышать его победный клич, раздавшийся на половину офиса, пробуждая сонных что мух работников в пасмурную послеобеденную погоду.   – Ну, моя! Поздравляю! – хлопнул в ладоши Тэрэ, искренне улыбаясь. – Поверить не могу, что это свершилось. Неужто кто-то наконец-то потрахается?   Благо, о том он осведомился куда тише, гнусно затем захихикав.   Ханбин крайне выразительно округлил глаза, мол, тише, после чего неопределенно повел плечами и скромно улыбнулся:   – Все еще не могу полностью осознать тот факт, что теперь мы встречаемся. Представляешь, оказывается, он ухаживал за мной столько времени, а я того даже и не замечал!   – Ни за что бы не подумал, – саркастически заметил Тэрэ. – Ведь он вел себя с тобой так отстраненно и держался так холодно!   На его подначивания Ханбин лишь смущенно потупил взор. Быть может, догадливость никогда особенно и не была отличительной его чертой, однако стоило все же отдать должное его скромности и умению выжидать верный момент. Кто знает, как бы могло сложиться у них с Кюбином, если бы он вовремя считал его симпатию и ответил бы тем же, будь куда смелее и увереннее? Что, если тем самым их робкие чувства только проверились всеми прошедшими месяцами, что они были исключительно друзьями? Он не считал, что потерял что-то из-за своей несметливости, потому что полагал, что все в жизни шло ровно тем чередом, каковым ему и положено. А посему и признание, и поцелуй, и начало романтических отношений пришлось на свой час. Теперь же он, уверенный в своих чувствах и в том, что найдет на них самый полный ответ с другой стороны, готов был зайти с Кюбином дальше, много дальше – как любовники.   И тем не менее, шанса на то им решительным образом не предоставлялось. С некоторое время они наслаждались компанией друг друга на свиданиях, которые теперь уже были всамделишные, исполненные сладкого флирта самого подстегивавшего толка, а отнюдь не дружеские, пусть и также немало воодушевлявшие на романтику, но, будучи взрослыми половозрелыми мужчинами, они желали не только лишь вести непринужденные легкие беседы за десертами, кофе или любыми другими блюдами, но и претворить в жизнь мысли о близости иного толка, более... пикантного.   Мироздание же будто нарочно проверяло их только-только зародившийся любовный союз тем, что не давало возможности уединиться. Причин тому была масса, и нисколько не надуманных, как мог бы подумать кто иной, скептически настроенный. Не всегда все в жизни складывалось гладко, и всяческие желания и планы могли быть порушены в единый миг способами самыми случайными. За тот месяц, что Кюбин и Ханбин были в статусе парочки, никаких горизонтальных поверхностей им опробовать так и не довелось, ибо тому препятствовали несколько произошедших событий.   Во-первых, вероятно, от столь внезапно свалившихся на голову любовных радостей Ханбин умудрился простудиться – что, должно быть, наслоилось также на промозглую осеннюю погоду, когда он и так без всякого труда подхватывал респираторные недуги. Он проболел с неделю, и Кюбин, смиренно внявший тому, что старший упросил не навещать его, стесняясь себя заболевшего и потрепанного, все же позаботился о нем, отправляя лекарства, витамины и готовые продукты, чтобы тот не утруждал себя готовкой и не забывал питаться. И, конечно, всенепременно были и сладости: печенье Мадлен изящной продолговатой формы, похожей на ракушки, цветные макарон с разнообразной начинкой, начиненные шоколадным кремом эклеры и мягкие бельгийские вафли, к которым шел вишневый соус, дававший приятную кислинку сладкому тесту. С таким всесторонним лечением Ханбин довольно скоро поднялся на ноги, и по его итогу вздыхал у зеркала, думая, что прибавил с килограмм-другой. На Юджине, с которым он делил сладости, все эти углеводные бомбы не сказались вовсе – пошел в астеничную мать.   Во-вторых, близился конец осени, а с тем и постепенно наращивала свою скорость адская машина подведения итогов деятельности компании в уходящем году. Конечно, пока еще приблизительных, потому как пик продаж ожидался в декабре, в преддверии Рождества, но обработка и сверка документов требовала внимания скрупулезного и тщательного, а потому Ханбин, всегда придерживавшийся методов постепенной, но качественной работы, начинал подготовку необходимых бумаг и данных заблаговременно. С тем случались и переработки, и задержки в офисе допоздна, и занятость на дому, и, конечно, с таким темпом времени и сил оставалось лишь устраивать свидания в обеденные перерывы.   Впрочем, был в делах и Кюбин, хотя в его случае все касалось немного другого. Как Ханбин был наслышан, глава семейства не оставлял своих планов ввести старшего сына в общий бизнес, считая его должность маркетолога не более чем баловством. В конце концов, как родителя его можно было понять. Он желал, чтобы все его дети были устроены, и ежели существовала возможность в чем-то облегчить себе жизнь и зарабатывать всякого больше обыкновенного офисного работника, то грешно было бы не воспользоваться подобным вариантом. С тем он настаивал, чтобы Кюбин сопровождал его на некоторых собраниях, встречах с акционерами и директорами, а также изучал специфику делопроизводства компании. Иной раз это приходилось на вечера после основной работы, а иногда занимало выходной день, что отнимало не только время, но и силы. Ханбин относился к сему совершенно спокойно, и потому, говоря по правде, и сам крутившийся как белка в колесе с работой, бытом и малолетним ребенком, как никто понимал желание своего – теперь уже! – партнера отоспаться и провести свободные часы за чем-то, что не требовало бы активной социализации. В конце концов, никто не воспрещал им списываться или иногда играть по Сети, что они и делали, не теряя контакта в дни разлуки.   Впрочем, за активной, почти непрерывной деятельностью время всегда летело незаметно, и потому в один из дней Ханбин, чинно довольствовавшийся кофе в бумажном стаканчике из офисного автомата (не чета тем напиткам, которыми его потчевал молодой кавалер, водя по уютным крафтовым кофейням), с немалым удивлением узнал, что прошел без малого целый месяц с того момента, как он вступил в желанные отношения с объектом своей долгой, тайной и, как ему думалось, невзаимной любви, и поведал ему об этом сам Кюбин, еле слышно подошедший сзади и оставивший легкий, быстрый и едва ощутимый поцелуй за ухом, что, тем не менее, заставил старшего вздрогнуть от приятного волнения.   – Кюбин-а! – только и произнес последний, не удержавшись от влюбленной улыбки. – А если бы я кофе пролил?   – Тогда пришлось бы избавить тебя от рубашки, – усмехнулся в ответ нарушитель чужого спокойствия. – Хотя я предпочел бы делать это без сторонних глаз.   Сказав это, он прошелся по Ханбину столь многозначительным взглядом, что тот словно бы ощутил, как прикасался бы к нему возлюбленный, поддевая пальцами одну за другой пуговицы на его рубашке, а затем и стягивая ее вовсе. Однако он смалодушничал бы, если не признался даже самому себе, что желал бы и того, чтобы самолично расстегнуть Кюбину ширинку его брюк – и хоть бы даже сейчас, удались они в уборную в самом конце этажа.   Впрочем, все то было лишь минутными грезами, слабостью плоти и разгулявшейся фантазией мужчин, что лишь недавно признались друг другу и никак не могли предаться близости из-за всевозможных препон. Томление становилось все мучительнее, и все сложнее было удерживаться от недвусмысленных взаимных намеков. Подростки, ей-богу! Правда, ежели у тех не было возможности уединиться ввиду отсутствия свободной жилплощади, то нашим героям жизнь усложняла нехватка времени.   – А вообще, – продолжил Кюбин, вынужденно чуть отстраняясь от старшего, дабы кто случайно зашедший на небольшую кухоньку не увидел бы чего для себя лишнего, и опираясь о столешницу обеими руками, – Мне тебя жутко не хватает. Ужасно мало просто видеть тебя, общаться, но не обнимать и не целовать... И не только.   Он довольно улыбнулся, видя, сколь мгновенно на щеках его собеседника расцвел прелестнейший розовый румянец.   Ханбин прекрасно понимал, на что намекал младший, но нисколько не чувствовал себя обязанным или должным: во-первых, Кюбин бы никогда не стал давить на партнера и склонять к чему-либо против воли, а во-вторых, он сам хотел того же, что и его парень. Подумать только: Ким Кюбин – его парень. Порой он не мог поверить в то, что это реально.   – Мне... тоже очень не хватает наших встреч, – признался Ханбин, робко улыбнувшись; он хотел бы обладать той же смелой прямолинейностью, что и Кюбин, однако по-прежнему словно бы несколько переживал, что ненароком мог сделать или сказать что-либо не то – все еще, даже когда статус их отношений стал куда более стабилен и понятен. – И я... как раз думал, как предложить тебе провести вместе время на этих выходных. С работой я разгребся, а Юджинни можно отправить к бабушке, так что...   Он весьма красноречиво замолчал, предоставляя Кюбину самому додумать детали предложения и надеясь, что Ким-старший не встанет помехой на их пути и на сей уик-энд.   – Если ты не занят, конечно, – поспешил дополнить он ранее сказанное, на что Кюбин лишь солнечно заулыбался:   – Как же я могу быть занят чем-то в наш с тобой день, хён? – сказал он с обезоруживающей улыбкой, чем одновременно и успокоил Ханбина, не отказывая ему, и вверг в крайнее замешательство, потому что, предлагая свидание, старший начисто забыл о том, что это не рядовые посиделки в ресторане, а их первая маленькая дата – месяц с того момента, как они стали парой. Небольшой праздник, пусть и совсем еще скромный.   – Н-ну, вдруг, – Ханбин издал неловкий смешок, поддерживая диалог и судорожно размышляя меж тем, как он вообще умудрился так сплоховать. Работа работой, быт бытом, но забыть о чем-то подобном? Нет, определенно, за делами насущными все же следовало помнить и о делах сердечных. То одно, то другое. По меньшей мере, как ему думалось, с его стороны это было не очень-то хорошо.   – Даже если бы что и было – отменил бы, – заметил Кюбин, и искренний блеск в его глазах лишь только то подтвердил. – Что ж, в таком случае, организацию беру на себя. Как смотришь на то, чтобы провести эти выходные на Чеджу? Прогуляемся по пляжам, посетим местные достопримечательности, опробуем местную кухню, местный СПА...   Признаться, Ханбина то предложение немного ошарашило. Он ожидал чего-то... скромнее, что ли? Не то, чтобы Кюбин когда-либо давал повод усомниться в своей щедрости, но спонтанный отдых на курортном островке всегда значил траты несколько свыше обычного, оговоренного заранее. Привыкший с точностью рассчитывать финансы не только фирмы, но и свои собственные, он понимал, что внезапная поездка, пусть и не столь далече, совершенно точно скажется на его планах, и весьма ощутимо. Юджину нужны были новые зимние ботинки, близилось Рождество, пора извечных расходов, прослужившая много лет верой и правдой старенькая микроволновка требовала замены, в общем, все было учтено, внесено в общую смету, и, говоря откровенно, едва ли подразумевало свободное «окошко» для подобных шикарных свиданий.   От Кюбина не укрылось то, как старший замялся, в неловкости не зная, что и сказать, дабы, очевидно, не показаться мелочным, и потому поспешил уверить партнера в том, что ему не стоит беспокоиться о чем подобном:   – Я все возьму на себя, хён. Говоря «все», я имею в виду то, что ты можешь полностью на меня положиться, я за все заплачу, – сказал он, сделав определенный нажим на главном, отчего Ханбин тотчас смутился еще пуще прежнего и в очаровательном жесте чуть поднял свободную руку и быстро-быстро ей помахал, мол, нет, чего вздумал:   – Кюбин-а, это ведь дорого, я не могу... – начал он взволновано, однако, казалось, собеседника его какие-либо цифры, в отличие от, совершенно не заботили:   – Подари мне время и внимание, и мы в расчете. Я хочу свозить тебя на отдых, потому что ты много работаешь и света белого не видишь. Да и я тебя тоже, что это такое вообще? Встречаемся мы или нет?! – картинно возмутился Кюбин и даже, придавая дополнительного веса своим словам, несильно прошелся сжатым кулаком по поверхности столешницы, настроенный, дескать, крайне решительно. Впрочем, сразу затем же он вернул себе прежнюю яркую улыбку, демонстрируя, что только шутил. – К тому же, я хочу, чтобы мы провели наш день так, как полагается. Ну, там, знаешь, ароматические свечи, бассейн при отеле, двуспальная кровать...   Средней паршивости кофе в бумажном стаканчике остыл более, чем полностью, а вот Ханбин почувствовал, как его сердце начало трепетать, сообщая телу жаркое сладостное волнение. И хотя перспектива провести восхитительные час-другой на сеансе расслабляющего массажа его немало прельщала, куда сильнее воодушевляла мысль о том, как способом не менее приятственным они с Кюбином бы получали удовольствие иного толка посередь мягкой большой постели в номере с всенепременно приглушенным освещением, бархатным и теплым. Представить это у него вышло столь легко и красочно, что фантазии во мгновение отразились на разрумянившемся лице и во взгляде, ставшем пространно-грезящим.   – Знаешь, хён, не будь мы сейчас здесь, я немедленно зацеловал бы тебя, – чуть понизив голос и делая его соблазнительно тише, сообщил вдруг Кюбин, реакция партнера которому пришлась по душе настолько, что и он позволил себе несколько мыслей на сей счет, представляя, как становится причиной такого же чувственного выражения, касаясь, лаская и беря.   О, Ханбин, желавший того же, не преминул со скромной улыбкой пробормотать смущенное «Кюбин-а», нисколечко не осаживая за откровенность, но являя полную взаимность со своей стороны.   Окрыленный предвкушением грядущей поездки, он, впрочем, до поры до времени не сообщал о ней Тэрэ – будто из какого-то иррационального суеверного опасения, как если бы что-то могло пойти не так и не сбыться, однако когда Кюбин прислал ему электронный билет на их рейс, он немало порадовался, ибо все оставалось в силе, и он решил рассказать о том лучшему другу на ближайшем перекуре. Иначе и быть не могло: Кюбин не стал бы давать обещаний, которые бы не сдержал, и за все то время, что они знали друг друга, Ханбин не раз в этом убеждался.   И все же к чему последний пока еще не привык, так это к тому, что и тратился его возлюбленный уверенно и без сожалений. Даримые им сладости всегда были ощутимо дорогими (и на вид, и на вкус, это всегда чувствовалось), презенты – уместными, практичными и желанными (и потому зачастую весьма недешевыми), а взяв билеты на самолет, тот предпочел не маяться в экономе, а оплатить вместо того бизнес-класс, хотя лететь им было всего-то около часа с небольшим: увидев пометку с обозначением класса обслуживания, он даже растерянно проморгался, не показалось ли ему. А вот в каком отеле был забронирован номер Кюбин не сообщил, загадочно сказав лишь только, что из большого окна им будет видно море в самой что ни на есть пешей доступности. Один уже этот факт недвусмысленно сообщал о том, каковой может быть стоимость проживания там даже за ночь, не говоря о паре суток, на которые они условились ехать. Прилет в пятницу вечером, весь субботний день и половину воскресенья – самое то, чтобы отойти от суетной рабочей недели и без спешки погрузиться в атмосферу небольшого отдыха. Ханбин не стал гадать, что именно могло его ожидать по приезде, однако Кюбин уже дал ему понять, что будет нечто особенное, не скупясь для возлюбленного ни на что.   Ответный жест хотелось совершить и самому Ханбину, и потому, поделившись с Тэрэ планами на выходные, он пришел ко мнению, что будет совсем не лишним сделать Кюбину подарок. Он не обеднеет (тем более, что массив трат его спутник самолично взял на себя), а младшему наверняка будет приятно. Поделившись своими соображениями на сей счет, он получил дружеское одобрение, и потому, недолго думая, приобрел для партнера серебряный зажим для галстука солидной правильной формы, но на лицевой части имевший изящную резьбу по поверхности, создававшую красивый геометрический узор. Обойтись в таком случае без главного – галстука – было никак нельзя, и потому Ханбин выбрал в дополнение и его. Нечто презентабельное, ненавязчивое и качественное: он тщательно прошелся по отзывам, беря товар у локального, но уже зарекомендовавшего себя молодого корейского бренда среди некоторых ценителей. Как тот, кто работал с новыми продуктами, Кюбин очень хорошо относился к подобного рода начинаниям, и, Ханбин был уверен, наверняка оценил бы не строгую классику, а свежие веяния.   Последние приготовления пришлись непосредственно на саму пятницу, благо, день был сокращенным: несмотря на типично азиатский культ переработки, компания вот уже год как учредила сие новшество, пришедшее из-за бугра. Предполагалось, что таким образом они будут равняться на своих более прогрессивных европейских коллег, которые успешно совмещали работу и дом, тем более что последнее значило куда более частое общение с собственными детьми, представителями естественной и самой первостепенной их целевой аудитории. Несомненно, всем то шло только на пользу, хотя Ханбин, и без того сверхопекающий родитель, считал порой, что делал для своего маленького сына недостаточно.   Возможно, того же мнения придерживалась и его мать, госпожа Сон: хотя по тому поводу никаких претензий единственному чаду она не высказывала, по строгому ее лику никогда не было понятно, довольна она чем-то или нет. Несложно было догадаться, почему сын, пусть не вдаваясь в никакие ненужные подробности, просил ее забрать Юджина на все выходные. Объективно недовольству причин не было: во внуке она души не чаяла, а Ханбин, будучи взрослым мальчиком, мог вступать в новые отношения и потому выделять на них время на выходных. Вероятно, и впрямь считала, что родителем он был не ахти или же сомневалась в его вкусах, вспоминая ту же Хёчжин, а может, и вовсе прекрасно догадывалась, отчего ее отпрыск в свои почти 35 не торопился жениться и не походил на героя-любовника, менявшим девушек как перчатки.   Как бы то ни было, после работы Ханбин заехал к матери, передав ей некоторые вещи мальчика и немного наличных на какие-либо непредвиденные траты (старая закалка неодобрительно относилась к взаимодействию с пластиком). Затем же, как было условлено с Кюбином, он направился домой, откуда, спустя непродолжительное время, тот подхватил его вместе с некоторым его скарбом, заблаговременно собранным в поездку, на такси прямиком в аэропорт Гимпо. И вот, пройдя регистрацию и заняв свои места в светлом и просторном салоне самолета, можно было расслабиться, потому что торопиться ближайший час им было некуда.   По-модельному красивые длинноногие стюардессы в отглаженной форме порхали между рядами, вежливо улыбаясь и интересуясь у пассажиров, требовались ли им что-нибудь, пускай дорога и не предполагалась особенно дальней. За это время Ханбин еле успел передохнуть от работы и от бытовых хлопот, а теперь же ко всему прочему примешивалось легкое волнение от присутствия рядом Кюбина. Обычно на свиданиях он не слишком-то беспокоился о чем-либо, но, справедливости ради, подобных свиданий, серьезных, настоящих, обещавших две ночи и много любви, с тем, кто нравился ему так долго и сильно, у него не было. Он хотел, чтобы все прошло, как полагается, чтобы не было никаких случайных форс-мажоров или же непредвиденных неприятностей, чтобы они запомнили их первую поездку и их первый раз. Словно бы почувствовав чужие переживания, Кюбин поспешил сообщить Ханбину уверенность и поддержку, и потому, взяв его за руку, мягко ее сжал и погладил, улыбаясь тепло и ободряюще. Этот жест, незаметный ни для кого, но значивший для одного-единственного человека много и даже больше, отозвался в последнем приливом нежности, которую он очень хотел вернуть сторицей – и, пользуясь первой же предоставившейся для того возможностью, прилег младшему на плечо, давая понять, что с ним ему было комфортно и хорошо, и что ему вовсе не претило явить свою беспомощность и уязвимость. С Кюбином все страхи отступали на второй план, и он чувствовал себя в безопасности.   По прибытии они заселились в пятизвездочный фешенебельный отель «The Shilla». Останавливаясь прежде в местах куда менее роскошных, Ханбин насилу заставил себя не разглядывать все вокруг, ибо таким бесхитростным способом он только компрометировал свою неискушенность. Кюбин держался совершенно непринужденно и говорил с девушкой на ресепшене так, словно они уже были знакомы – ну, или так могло показаться. Сам Кюбин пояснил это чуть позже, когда они, отдав свой небольшой багаж, сразу направились ужинать в ресторанчик, располагавшийся на территории.   – Управляющий отеля – хороший друг нашей семьи, – сказал он, по-джентльменски отодвигая стул для Ханбина, не преминувшего приятно смутиться от обходительности партнера во всем. – Я был здесь, кажется, около года назад вместе со своими, и запомнил это место как очень достойное.   – Просто «достойное»? Вау же, – признался Ханбин, только покачав головой, но ни разу не осуждая: что взять с детишек, родившихся с золотой ложкой.   – Завтра обязательно прогуляемся по округе, – выступил тогда с утвердительным предложением младший, и когда к островку их столика, подобно прочим чуть огороженному от остальных гостей небольшими стендами с густорастущей зеленью, подошел официант, продиктовал тому заказ, для которого можно было не заглядывать в меню, потому что жареное на гриле мясо с закусками подавали практически везде – национальная традиция.   Вскоре их столик почти полностью закрыли тарелки с большим количеством тонких слайсов поджаренной говядины и множеством всевозможных овощных острых закусок. Несомненно, соджу, отличавшийся своей стоимостью от магазинного в солидную сторону, был прекрасным дополнением к ужину, хотя бутылочек было всего две: захмелеть не хватит, а для настроения – предостаточно.   За ужином они обменялись подарками. Ханбин презентовал Кюбину небольшой коробок, содержавший однотонный темно-синий галстук и зажим к нему, а тот, в свою очередь, протянул старшему новехонькие AirPods и плитку бельгийского шоколада, обернутого в красивую крафтовую упаковку – обойтись без сладкого он, зная своего хёна, никак не мог.   – Вспомнил, как недавно ты говорил, что у тебя потерялся наушник, – сказал Кюбин, немало довольный тем, что подарок пришелся партнеру по душе: Ханбин счел, что это было очень кстати, потому что у него все никак не доходили руки купить себе новый экземпляр. С тем внимательность младшего в очередной раз отозвалась в нем приятным сердечным теплом, и он растроганно улыбнулся.   Галстук был оценен не меньше, чем сопровождавший его серебряный аксессуар: Кюбину понравилось и то, и другое. Он отметил вкус, с которым Ханбин подобрал такую, казалось бы, незначительную, на первый взгляд, деталь, которая, тем не менее, зачастую делала всякий образ довершенным и цельным. Дьявол, как говорится, крылся в мелочах, и живи он земную жизнь, будучи рядовым офисным работником, то всенепременно сопровождал бы всякий свой аутфит тем или иным щегольским элементом.   Хотя подарок содержал в себе определенный намек, ведь тот, кто дарил галстук, мог его и повязать, Ханбин был не прочь и вовсе избавить Кюбина от одежды, желая увидеть своего мужчину без ничего. Кюбин разделял его устремления, и это было более чем естественно: в конце концов, он и без того ждал достаточно долго.   Их номер-люкс располагался на шестом этаже. Обстановка, представшая перед Ханбином, отвечала всем его ожиданиям, а кроме того, постель была поистине королевских размеров. Одна постель (естественно). Романтически приглушенное освещение задавало настрой, а шампанское, бутылку которого Кюбин достал из мини-бара, позволило бы расслабиться и предаться настроению предстоящей ночи. Вид из окна простирался превосходный, хотя днем, когда все взойдет прохладное морское солнце, он станет еще прекраснее. Ханбину тоже хотелось быть особенно прекрасным для Кюбина, и перед тем, как они станут по-настоящему близки он хотел привести себя в порядок, тем более, что с дороги у него особенно возможности на то и не было, если не считать, конечно, того, что он воспользовался пудрой в уборной в самолете.   – Я ненадолго, – прощебетал он, юркнув в ванную комнату после того, как в ней побывал Кюбин, оставивший за собой пар горячей воды, застлавший собой зеркала и кафельные стены. Тот, расслабленный после душа, лишь кивнул, милостиво давая старшему столько времени, сколько понадобится.   «Ненадолго» не вышло, хотя намеренно момент Икс Ханбин не оттягивал. Удостоверившись, что с ним все было в полном порядке, и выглядел он отлично, спустя некоторое время он вернулся в номер, однако с удивлением обнаружил, что его партнер, лежавший на кровати, его не дождался, и теперь, сложив руки на груди, клевал носом. Телефон, в который он, по всей вероятности, смотрел ранее, лежал в стороне, и на его экране высвечивалась лента соцсетей – ничего особенного, обыкновенный думскроллинг перед сном или коротания минут ради. Невскрытое ледяное шампанское, рядом с которым стояла пара фужеров, постепенно теплело до уровня комнатной температуры.   И пускай Ханбин ожидал не совсем этого, всю неделю представляя, как его по-кинематографичному прижимают к стене, жадно целуют и овладевают на первой же удобной поверхности, отреагировал он совершенно понимающе, по-доброму усмехнувшись и покачав головой. Все было более, чем объяснимо. Сказалась утомленность рабочей неделей, хлопотами по организации празднования их небольшой даты, перелетом и, наконец, сыграл свою роль плотный ужин, сдобренный, к тому же, хоть небольшой, но все же порцией алкоголя: ведь после всякой трапезы, как известно, человека частенько клонило в сон. Он нисколько не расстроился и не обиделся, потому что, говоря по правде, с удовольствием бы последовал примеру Кюбина и точно так же предался бы долгому и неумолимому сну. Всяко лучше было бы заниматься любовью, отдохнув, а не мучая себя и превозмогая усталость, и шанс им еще предоставится – благо, целых два выходных дня.   Погасив светильники, он, облаченный только в нижнее белье, лег рядом с Кюбином, действуя как можно более аккуратно, дабы ненароком его не разбудить. Тот пробормотал нечто невразумительное, надув губы, подобно капризному ребенку, но не проснулся, а лишь сонно сгреб хёна в крепкие объятия, прижимая к себе в намерении никогда не отпускать, словно бы тот оставил его и ушел восвояси. Пожалуй, ничто бы сейчас не сделало Ханбина еще счастливее, чем этот жест, полный устремления любить, оберегать и ни с кем не делиться.  

***

  Все утро ему снились разрозненные, путанные, однако довольно приятные по внутреннему ощущению сны, главным героем которых являлся один и тот же человек – Ким Кюбин. Вполне очевидно, что грезы эти были весьма недвусмысленного содержания, особенно сейчас, когда объект их находился совсем рядом. Воображение же, как нарочно, рисовало с тем образы совершенно явственные и словно бы даже тактильно ощутимые, и в какой-то момент Ханбину, находящемуся в полудреме, легко прерываемой фазе сна, даже почудилось, что все происходило по-настоящему. По-настоящему и взаправду Кюбин нависал над ним, по-настоящему терся носом о его шею и выражал самое что ни на есть всамделишное желание плотской близости. Ханбин с готовностью подставлялся под поцелуи и прикосновения, пока дымка сновидений не развеялась под натиском реальности происходящего, и он вдруг не обнаружил, что вовсе не спал.   – Кюбин-и... – пробормотал он смущенно и растерянно, но не оттого, что чужие действия доставляли ему какой-либо дискомфорт, а потому, что он несколько стеснялся того, как мог выглядеть, наверняка изрядно взъерошенный, помятый и заспанный, а кроме того, от всего того, что делал Кюбин в его отношении, пусть пока в рамках приличий, у него... возникла вполне естественная физиологическая реакция. – Извини... Я... Ну...   – Извини? За что? За то, что у тебя на меня стоит? – тот же в ответ только издал смешок. – Прелесть.   – Я просто... Я не–   – Тебе не нравится, хён? – негромко спросил Кюбин, тотчас же прекращая всячески поползновения и замирая: ничего, против воли партнера он бы делать не стал.   – Нет-нет! – тотчас же помотал головой Ханбин, отвергая мысль о том, что ему могло быть хоть сколько-нибудь неприятно. – Дело... не в этом. Я просто... Я... еще не умывался даже, – постарался прибегнуть он к весьма весомому, как ему думалось, аргументу, однако для Кюбина это не являлось проблемой от слова совсем.   – Даже не беспокойся об этом, – и в подтверждение своих слов склонился к губам старшего, целуя их легко и дразняще, непродолжительно, но нежно, чем несколько унял всякие треволнения старшего по поводу внешней своей якобы непривлекательности, зоны весьма болезненной в силу предыдущего опыта, что не проходил бесследно практически ни у кого.   За последующими поцелуями, ставшими более долгими, тягучими и влажными, мужчины избавились от всякой мешавшей обоим одежды, лишь сковывавшей в движениях. Однако торопиться с тем, чтобы как можно скорее предаться сопряжению тел они не стали, вместо этого продолжая с некоторое время прикасаться друг другу, ласкать и гладить все сокрытые доселе зоны, наслаждаясь теми ощущениями, которыми спустя весьма значительный срок «просто дружбы» и становления их как пары были вознаграждены. Ханбин позволил себе жадное любопытство до тела партнера: Кюбин был подтянут и подкачан, но умеренно: регулярно посещал спортзал по вечерам после работы, когда старший спешил домой, к сыну. На контрасте с его более отчетливо выделявшимся прессом, едва заметные результаты периодических тренировок Ханбина были всяко мягче и не такими заметными, однако менее привлекательным оттого он для возлюбленного не становился. Напротив, Кюбин всегда находил его особенно красивым, и теперь хотел уверить в том и самого извечно сомневавшегося, каждым жестом и действием как бы говоря, что он – прекрасен, что он любим и желанен в любом своем виде, что бы тот ни думал. Любя человека, видишь его красоту неизменной изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год – и с каждым новым случайным мигом будешь лишь восхищаться каждой его чертой, каждой его изюминкой, его всем.   – Думаю, нам стоит немного сменить позицию, – заметил Кюбин, и теперь уже не он нависал над партнером, а тот занял его бедра, ощущавший томительную близость с чужим крепким членом, столь же напрягшимся за время ласк, как и его собственный.   Уверенно опустив одну руку на бедро старшего в желании не только чувствовать его под своими прикосновениями, но и держать определенный контроль, другой Кюбин обхватил оба члена: размер рук позволил сделать это без особых усилий. На это Ханбин явил лишь свою всегдашнюю по отношению к возлюбленному податливость, чуть прикусывая нижнюю губу и опуская длинные ресницы. Ощущения были возбуждающими и даже более: они возбуждали и сподвигали к сладкой, чувственной раскованности, зарожденной ранним утренним временем, когда плотский акт, почти сразу же по пробуждении, казался еще прельстительнее, еще горячее, потому что к реальности примешивались воздушные, сахарные, как разноцветная вата, фантазии. Тела были отзывчивее, теплее обычного, и это в том числе сопутствовало тому, что влечение и жажда обострялись, маскируясь, впрочем, под леность и неторопливость.   Кюбин мягко сжимал оба члена, водил от поблескивавших от выступившего семени розовых головок до основания, от края плоти до волос в паху, и делал это уверенно, но желая, чтобы оба они испытывали одно и то же восхитительное удовольствие. Это получалось весьма хорошо: Ханбин, чуть толкавшийся бедрами партнеру в руку, елозя на нем, едва слышно постанывал, очаровательно склонил голову немного вбок. Он представал Кюбину открытым, доступным, готовым с ним ко всему, не похожим ни на кого из всех его прежних партнеров, и являл, насколько наслаждался тем, что делал с ним любовник.   Для того, чтобы взаимно излиться им не понадобилось слишком много времени: Кюбин, управлявший процессом, хотя и в должной мере его контролировал, оттягивая момент разрядки, все же не мог устоять, и потому пик накрыл их жаркой волной, бурной эйфорией и последовавшей за тем безмятежной приятной пустотой в голове и легкостью во всем теле. Семя, обильно излившееся и порядком попачкавшее руку и пах, Кюбин предпочел, играясь, растереть, будто художник, по холсту тела Ханбина и по тонкой коже его члена, даря дополнительные сладостные ощущения.   – Хочу испачкать так тебя всего, – сообщил он, ничуть не стесняясь ни своих действ, ни своего поведения, ни своего взгляда, полного страстности и желания претворить сказанное в жизнь как можно скорее.   Ханбин на то отреагировал весьма ожидаемо, смутившись и порозовев. Нега, облекавшая его естество, пока он предавался близости со своим мужчиной, из горячительно-распалявшей и соблазняющей постепенно перетекла в русло более ему привычное, стеснительно-трогательное, потому что всегда в подобные моменты он чувствовал себя беззащитным и в некоторой степени даже уязвимым. Прежде, когда он доверялся другому человеку, тому ничего не стоило как-либо случайно или намеренно после связи обесценить ее, не придать должного значения, не сообщить любовнику о своей привязанности (ибо ее зачастую не было вовсе), однако сейчас, рядом с Кюбином, все было совершенно иначе. Кюбин все еще хотел и любил его, смотрел на него с нежностью и с обожанием, которые сложно было подделать из обыкновенной человеческой симпатии ради. Нет, рядом с ним Ханбин чувствовал, как в душе его цветет весна, несмотря на стоявшую за окном хладную осень, как оплетают его сердце лозы дивного цветастого вьюна, и сколь напоенными солнцем становились его затянутые бело-серыми облаками будни.  

***

  После душа (их первого совместного душа!) парочка спустилась к завтраку, завершить который Ханбин возжелал одним из тех десертов, что привлекли его внимание своим аккуратным исполнением и небольшим форматом: это было неплохим вариантом, потому что порой, когда хотелось чего-то сладкого, бисквитно-кремового, но непринужденного, bite-sized, что называется, выбор стоял между большим куском торта или пирожного и очень большим. Хотя обыкновенно никакие большие размеры его не смущали, гурманство требовало чего сладкого в завершение трапезы, состоявшей, по существу, всего-то из кофе и сэндвича, поэтому он остановил свой выбор на крохотном брусочке пирожного Красный бархат, выглядевшем на своей продолговатой тарелке-плато еще миниатюрнее. Кюбин, предпочитавший всякому, даже самому аппетитно выглядевшему десерту что-либо несладкое и потому остановившийся только на основном блюде, омлете с овощами и красной рыбой, с улыбкой наблюдал за тем, как Ханбин поддевал вилочкой ярко-алый кусок шоколадного коржа с проходившим меж мягким сливочным сыром и отправлял его в рот, бегло затем облизывая губы кончиком розового языка. Думать, впрочем, хотелось о вещах не столь невинных.   Далее они, воспользовавшись услугами каршеринга, входившего в перечень того, что любезно предоставлял отель своим посетителям, направились в места, находившие как близ, так и на некотором отдалении от их поселения. Никуда не торопясь, они прогуливались по ботаническому саду Ёмиджи, где под открытом небом и в тепличных помещениях произрастали самые разные, оформленные по всей флористической науке постриженные деревца вечнозеленников, кустарники, а также на разбитые вокруг клумбы, перемежавшиеся крупными каменьями, витыми дорожками и редкими скульптурами. Полюбовались они и видами традиционных корейских построек, особый колорит которым придавал сам дивный Чеджу, окрасившийся по октябрю в пестрые желто-оранжевые оттенки увядающей листвы. Цветастый мост Соним привел их прямиком к небольшому водопаду Чончжэён, что был настоящим свидетельством того, насколько гармонична и умиротворительна может быть естественная, первозданная природа: непрерывающийся шум потоков свежей воды, замшелые многовековые валуны, чистое небо, заволоченное сероватой облачной дымкой, все настраивало на спокойный, подталкивавший к долгим размышлениям лад. Но и не только: здесь, вне шумной столицы, возлюбленные, предоставленные лишь самим себе, могли уделять время друг другу, говорить обо всем, не таясь, открывать сердце, наслаждаться каждым мгновением и видеть, встречаясь взглядами, взаимную искреннюю привязанность.   Не обошлось и без спонтанных презентов: в музее мишек Тедди, что предлагал приобретение некоторых премилых экземпляров на память, Кюбин купил сразу двоих плюшевых медвежат, один из которых полагался Юджину, как послушному маленькому мальчику, а второй – Ханбину, которого он воспринимал, за некоторым возрастным отличием, примерно так же. Было порой что-то особенно душевное в том, чтобы хотя бы на некоторые мгновения вновь ощутить непринужденную радость детства, когда нет условностей и трудностей взрослой жизни, и прочувствовать, насколько легче и проще тогда дышалось и как забавны были игры: в музее было немало детишек, и они, самые разные, тихие, шумные, зажатые, смешливые, были среди кукольно-плюшевого царства поистине в своей стихии. Наблюдая мельком за ними, Кюбин и Ханбин не могли не улыбаться, потому что оба находили это очаровательным.   На поздний обед-ранний ужин они остановились в местечке, которое не выглядело выхолощенным и претенциозным, отвечая на запросы дорогих гостей, однако, ежели они могли судить по отзывам, превосходило по вкусу своих блюд многие ресторанные. Это был щиктан близ пляжа Чжонмун, где можно было насладиться дарами моря в самом свежем, поутру выловленном виде. Прохлада октября со своим сухим, словно бы пронизывавшим до костей ветром вызывала желание съесть что-то горячее, и потому, вновь отдавая дань национальной кухне, они взяли сливочно-пряный суп с крабом и закуски из сырых морепродуктов с перечным соусом кочудян. Их небольшая программа первого дня подходила к концу, но в отеле, за дверьми их номера, их ожидало продолжение, романтический вечер, плавно переходивший в долгую ночь, ибо теперь, когда ничто уже не могло стать им помехой, они жаждали не только близости духовной, но и низменно-плотской.   Желания, благоразумно сдерживаемые ими, тогда нашли свой выход, когда, спустя некоторое время по возвращении в гостиницу, они принялись избавлять друг друга от одежды, стараясь, тем не менее, делать все обстоятельно. Мало было лишь заняться сексом – хотелось ощутить каждый момент, каждое прикосновение, слышать друг друга, срывать вздохи и стоны и приглушать их поцелуями.   Ханбину нравились мужчины. Он был, определенно, слаб до их рельефных тел, до растительности на них, густой или редкой, до запаха пряного пота в подмышечных впадинах и до белесого белкового семени, что обожал слизывать, глотать и ощущать на себе. Сейчас, будучи с Кюбином, он испытывал не только животное влечение, но и охватывавший его флер романтической страстной влюбленности не только в плоть, но и в личность, в самого человека всецело и полностью. Кюбин не был очередным его партнером, временным, а потому не столь важным. Нет, нет – на сей раз все было иначе, значительнее, куда весомее, потому что в дело вмешалось чувство любви. Любовь охватывала их и придавала телесной связи весомость, подкрепляемую доверием, а с тем и пониманием друг друга и своих желаний. Ханбин интуитивно знал, что Кюбин – его «Тот Самый», и это не подлежало никаким сомнениям.   Ложась под него и принимая его внутрь, он, забросив руки на плечи партнера в легком объятии, смотрел на младшего из-под полуопущенных длинных ресниц и, когда тот глубоко толкнулся в горячее тело, простонал, чуть запрокидывая голову от того наслаждения, что только мог испытать, ощущая в себе член любимого мужчины. Ночь обещала быть сладкой, истовой, полной взаимного желания и жаром настоящих чувств.