счастливая сладкая жизнь

До тех пор, пока оба окончательно не выдохлись и не провалились в сон, обессилевшие, они занимались любовью: в конце концов, то было совершенно естественно для двух взрослых мужчин, чья симпатия друг к другу постепенно нарастала, а за последнее время и вовсе сконцентрировалась в густое, почти осязаемое влечение, сокрываемое за прикосновениями, взглядами, намеками и нахождением близ. Долгие сессии поцелуев распаляли их не меньше и служили прекрасным способом выражать чувственность, даже когда им требовалась необходимая физическая передышка. Кюбин целовался так хорошо, что под натиском его талантов Ханбин вдруг ощутил себя совершенно неумелым, пассивным, беспомощным – однако сильно от того не переживал, потому что все эти чувства ему нравились. Они позволяли ему отдаваться во власть чужих рук, которые касались его столь возбуждающе, что он не мог думать ни о чем кроме того, как хорошо ему было.   Было, впрочем, и кое-что помимо горячих занятий сексом: когда они говорили обо всем на свете, Ханбину думалось, что ни с кем еще у него не было столь потрясающей, обоюдной химии. Они понимали друг друга, пусть имея несколько разнившийся личностный бэкграунд и являясь представителями разных поколений с семилетней разницей в возрасте (ибо считалось, будто «миллениалу» «зумера» не понять, и наоборот). Кюбина подкупало то, что, даже будучи в чем-то мудрее и опытнее, его партнер сохранял в себе также и естественную скромность и не наигранное очарование, особенно когда, по робости своей, заливался краской от смущения. Ханбину нравилось то, сколько в младшем было жизненной энергии и душевной силы, потому как сам он не мог похвастать активным оптимизмом, который тот сохранял несмотря ни на что. Мало кто мог похвастать подобной синергией с любимым человеком, и потому это дорогого стоило. Ханбин помнил о том, что стоило быть разумнее и не кидаться в омут отношений с головой, растворяясь в партнере, однако не поддаться чарам чудесного волшебства, захватывавшим его, едва ли мог.   Выдавшиеся «медовые выходные» оставили Ханбина под немалым впечатлением. В понедельник, вернувшись на работу, он цвел, будто вешняя роза и мыслями пребывал не посреди бумажных кип документов, а в объятиях Кюбина. Оставшееся время на Чеджу они провели, посетив национальную деревню с ее узкими улочками и низенькими древними домишками, живописно передававшими дух Чосона, и будто бы стали частью сюжета исторической дорамы, а затем взору их предстали особой красоты виды на простиравшиеся поля с розовеющей пушистой мюленбергией. На память обо всем у него остались фотографии, на которых он запечатлевал окружающую обстановку, места, пейзажи, блюда, а также несколько селфи, где они с Кюбином выглядели, как настоящая влюбленная парочка. Впрочем, не только выглядели, но ими и являлись, и теперь, прокручивая галерею, Ханбин вспоминал о праздновании месяца их отношений с особым теплом.   Разумеется, не обошлось без расспросов Тэрэ. Сгоравший от любопытства, он утянул Ханбина на перекур при первой же подвернувшейся возможности, и, стоя под крышей уединенной беседки, находившейся во дворе у входа в их деловой центр, ультимативно потребовал полного отчета во всех деталях.   Ханбин же без утайки поведал ему обо всем: и об их прогулках, и о прекрасной погоде, и о соленом морском воздухе, и о покупках, сделанных на месте. Ну, или почти обо всем: естественно, в подробности их с Кюбином постельного времяпрепровождения он не вдавался, однако на вопрос, не особенно изящно намекавший на размеры его партнера, все же ответил, говоря, тем не менее, довольно завуалированно и без лишней пошлости:   – Две банки колы, стоящие друг на друге, – скромно потупил он взор: почти нисколечко и не приукрасил.   Тэрэ только цокнул языком и всплеснул руками, чуть не простонав:   – Нет, ну зачем я вообще тебя к нему подталкивал, а? Нет бы себе оставить! Красивый, молодой, богатый, щедрый, заботливый, с огромным членом... Ненавижу тебя, подруга!   – А вот раньше надо было думать, – Ханбин дразняще показал собеседнику язык, в той же язвительно-шутливой манере парируя и картинно вредничая.   Он отлично знал, что его лучший друг говорил все это не из какой-либо зависти, а совсем наоборот, выражая исключительно поддержку – просто в присущей ему манере; следом за «шпилькой» Тэрэ широко улыбнулся, и обсуждение продолжилось – пока тлел табак в их сигаретах. За любовными перипетиями Ханбин словно бы подзабыл о том, каково было вот так непринужденно болтать с приятелем о жизни, о делах сердечных, сплетничать про коллег и про начальство. Конечно, они пересекались ежедневно, однако заняты были, по большей части, каждый в своем отделе, и потому не всегда выкраивали пусть даже минуты на подобные легкие разговоры.  

***

  За осенью, сбросившей медный свой цвет, наступила зима. Извечно суетной предпраздничный декабрь пронесся словно во мгновение ока, и вот настало Рождество, пора уютных семейных вечеров, фильмов, которые все знают уже почти наизусть, но неустанно из года в год смотрят, воздавая дань обычаю, и посиделок в кафе, что украшали сплетенные из зеленых игольчатых ветвей венки, цветные мерцающие гирлянды, а также тематические постеры и открытки, поздравлявшие своих гостей с грядущим новым годом. Витрины магазинов, обставленные в соответствии с духом праздника, привлекали взгляды всех прохожих, и каждый из них нет-нет да и поубавлял свой шаг, дабы хотя бы мельком, но взглянуть на историю, что создавалась руками знающих свое дело декораторами. И так зритель смотрел на игрушечное кукольное чаепитие, через которое проходила железная дорога с неустанно колесившим по ней крохотным локомотивчиком, везущим за собой несколько сочленений таких же миниатюрных вагонов и периодически издававшим приглушенные сигналы, мол, поезд в пути, не мешайте движению! В витринном пространстве другого магазина, точно так же снаружи обставленного плотным стеклом, располагалась столь же идиллическая картина, но для ценителя более взрослого, и содержала в себе инсценировку рождественского обеда: на заднем плане стояла разлапистая искусственная ель, наряженная по случаю, потрескивал такой же ненастоящий камин, а на переднем был стол, укрытый тканевой скатертью в красно-белую шотландскую клетку и заставленный тонкой работы сервизными предметами. И по схожему художественному принципу работали многие-многие другие магазины, предлагавшие самые разные товары, от роскошных женских нарядов на светские рауты до куда более приземленных товаров для дома и быта. Город ждал праздника, предвкушал его, и потому был полностью окутан атмосферой чего-то очень счастливого.   Для Ханбина отношения с Кюбином были праздником сами по себе – тот, «завоевав территорию», не спешил сбавлять обороты, и потому был со старшим все столь же галантен, учтив и мил, и относился к нему с заботой и вниманием, соблюдая при том баланс в постели, ибо страстности ему было не занимать. Хотя оба не торопили никаких событий, в чем-то Кюбин был легче на подъем, и потому, вероятно, стремился проживать жизнь так, как ему хотелось в моменте. Ханбин был осторожнее, скрупулезнее, беспокойнее, и потому ко многому относился с энтузиазмом несколько меньшим. А дело меж тем касалось развития их связи, потому как младший совершенно безо всяких лишних размышлений давал партнеру понять, что вовсе не против того, чтобы они стали не просто любовниками, а неотъемлемыми частями своих жизней, стали вхожими в дома друг друга и проводили бы вместе не только некоторые часы, но и… все прочее время. По существу то значило преломление того барьера, что обыкновенно Ханбин выстраивал между своими мужчинами и своей частной жизнью, включавшей в себя бытность отцом-одиночкой. Кюбин не был в его глазах одним из прошлого множества, однако именно потому ошибаться ему было страшно вдвойне. Если однажды выбор встанет между его ребенком и его любимым мужчиной, он, несомненно, изберет сына, но пожертвует частью своего сердца в угоду сохранению семьи. Тэрэ как-то сказал ему в ответ на сии переживания, что ежели такой выбор однажды встанет, это будет значить лишь то, что один из них не будет тебя любить. И едва ли то возляжет ответственностью на малолетнюю кроху.   Мысли эти заставляли Ханбина тревожиться, хотя особенно для того оснований не было. Юджин был славным мальчиком, не чета тем киношным занозам, которые только и думали о том, как бы расстроить союз родителя с его (или с ее) новым увлечением. Он, может, и сам хотел бы представить Кюбина Юджину, но все никак не мог подобрать для того подходящий момент. И, что еще сложнее, он переживал из-за того, что мог ненароком тем самым зародить в своем возлюбленном сомнения относительно своих намерений. Он много думал об этом с одного разговора, в котором Кюбин затронул тему рождественских выходных и непосредственного в них участия самого Ханбина.   Нет, даже не так: перво-наперво младший огорошил его предложением, конечно, крайне соблазнительным, но вместе с тем и довольно... серьезным. На Рождество семейство Ким собиралось в Швейцарию, кататься на лыжах, заниматься сноубордингом и попросту обозревать виды на горные вершины в кабинке фуникулера, и Кюбин предложил Ханбину составить им компанию в сей поездке. Естественно, как и в случае их небольшого путешествия на Чеджу, все расходы он готов был покрыть сам, от возлюбленного требовалось только присутствие. Мало кто в здравом уме отказался бы от такого предложения, а Ханбин это сделал. Он счел, что и без того слишком много пользовался щедростью и любовью партнера, и потому не хотел становиться обязанным ему еще более. Вне всяких сомнений, он понимал, что Кюбин не вкладывал в то ничего предосудительного и не обещал чего-то впустую, если не был уверен в своих словах, однако сам Ханбин чувствовал, будто по собственным финансовым возможностям не мог воздать ему так, как он того заслуживал. Кюбин никогда не давал ему понять и близко, будто их отношения – это купля-продажа, однако сам он не мог не переживать из-за столь зиявшей между ними разницы в состоянии.   – ... Я не буду настаивать, если это доставит тебе неудобство, хён, – на осторожно высказанные беспокойства Кюбин отреагировал спокойно и понимающе, не желая как-либо давить. – Хотя, конечно, будет ужасно жалко, что я не смогу представить тебя своей семье в такой, как мне думается, подходящей обстановке.   – Ну чего ты, – негромко отозвался Ханбин, смущенно улыбаясь; всякому бы пришлось по душе, что к нему относились настолько серьезно, что готовы были ввести в круг семьи. – Я же, ну... совсем не против, чтобы ты познакомил меня со своими, хотя это, конечно... такой шаг...   – В таком случае, хён, требую моральной компенсации, – произнес Кюбин и занял вдруг вид совершенно серьезный, решительно вскинув подбородок. – Во-первых, раз уж ты со мной не едешь, ты получишь в два раза больше подарков. И Юджинни тоже. Никаких «но»! Слышать ничего не хочу. Отшил меня, значит, а теперь кокетничает.   И вовсе не было никакого кокетства! Ханбин всего лишь надулся, выглядя еще милее, чем обычно, и сложил руки на груди: что за человек такой Кюбин! Не одно, так другое. И как, прикажете, теперь отвечать на его подарки, очевидно бесстыже дорогие, да еще и в двойном объеме?   – А во-вторых, – продолжил Кюбин, и голос его стал словно бы чуть мягче, чуть осторожнее он подходил к выбору слов, – я бы хотел, чтобы ты познакомил меня с Юджинни. После праздников, например, когда сочтешь нужным. Для меня это важно.   – Кюбин-а... – выдохнул Ханбин, вновь невольно испытывая неловкость. Ощутив свою беспомощность, он несколько подрастерял в былом пылу. – Я... я ведь не против. Я хочу, чтобы ты был частью моей жизни, – быстро проговорил он, отметая какие-либо возможные подозрения, которые могли закрасться в голову младшего, – Просто... Он же совсем еще ребенок. Я не могу представить, как он сможет это воспринять. Мы привыкли жить только вдвоем, а если появится кто-то третий... Но это не значит, что я не хочу, чтобы вы познакомились! Правда, я... Я просто не знаю, как могу это подать, и...   Он помолчал, отчаянно надеясь, что его поймут. Он действительно боялся, что не сыщет от него поддержки, и что слова его будут восприняты превратно, словно он не видит Кюбина в качестве долгосрочного своего партнера, в идеале – на всю оставшуюся жизнь, и недвусмысленно давал ему на то намек.   Кюбину понадобилось не так много времени, чтобы обдумать сказанное и понять, как ему следовало поступить. И вот затем он сделал ровно то, что было необходимо: Ханбин, растерянный и уязвимый, нуждался в уверенности, что его не оставят, что не бросят, предпочтя однажды кого-то другого, что не предадут доверие, не порушат его с Юджином привычный ладный мир и что все обязательно будет хорошо. Чтобы сообщить ему это, он стиснул его объятиях, поглаживая, будто маленького, по голове.   – Хён, ты можешь мне верить, – сообщил он ему негромко, но прямо и решительно. – Я хочу делать тебя счастливым и хочу, чтобы мы были... больше, чем просто партнеры. Для меня это очень серьезно. И важно. Ведь семья – это не только родители, но и... дети.   Пожалуй, никто бы не смог сказать ничего лучше. По меньшей мере, по мнению Ханбина. Заручившись поддержкой важного для него человека, он готов был ступить дальше, идя с ним бок о бок. И, конечно, за обе маленькие ручки они держали бы Юджина – чем плох второй папа за отсутствием рядом мамы? Преодолевать что-либо завсегда было куда легче, зная, что рядом находился тот, что поможет делом, словом и даже обыкновенным объятием – как и есть.  

***

  Подступиться к важному же разговору Ханбин смог только с началом года. До того все как-то не находилось нужного момента, нужного настроя, нужных слов, хотя порой ему казалось, будто само мироздание подталкивает его к откровению: например, когда он вручал Юджину подарки, переданные Кюбином, личным Сантой всех послушных мальчиков, то на вопрос, от кого они были, он, помявшись, уклончиво ответил: «от папиного друга». Получив исчерпывающий и вполне удовлетворивший его ответ, кроха кивнул: дети обыкновенно не задумываются о подоплеке подобного, даже если подарков было неприлично много, и дружба, в таком случае, выглядела, по меньшей мере, уж очень близкой. Внимание его занял искренний восторг от распаковки всевозможных свертков, коробок и пакетов: среди них было столько всего, столько всего! Кюбин знал свое дело, разбираясь в предпочтениях целевой аудитории и не преминув с тем вместе посоветоваться с отцом самого получателя. И игрушки, и модельки машинок, и видеоигры, и, конечно, сладости – да в таких объемах, что есть бы это все мальчишке до наступления летних каникул. Впрочем, Ханбин знал, что управится Юджин с этим набором, не успеет зима окончиться. Вот уж воистину генетика с ее снисходительностью к фигуре одних и полной беспощадностью к сложению других. Сказывалась типичная материна худоба, которая позволяла мальчишке есть что только вздумалось и не прибавлять в весе.   Как бы то ни было, Ханбин действительно не оставлял попыток завести с Юджином разговор о том, что у его папы появился «кое-кто». Впрочем, будь он в гетеросексуальных, конформно-ожидаемых от него отношениях, то волноваться бы ему пришлось, вероятно, даже поболее: пусть к матери мальчик относился неоднозначно, тая детскую обиду, замена ее наверняка воспринялась бы в штыки, как бы Юджин ни занимал вида, что ему было все равно. Кюбин же на сию роль не претендовал, а стало быть, вполне мог быть встречен, по крайней мере, нейтрально. И все-таки это был не рядовой случай. Понял бы что подобное подросток или, напротив, куда лучше принял бы это сейчас, в возрасте семи лет? Ханбин мог сколько угодно гадать, однако иной раз лучше всего было повериться собственной интуиции. Она советовала рискнуть, действуя наиболее аккуратно.   За ужином Ханбин суетился вдвое обычного, что немало выдавало его беспокойства. Юджин это отметил: подобное от него, говоря об отце, никогда не скрывалось.   – Все в порядке? – уточнил он, глядя на то, как старший бездумно разгребает в своей тарелке порцию лапши под соусом чачжан, но не притрагивается к ней, подперев рукой щеку.   – Да... да, – отозвался мужчина с улыбкой, стараясь придать голосу как можно больше уверенности.   Неизвестно, поверил ли ему Юджин, однако больше справляться о причинах смутных дум не стал – до поры до времени, пока чуть позже вечером они не проводили часы перед сном за просмотром телевизора в гостиной, объединенной с пространством кухни. Погруженный в «бродилку» на планшете, в какой-то момент он почувствовал на себе взгляды старшего, что тот изредка бросал на него, явно желая что-то сказать.   – Пап? Что-то не так? – вновь задал он наводящий вопрос, на который опять не получил ответа: Ханбин издал неловкий смешок, чуть поднял руки, мол, ничего-ничего, не обращай внимания. Юджин вздохнул, понимая, что какой-то разговор между ними всенепременно так или иначе состоится, но покуда его отец будет делать вид, словно ничего не происходило, добиться от него чего-либо внятного он не сможет.   – Зайчик, хочешь, я почитаю тебе? – беспомощно забросил Ханбин очередную попытку, тщетную, как ему казалось, к тому, чтобы вскользь упомянуть о главном. Сделал он это, когда зашел к сыну перед сном в маленькую детскую комнату, с недавних пор в которой появлялись все новые и новые «жильцы» в виде фигурок и игрушек – известно от кого.   Тут-то Юджин и вовсе, мягко сказать, удивился. Приподнял бровку, в недоумении глядя на родителя.   – Пап, ты не читаешь мне уже лет сто. Что случилось?   – Думаешь, я не захотел бы почитать тебе просто так, без всяких причин? – шутливо было подметил Ханбин, все больше терявшийся перед вдумчивым и серьезным темноглазым взглядом сына. – Ладно, ладно. Все правда в порядке. Но дело в том, что я... хотел бы кое-что тебе рассказать.   Он прошел в комнату и осторожно сел на край кровати мальчика, который тотчас же, собираясь внимать, приподнялся на подушках.   – Ты у меня такой умненький и наблюдательный, ничего от тебя не утаить, – начал он с мягкой улыбкой. – Хочу быть с тобой честным, как со взрослым. В общем... Как бы ты смотрел на то, что... папа начал с кем-то встречаться?   Сказав это, он замер, потому как не до конца представлял, какая может последовать реакция. Не замкнется ли в себе его кроха, не обидится ли, не рассердится на то, что его папа променял его маму на кого-то другого?   Но Юджин, судя по всему, не расстроился и не рассердился. Чуть помолчав, он прозвучал без каких-либо затаенных негативных чувств, меняя вопрос на вопрос:   – С кем?   – Это... кое-кто с моей работы. Мы знаем друг друга уже довольно долгое время, но... только недавно начали встречаться. Я хотел бы вас познакомить, потому что... – он чуть осекся, стараясь подбирать слова соответственно возрасту сына. – Потому что он для меня очень важен.   – «Он»? – переспросил вдруг Юджин, и Ханбин, поняв, что сообщил немаловажную деталь о новом знакомце сходу, без особых преамбул, зарделся аки маков цвет.   – Д-да... – признал он, смущенный, и в неловкости чуть прикусил губу. – Это мужчина.   – Ну... ладно, – произнес затем мальчишка так спокойно, словно его нисколько не тяготили никакие условности и предрассудки.   А впрочем, откуда бы им взяться у ребенка? Дети обыкновенно лишь впитывали то, что говорили им родители и окружение, а Ханбин ежели и учил чему Юджина, так это тому, что главное – быть хорошим, сердечным человеком, который умел понимать и принимать других. Стало быть, совсем уж плохим воспитателем он не был, и это радовало. Но мир вокруг все еще оставался холодным, равнодушным, враждебным, и вся эта правда могла срикошетить по самому мальчику. И хотя сейчас Ханбин испытывал немалое облегчение от того, что сын принял его, он по-прежнему боялся, что на нем-то это могло сказаться сильнее них с Кюбином – они-то взрослые, переживут. А вот психика более уязвимая и хрупкая может пострадать. Потому он, взяв крохотные ручки в свои и чуть их погладив, сказал ему еще кое-что:   – Только... пускай пока это будет между нами. Хорошо? Не говори никому. Никому в школе, ни бабушке, ни дедушке. Это только наша с тобой тайна, договорились?   – Не только, – заметил Юджин, а затем добавил, встретив удивленный взгляд: – Это тайна нас троих теперь, да?   Он имел в виду Кюбина, и когда Ханбин понял, о чем тот говорил, сердце его исполнилось трепетом и волнением, тающим сахарным счастьем и доверительной нежностью. Его сын готов отнесся к папиным предпочтениям совершенно спокойно, и даже готов был узнать, кто же таков был его возлюбленным. О большем и мечтать было нельзя. Благодарность и любовь нашли выход у него путем самым незатейливым, и он поспешил обнять своего маленького воробушка, который, пускай того открыто не заявлял, но, конечно же, не мог не желать «настоящей» семьи, где у него было бы двое родителей – необязательно, чтобы те были разнополыми. Детям только и надобно, чтобы о них заботились и чтобы их любили. Так была ли критичная разница, делают ли это отец и мать или двое отцов?  

***

  В назначенный день Ханбин волновался отчего-то так, будто знакомство с новым человеком предстояло ему. Накануне по сему поводу он даже созванивался с Хёчжин, делясь с ней своими переживаниями. А вдруг как все полетит в тартарары? Ведь порой не так просто было наладить контакт даже двум взрослым, что уж говорить про детей, непосредственных и непредсказуемых? Впрочем, сомнения его касались не конкретно какой-либо из сторон, сколько были вызваны ситуацией в общем.   Совет старой подруги оказался крайне прост: не стоило накручивать себя заранее. Обдумать план отступления не будет лишним, но и думать, что произойдет катастрофа тоже не следовало. Во-первых, потому как мысли материальны, и представляя что-либо, нужно было быть осторожным. Во-вторых, что касалось более практической точки зрения, такого попросту бы не произошло. Юджин не стал бы устраивать демарш, а в выборе Ханбина Хёчжин была уверена, зная, что с кем-то неподходящим «ее детка» бы не связалась. Так что тревожиться было делом не особо полезным, а даже пустым.   Что до Юджина, то и он, пусть ведя себя весьма непринужденно, испытывал все ту же скованность, будучи интровертом даже поболее своего отца. Ханбин не знал наверняка, что происходило в его прехорошенькой голове, но видел, что мальчик, тихоня и домосед, и среди ровесников предпочитавший держаться особнячком, ныне чувствовал себя как будто бы немного на иголках. Идти на сближение ему всегда было трудно, а идея появления в их с отцом жизни кого третьего и вовсе казалось чем-то за пределами его зоны комфорта, ибо значило перемены, ведь доселе они обходились компанией их двоих. Признаться, для Ханбина, прежде перебивавшегося непродолжительными связями и ни к чему особенно не обязывавшими отношениями, это осознание тоже было в новинку, но и Кюбин не был рядовым странником, попавшимся ему на пути. С ним он чувствовал себя любимым, и это придавало немало уверенности. И потому, если Юджин поймет, что ничего ему не угрожало, то совершенно точно примет его, как близкого человека.   Все и впрямь прошло как нельзя лучше. Когда Кюбин появился на пороге их дома, нагруженный пирожными крем-брюле и сгибом локтя держащий бумажный с чем-то пакет за жгутики-ручки, Юджин поначалу невольно затрусил, спрятавшись за открывшим дверь отцом, но увидев, какая на лице гостя возникла солнечная улыбка при виде его, решил отпустить чувство иррационального и беспочвенного беспокойства. Кюбин будто бы сразу показался ему очень располагающим, хотя рост его, высокий-высокий (даже выше папы!), и заставил младшего ощутить себя совсем крохой.   – Держи-ка! – сказал мужчина и, сунув руку в пакет, извлек из него небольшого белого плюшевого зайчонка, словно бы настоящего, но еще очаровательнее. – Вылитый ты.   – И правда, – хихикнул Ханбин, которому мгновениями ранее вверили их сегодняшний десерт. – Пойду, поставлю пока чайник.   Оставив их, он направился на кухню, а Кюбин меж тем наблюдал, как Юджин пытался казаться взрослым и деловым, хотя при виде зайца глаза его блеснули поистине детским любопытством. Приняв игрушку из чужих рук, он начал ее разглядывать и изучать, и старший находил это чрезвычайно прелестным. Одобрив подношение, мальчик милостиво решил сопроводить нового знакомого до двери ванной комнаты, чтобы тот помыл руки, и когда сие было сделано, он, смиренно дождавшись у входа, повел его за собой в гостиную.   – Он будет сидеть с нами, – сообщил Юджин, имея в виду плюшевого ушастика. – Вас с папой двое и нас двое.   Что думал по сему поводу его новый друг, было никому не известно, ибо он сохранял сосредоточенную тишину, вперившись в пространство пред собой черными глазками-бусинками. Кюбин же вновь счел, что Юджин – просто чудо, какой ребенок. Весь в отца.   – Как ты его назовешь? – спросил он, занимая место на мягком ковре за небольшим столиком, как раз для подобных трапез: на кухне бы втроем они едва уместились.   Юджин, поразмышляв с несколько мгновений, нарек своего заячьего собрата следующим образом:   – Юнини.   Пояснять, почему его выбор пал именно на это имя, он не стал, да в разъяснениях Кюбин особо и не нуждался, потому как все было очевидно. Через некоторое время к ним присоединился Ханбин, принеся с кухни все необходимое, и они принялись чинно беседовать о всяком житейском. Хотя Юджин много и не разговаривал, исчерпав, по всей видимости, свой ежедневный лимит социализации, он не уходил, подпитываясь, как то частенько бывает у интровертов, сторонним общением. Пусть поверхность его натуры «покрывала» корочка жженого карамелизированного сахара, под ней таилась нежная начинка – заварной крем. Вот и Юджин, подобно той же схожести, под нарочитой тихостью был на деле ребенком мягким, милым и ужасно трогательным, пускай и пытался никак себя таким не показать.   Как бы то ни было, связь установилась, и в дальнейшие их встречи, прогулки по паркам, хождение в кофейни с детской комнатой, где мальчик бы смог занять себя, если бы захотел, рисованием или игрушками, или же даже самое обыкновенное ленное сидение дома со все теми же настолками, они постепенно сближались. Хотя Юджин держался поначалу немного настороженно, легкость характера Кюбина, его дружелюбие и открытость сделали свое дело, и мальчик, поняв, что мог подобраться ближе, незаметными шажками, будто крохотный пугливый кролик, предпринял и собственные шаги вперед. Кюбин, которого он мог называть теперь не иначе как «хён», казался ему необычным взрослым. Он с интересом внимал тем крупицам информации, что Юджин вскользь сообщал о себе, охотно играл с ним и вообще воспринимал так, словно меж ними не было двадцатилетней разницы в возрасте. Это было очень приятно и весьма располагало, так что не было ничего удивительно в том, что однажды мальчик невольным образом поделился с ним тем, что на самом деле было для него проблемой, нерешенной еще с несколько месяцев и грозившейся однажды перерасти в кое-что очень и очень серьезное.   – Давай-давай-давай! – взбудоражено приговаривал Юджин, судорожно тыкая в заученные им комбинации кнопок на контроллере, дабы как можно скорее расправиться со своим соперником.   Соперником его был Кюбин, и сейчас, загоревшийся азартом, тот активно использовал собственные тайные знания всяческих боевых премудростей, что младшего сильно не радовало: от комбинации атак урон ему наносили нешуточный. Ханбин был отличным соигроком, потому что играл как Бог на душу положит, делал это праздного интереса ради, а потому и не сильно огорчался, если проигрывал, тем более что делал это он куда чаще, чем одерживал над маленьким сыном верх.   – Бля! – раздосадовано воскликнул Юджин, когда пропустил чужой, «болезненный» для персонажа удар, на что Ханбин, хлопотавший на кухне с ужином для всех троих, немедленно поспешил среагировать:   – Юджинни, ты где этому нахватался?! – мгновенно повернувшись от плиты, всплеснул он руками, ошарашенный, на что Кюбин только расхохотался, отчего на некоторое время потерял управление и позволил очаровашке-противнику отыграться за нанесенный урон:   – Жизнь научила, а? – ответствовал он за раскрасневшегося от стыда мальчишку, пойманного в такой глупый момент. – Больше не будем так говорить, верно, Юджинни? – сказал он это уже чуть тише и непосредственно ему самому, на что получил сдержанный смущенный кивок головы.   – Прости, пап, – сконфуженно подал голос мальчик, и затем инцидент был исчерпан.   Впрочем, никакие дальнейшие его тщетные попытки выйти в лидеры сражения потерпели крах, и он огорченно опустил руки, откладывая контроллер в сторону.   – И... победа! – провозгласил Кюбин, когда, наконец, окончил свое избиение младенцев и полностью свел в ноль чужую шкалу жизни. – Юджинни, ты расстроился?   – Нет, – буркнул насупившийся мальчишка, после чего запихнул себе в рот полную пригоршню мармеладных бобов из открытой упаковки всех тех сладостей, что с каждым своим визитом приносил хён. Впрочем, дуться слишком долго на Кюбина он не стал, потому что отыграться было для него делом чести. – Давай еще раз.   –  Без проблем, – с улыбкой отозвался старший. – Ты правда очень круто играешь. Вон, сколько HP у меня «съел» в прошлом раунде!   Похвала мастера была Юджину крайне приятна, и он не удержался от скромной улыбки, непроизвольно вжимая голову в плечи и отводя взгляд.   В этот-то момент он и ощутил желание повериться, естественное и не вызванное каким-либо давлением со стороны. Кюбин бы никогда не стал навязывать ни свою компанию, ни свою помощь, и потому Юджин решился высказаться.   – Вот бы я тоже... умел так драться, – проговорил он, и в голосе его послышались нотки затаенной, отчаянно скрываемой ото всех грусти. Это словно бы прозвучало не как абстрактное, ничего под собой не несущее легковесное желание порисоваться, но порыв совершенно искренний и немало печальный, как если бы ему и в самом деле необходимы были сии умения для чего-то конкретного. У этих слов была причина, и Кюбин сразу это отметил.   Он, посерьезнев и немного подумав, незаметно подвинулся к младшему чуть ближе, а затем заговорил с ним так, чтобы слышно было лишь им двоим:   – Ты всегда можешь поговорить со мной, Юджинни. Я не скажу папе, можешь не переживать. И я умею хранить секреты.   Дав, таким образом, понять, что тот мог обратиться к нему в любом тревожившем его случае, он вернулся на прежнее свое место, предполагая, что мальчику, быть может, могло стать неловко из-за сложившейся ситуации, в которой последний обнажил свою уязвимость. Никакому человеку с болезненным отношением к вопросам доверия (Кюбин был наслышан про него и его мать) не хотелось демонстрировать свои слабости, к коим, естественно, относилось и претворение дверцы в потаенные уголки таящего тайны сердца, и все же он надеялся, что Юджин поймет, что ничего дурного тот ему не желал и сделал бы все, чтобы прийти на помощь и поддержать.   И когда мальчик, подняв голову, нерешительно на него посмотрел, безмолвно спрашивая, мог ли он ему верить, Кюбин, настроенный только положительно, всем своим видом с уверенностью сообщал ему утвердительный ответ.  

***

  Став вхожим в их дом, Кюбин заручился еще большей любовью Ханбина, потому что, как ни крути, мнение сына имело для него значение. Нет, он не порвал бы с ним отношения, если Юджин вдруг заартачился бы, однако все стало бы в разы сложнее, если говорить про деление жизни семейной и личной. Когда же эти сферы совместились, то союз их сообщил комфорт и гармонию в отношения характера как одного, так и второго.   Выходные теперь почти всегда проходили совместно, втроем. И если дневное время они отдавали коллективному досугу, то ночью, когда Юджин видел седьмой сон, взрослые занимались делами куда более интимными. Хотя без стука входить куда-либо мальчик привычки не имел, Ханбин весьма благоразумно щелкал замком, отгораживая их с Кюбином от случайного разоблачения. Пусть кроха и знал отныне, что те были парой и встречались, будучи в романтических отношениях, было бы весьма неловко, если бы однажды он стал случайным свидетелем того, как его папа объезжает член своего партнера – и это спустя буквально полчаса после того, как сам хён пожелал Юджину сладких снов, накрыл его одеялом и поцеловал на ночь в лоб! Они старались не шуметь, но как же сложно Ханбину было не издавать и стона, когда он наслаждался ощущением горячей плоти внутри себя, чужих сильных рук, везде его сжимавших и трогавших, касания влажных от поцелуев губ его буквально везде...   Занимались они любовью и по утрам, делая это неспешно, ленно, в томно-сладком состоянии со сна, а затем же, когда оба получали свою порцию удовольствия, направлялись в душ, после чего, весело говоря о чем-либо, готовили завтрак под аккомпанемент включенного телевизора. К тому времени Юджин уже был на ногах и, лежа на ковре, смотрел мультфильмы, до тех пор, пока его не звали к столу. У Кюбина было всего несколько фирменных блюд, потому как, живя холостяком, он преимущественно пользовался доставкой, однако блинчики его уплетались и любовником, и его маленьким сыном на «ура». В них добавляли прозрачный цветочный мед, орехи, шоколадную пасту, взбитые сливки, ягоды, фрукты – в общем, чего только душе было угодно. А если хотелось чего-то другого, то шефство на кухне брал Ханбин, и тогда уже его партнер был подмастерьем, занимаясь нарезкой ингредиентов, помывкой посуды и всякими подсобными делами.   Жизнь их вообще стала походить на ту, что показывали в романтических сериалах – такая же нежная и чувственная, теплая и полная заботы, насыщенная и увлекательная. Кюбин окружал Ханбина таким количеством любви, что в ней он совершенно размяк и словно бы даже немного оставил исключительную свою независимость. Почему бы, собственно, и нет? Он был с мужчиной, рядом с которым мог не надевать маску того, кем не являлся. И раз уж он пустил его не только в свое сердце, но и в свой дом, то было бы нечестным утаивать от него и увлечения былых своих лет, свободных и бездетных. Он не жалел ни дня о том, что стал родителем, но порой ему все же хотелось хлебнуть тех впечатлений, что в разы сократились с того момента, как он стал «серьезным взрослым» с ответственной работой.   Речь шла, конечно же, о гей-клубах. Однако если прежде это было связано, главным образом, с поиском партнеров, то теперь касалось исключительно желания вновь окунуться в былую атмосферу веселья и праздности, в среду, где он был среди «своих». И так как теперь он был «занят», то вполне логично, что отправиться туда он собирался со своей половинкой. Ханбин вообще был рад растворяться в любви, и Кюбин охотно давал ему делать это, выступая в роли того, кто создавал все условия для возрастания их взаимной привязанности друг к другу.   Для выхода «в свет» Ханбин облачился в total black look, выделяясь только некоторыми украшениями: подвеской и кольцами, а еще – ремнем с серебряной пряжкой, что подчеркивал его талию. Вообще он никогда не питал особенного желания, подобно многим его знакомым, надевать что вычурно-яркое и обходился образами довольно сдержанными, но с тем даже подобное Кюбин отметил восхищенным взглядом, сказав, что старший выглядел очень круто. Сам же Кюбин надел джинсы и брендовую белую рубашку, коих в его гардеробе было не счесть, но даже так смотрелся как с подиума или с рекламы мужского одеколона. Парфюм, кстати, у него тоже был просто бомбезный: Ханбин, не устояв, при встрече бесстыдно ткнулся носом в изгиб шеи младшего и с удовольствием вдохнул его свежий солено-морской аромат.   – Кого я ви-и-ижу! – едва ли не с порога, только парочка вошла в темное, прокуренное и задымленное оттого помещение, к Ханбину, зацокав каблуками на высокой шпильке, бросилась какая-то девушка и повисла у него на шее, не преминув попутно звонко чмокнуть его в обе щеки, отчего на тех остались алые отпечатки губ. Впрочем, не стоило обманываться ее лицом и боевым раскрасом: за щедрыми слоями косметики скрывался худощавый и ладный молодой мужчина, пускай то Кюбин узнал не сразу. Трудно было догадаться, учитывая, как ловко тот встряхивал своими длинными каштановыми кудрями, которые оказались очень уж реалистичным париком. – Сколько лет, сколько зим, подруга! Годы не пощадили, конечно, поднабрала. Офисный планктон.   Кюбин так и обомлел от сей наглости и готов был отстоять честь партнера, а Ханбин и бровью не повел – ответил в той же дерзкой манере, уперев руку в бок и вскинув подбородок как заправский ильчжин:   – С линией парика разберись, умница, тогда и поговорим. Ее за милю видать.   Тут уже Кюбину пришла пора удивляться тому, как вызывающе держался старший и как крыл, умея постоять за себя – словно это не он терялся и краснел, стоило мало-мальски его смутить.   Впрочем, темноволосая бестия на то лишь расхохоталась, давая понять, что нисколечко не обиделась. Позже Ханбин объяснил своему спутнику, не бывавшему посетителем подобных мест, что подобная «прожарка» была совершенно в порядке вещей в гей-коммьюнити, а потому, ежели «библиотека» была «открыта», «шейдить» оппонента можно было со спокойной душой.   – А кто это с тобой такой хорошенький? – проворковала «девушка», оглядывая Кюбина прищуренным и почти плотоядным взглядом.   – Кюбин, его парень, – представился тот самостоятельно и протянул руку для пожатия.   – Прелесть какая, – отозвалась незнакомка оживленно и все с той же невинной улыбкой ответила на его жест. – Молоденький и сочный. Ну, со вкусами у тебя все в полном порядке.   – А ты что же, Хао, один здесь? – поинтересовался затем Ханбин, тотчас прильнув к своему мужчине и овив его руку обеими своими, чтобы всякому стороннему взгляду было ясно, что покушаться на чужое не стоило. Кюбину это, признаться, весьма польстило.   – Ой, не дождешься, – повел плечами их собеседник, чье имя ныне уже стало известно. – Мой на привязи.   Сказанное им имело, по всей видимости, особое толкование еще и потому, что на молодом парне неподалеку, о котором шла речь и в сторону которого Хао кивнул, был черный кожаный ошейник. Глядя на весьма внушительные бицепсы незнакомца в его облегающей черной футболке, можно было подумать, будто в дамской сумочке у его маленькой «хозяйки» была припрятана крепкая цепь, чтобы держать кавалера в узде, однако на лицо тот был не суровой овчаркой, а безобидным щеночком, высматривавшим оставившего его человека. Это было довольно забавно, но в хорошем смысле. Хао сказал, что его зовут Гонук, и что еще совсем недавно тот причислял себя сугубо к гетеросексуальной братии.    – А кто тут еще из наших? – полюбопытствовал затем Ханбин, на что Хао заговорщицки подался к ним ближе, не преминув перед тем бросить красноречивый взгляд в сторону группки ярко, будто канарейки, одетых юношей, манерно жестикулировавших и державшихся с нескрываемой надменностью:   – Спроси лучше, что это за педовки, из-за которых «старая школа» тут теперь не в чести.   И, не дожидаясь вопроса, поведал другу и его сопровождавшему обо всем том, что происходило за последнее время. Что и говорить, драма, как оказалось, была нешуточная: у Кюбина даже несколько округлились глаза, когда его посвятили в некоторые малоприятные тонкости подковерных игр и чужих каверз.   – ... в общем, это ты удачно пришел, – сказал Хао в окончание своей тирады. – На баттле покажешь им, кто здесь мамочка.   – Ой, я сто лет уже не... – попытался было снять свою кандидатуру Ханбин, жалобно воспротестовав, но спорить с Хао было бесполезно:   – Пиздов получишь. На кону наша честь!   – Давай, хён, – горячо поддержал его вдруг Кюбин, до того предпочитавший не столько участвовать в разговоре с кучей новой для него информации и незнакомых ему лиц, сколько слушать. – Кто не рискует, тот не пьет шампанского.   Заразившийся откуда ни возьмись энтузиазмом, он поспешил крепко обнять старшего за плечо, однако у самого Ханбина, вмиг растерявшего пыл, уверенности в себе было куда меньше.   Впрочем, сейчас он не мог позволить себе сдаться просто так. Это посрамило бы его честь хлеще поражения, да и не хотелось показать себя перед партнером человеком, неспособным держать удар. С тем он, расправив плечи, ответил на вызов согласием и был готов продемонстрировать, на что был способен. Не лишним будет спустить «младшеньких» с небес на землю, потому как те явно думали о «старичках» как о «отработанном материале» и не принимали в расчет то, что придет время сдавать свои позиции и им. Да и, ко всему прочему, те забывали, что пришли на «готовое», и что стоило считать с теми, кто был до.   Танцевальный поединок проходил один на один, и по итогу каждого раунда отсеивался тот участник, который меньше всего впечатлил местное судейство. Танцевали, разумеется, вог – иконический жанр, взрастивший целое поколение квиров. Для Ханбина он значил действительно многое, потому что благодаря ему он нашел людей, понявших и принявших его, а главным образом, обрел самого себя. Пускай он не связал свою жизнь с профессиональной хореографией, душа его все еще рвалась порой в тот круг и в ту компанию, чей частью был в юные годы. Это было немалой составляющей его личности, и потому сейчас он даже загорелся, ощутив на себе ответственность показать, чего стоил. Где бы еще он мог с таким нахальством в движениях и во взгляде пройтись мимо оппонента, едва ли не щелкая у него перед носом, мол, напомнить тебе про твой уровень? Разве что схлестываясь во взаимных шутливых поддевках с Тэрэ, интересуясь у него плодами работы его отдела и всей сопутствующей документацией.   Оказалось, что несмотря на последние годы редкой практики, навыки он не растерял. Соперники, усмехаясь, думали, что запросто одолеют его, однако обоих он обошел с блеском, вызывая бурный шквал поддержки со стороны «болельщиков». Надо сказать, что если остальные знали, на что тот был способен, то Кюбин, впервые видевший партнера в таком амплуа, даже подзавис, не сводя глаз и восхищенно приоткрыв рот. Несмотря на свою бисексуальность, он был будто бы несколько вне те́мной тусовки, не знал ни про «дома», ни про «балы», ни про дрэг, в котором был Хао, ни про даже вог как таковой. Может, сыграло роль то, что Ханбин родился раньше и, соответственно, потому раньше припал к «своей» культуре, а может, новое поколение попросту смотрело на вопросы квир-коммьюнити с иного ракурса, и для них это было чем-то, скорее, концептуальным, нежели близким, что называется, к телу.   Как бы то ни было, Кюбину искренне нравилось видеть Ханбина в его стихии, в том, чем он жил и дышал: удовольствие от танца и от «своего» дела считывалось с движений, несколько вычурных, но оттого не терявших в своей визуальной привлекательности, с почти подиумной походки от бедра, с быстрой и одновременно с тем плавной техники рук, а когда старший умудрился, нисколько не жалея себя, под бит картинно упасть на пол, вытянув при том вверх ногу, он затаил дыхание, тотчас же подумав, не было ли это больно. Впрочем, когда через некоторое время тот вернулся в вертикальное положение как ни в чем не бывало, он несколько успокоился.   Победа была неизбежной – даже неопытному зрителю навроде Кюбина то было очевидно. Молодые танцоры, недовольно зацокав, закатили глаза и удалились своей стайкой в другую часть зала, а Хао от всей души взъерошил приятелю волосы, радуясь за то, что «старички» в его лице подсбили соперникам спесь. Приз же полагался весьма скромный: комплимент-коктейль от бармена, содержавший, впрочем, такое количество спирта, что от одного только глотка можно было опьянеть. Хао, конечно же, возмутился, потому как, по его мнению, можно было бы расщедриться и на что посолиднее:   – Equal pay for equal slay! – затребовал он, хлопнув раскрытой ладонью по барной стойке, на что бармен лишь развел руками, мол, звиняйте, на том его полномочия все.   – Да ладно, Хао-хён, я сам куплю моему победителю столько коктейлей, сколько он захочет, – миролюбиво заметил Кюбин. Уж для него это было делом совершенно плевым.   – Скажешь тоже... Победитель... – смущенно зарделся Ханбин; то ли его тронули слова младшего, то ли он все еще был раскрасневшийся из-за физической активности, в его возрасте довольно энергозатратной, то ли сказался градус алкоголя, что он успел пригубить, однако сидел он совершенно прелестный со своими алеющими щеками и блестевшими от любви темными глазами.   Он был ужасно счастлив, а клубничная «Маргарита» придавала его настроению нотку еще большей игривости. С тем, никого и ничего не боясь, он припал к губам своего бойфренда решительным поцелуем. Пожалуй, то был первый раз, когда он делал это открыто и на людях, хотя окружавшие его были тех же сексуальных предпочтений, и потому ни капли бы его не осудили. Но для Ханбина, обыкновенно переживавшего за личную жизнь и лишенного возможности прикасаться к любимому мужчине как к своей второй половинке в любой случайный момент, как могли бы сделать гетеросексуальные пары, то было шагом смелым и чувственным. И потому Кюбин, очень то оценивший, с готовностью сгреб его в объятия и ответил на знак любви горячо и властно, чувствуя привкус текилы, сладкого сиропа, и целый водоворот пьянящих не хуже коктейля эмоций.