Морок заточения

Две пары янтарных глаз неотрывно следили за мной. Огромные хищные птицы, чернокрылые стражи с острыми, как клинки, клювами, сидели на ветвях, расправив крылья, словно готовы были сорваться в небо в ту же секунду, если я хотя бы подумаю о побеге. Но мыслей о бегстве не было. Не из страха — из истощения. Тело было слишком тяжёлым, слишком забывшим полёт. Я давно не поднималась в воздух и знала наверняка: попробую — и рухну. А за попытку последует наказание. Без промедления. Без пощады. В тени древнего дерева стоял палач. Человек в чёрной маске и плаще, неподвижный, как выточенная из камня фигура. Я не видела его глаз, но чувствовала — его взгляд прожигает мне спину, как каленое железо. Даинн же сидел на каменной лавке, неспешно перелистывая страницы книги, словно всё происходящее его едва касалось. Время от времени он бросал на меня короткий, задумчивый взгляд, в котором было что-то большее, чем просто наблюдение — может быть, любопытство, а может — расчет. Сад, куда нас поместили… Мне казалось, когда-то он был прекрасным. Возможно, даже волшебным. Но сейчас — полузабытый, запущенный уголок, где природа с трудом цеплялась за жизнь. Тропинки — кривые, в трещинах, словно раны на иссохшей коже. Мозаика под ногами выщерблена временем, из её разломов пробивается трава. Деревья — древние, с перекрученными ветвями, будто страдающие от собственного возраста. Кусты — редкие, почти голые. Цветы — единичные, упрямо сопротивляющиеся гибели. И всё же здесь царила тишина. Неприятная, глухая — слишком правильная, слишком полная, как в склепе. Я шагала по извилистой дорожке, стараясь отвлечься, сосредоточиться на узорах камня, на шелесте листьев. Но взгляд невольно возвращался к Даинну. Его лицо — бледное, с заострившимися скулами и тенью усталости под глазами. Он выглядел измученным. Почему он здесь? Зачем тратит силы, сидя подле меня? Почему следит, вместо того чтобы отдохнуть? Он пугает меня. Но в этом страхе есть нечто странное — не только угроза, но и… непостижимость. Он должен бы ненавидеть таких, как я — детей леса. Но ведёт себя сдержанно, почти… уважительно? Слишком спокойно. Может, всё объясняется просто: я — сосуд. Ценный. А для сбора крови нужны холодный рассудок и подходящие условия. Испуганная жертва — плохой ингредиент. Сестра рассказывала: тех, чья кровь особенно ценна, держат в относительном комфорте. Холодная логика. Ничего личного. Это многое объясняет. Мою комнату. Отсутствие криков, побоев. Эти странные, неловкие попытки заботы. Всё — ради результата. Я продолжала идти. Камни под босыми ногами были холодными, будто высасывали последние силы. Раньше я почти не задумывалась о чужих мотивах. Теперь — всё иначе. Я постоянно анализирую. Ищу скрытое за словами. Доверие исчезло. Лесные всегда говорили: люди — лживы, жадны, уничтожают всё живое, ненавидят магию. Я не верила. Теперь… не знаю. Хочу ли я верить Даинну? Его слова о свободе… звучат как приманка. Мягкая ловушка, натянутая, как паутина. Он никогда не говорит прямо. Он всегда взвешивает. Попытки бежать я оставила. После первых издевательств желание исчезало мгновенно. Нет, я не в клетке, но всё равно — пленница. Меня не бьют, меня кормят. Позволяют читать. И всё же — я не свободна. Я не выбираю. Иногда я думаю: возможно, моя кровь — это и есть моя защита. Пока она нужна — я жива. Кровь. Почему он собирает её в таких количествах? Я знала, что её используют в зельях, в ритуалах. Но не в таких масштабах. Что-то здесь не сходится. Я не учёный, не алхимик. Но Даинн — да. Его кабинет, заваленный книгами, стеллажами с приборами, бутылочками, свитками — он живёт знанием. Он дышит им. Иногда мне хочется поговорить с ним по-настоящему. Без страха. Из интереса. Он знает многое. И, возможно, мог бы отвлечь мой разум от этой тягучей пустоты. От одиночества. Он дал мне книги. Позволил увидеть Готель. Может быть, даст мне и больше. Пусть немного. Пусть крупицу прошлого. Что-то, за что можно уцепиться, чтобы не раствориться в бессмысленности. Иногда ловлю себя на мысли, что начинаю дерзить мысленно. Но, может, именно это и спасёт меня. Спасёт остатки меня самой. Он снова смотрит. Его взгляд — острый, сосредоточенный. Глаза хищника, который примеривается, просчитывает. Но на этот раз — я не отвожу взгляда. — Ты всегда читаешь одни и те же книги? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрогнул. Даинн, не поднимая головы, приподнял бровь — едва заметное движение, но от него веяло небрежной иронией. — Почему ты так решила? — Потому что ты всё время носишь одну и ту же. Или это просто видимость учёности? Его губ коснулась слабая тень усмешки — краткая, мимолётная, исчезнувшая быстрее, чем появилась. — Некоторые книги стоит перечитывать, — тихо ответил он, — если хочешь действительно их понять. — Алхимия? — уточнила я, пытаясь уловить хоть намёк на искренность в его голосе. — Отчасти, — он наконец закрыл книгу, неспешно, почти с благоговением. Я сделала шаг вперёд. Мои глаза не отрывались от него, хотя сердце колотилось. — Можно задать вопрос? Он посмотрел на меня, и его взгляд оказался холодным, как сталь. Лицо оставалось непроницаемым, будто выточено из камня. — Можно? — повторила я, теперь уже с оттенком настойчивости. — Ты уверена, что хочешь это знать? — Да. Он выдохнул — не раздражённо, не зло. Скорее, утомлённо. Как человек, который устал от ответов, которых никто не понимает. — Зачем тебе столько моей крови? Что ты с ней делаешь? Я подошла ближе. Моя смелость была шаткой, как ледяной наст весной, но я всё же надеялась, что искренность не разозлит его. — Почему тебя это интересует? — его голос остался ровным, но в нём скользнула тень подозрения. — Просто пытаюсь понять, зачем её столько. Одного сбора тебе хватило бы на десяток эликсиров, масел… может, даже на ритуал. Куда уходит остальное? Он отвёл взгляд. Лицо застыло. — Тебя это не касается. — Это моя кровь, и… Он перебил меня, как удар хлыста. — Это твоя плата. А что я с ней делаю — не твоя забота, — в его голосе появилось напряжение, как в струне перед разрывом. В тот миг что-то изменилось в воздухе. Пространство будто сгустилось, стало вязким, как мёд, и одновременно острым, как ледяной воздух перед бурей. Я молча наблюдала за ним. Его руки подрагивали, пальцы едва заметно сжимались, а плечи — напряжённые, как у охотника, готового к прыжку. Я ощущала это — без кандалов, без магических блоков мои чувства стали острее. Он был измотан. Это было очевидно. — Ты устал, — сорвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Он не ответил. Лишь раскрыл книгу, будто хотел спрятаться за ней. — Я вижу, ты на грани. Почему не отдыхаешь? — не отступала я, голос мой стал тише, почти шепот. Он молчал. Молчание затягивалось, как зыбучая трясина. И вдруг я ощутила — не просто усталость. От него исходила тёмная, мучительная аура. Как от зверя, раненного, загнанного, но всё ещё опасного. И, будь всё иначе, если бы он был не тем, кем он был… я бы подошла. Помогла. В моей деревне нас учили исцелять, восстанавливать. Но мы также знали, как вредить — при необходимости. Эта мысль мелькнула в голове — опасная, но притягательная. Чтобы осуществить её, мне нужно было избавиться от кандалов. Но не сейчас. Пока нет. Я попыталась прогнать это наваждение, оглянулась на сад. Даже в запустении он был жив — деревья с обломанными ветвями, кусты с ободранной корой, редкие цветы, словно застывшие на грани гибели, и тишина… живая, напряжённая. Но ничто из этого не могло отвлечь от главного: если я освобожусь — я смогу действовать. Быстрее. Свободнее. Я снова приблизилась к нему. Несмотря на то что он сидел, я не чувствовала превосходства. Наоборот — его фигура даже в покое излучала силу. Широкие плечи находились почти на одном уровне с моей головой. Он не отрывал взгляда от книги, но я знала — он видит каждое моё движение, слышит каждый вдох. Но это не было только ощущением физического превосходства. Он выглядел, как человек, у которого истощение стало второй кожей. Лицо — изуродованное, но не столько шрамами, сколько болью. Под глазами — тяжёлые тени, кожа — тусклая, сероватая, как у тех, кто давно не знал ни сна, ни солнца. Волосы — растрёпаны, как после долгой бессонной ночи. По вискам стекали капли пота. Он пытался держаться, но каждая его мышца выдавала обратное. Когда он переворачивал страницу, его рука чуть дрожала. Поза — напряжённая, будто одно неверное слово может сломать его хрупкое равновесие. Он держался — но на изломе. Я не могла отвести глаз. Всё в нём говорило о предельной усталости. Но в этой усталости было что-то большее. Не просто физическая изнурённость, не просто бессонница. Это было нечто глубинное, чуждое. Он не казался человеком. Во всяком случае, не полностью. Было в нём нечто, что ускользало от понимания, как тень в углу зрения. Я чувствовала — передо мной не просто мужчина, а нечто большее. Или глубже. Или — опаснее. И я не знала, хочу ли это разгадать. Мир вокруг был слишком велик, полон тайн и мрака. А я — ограничена, заперта, отрезана от всего, что знала. Мои знания, мои возможности — ничтожны по сравнению с тем, кем был он. Кто-то другой, более умудрённый, возможно, смог бы что-то предположить. Но не я. Я была пленницей. Но, возможно, именно в этом наблюдении была моя первая попытка вернуть себе силу. — Что тебе нужно? — его голос был ровным, без особых эмоций, как если бы он не заметил моего приближения. Моё тело напряглось. Внутри что-то сжалось, как пружина, готовая выстрелить. Где-то на задворках сознания громко кричал внутренний голос: Не делай этого. Это плохая идея. Но чувства, знания, инстинкты, к которым я привыкла, всё это взывало ко мне. Свобода от кандалов — вот что развязало мои руки. В прямом смысле этого слова. — Ты болен. Ты устал, — произнесла я, подходя ещё ближе. Он продолжал читать, не поднимая головы. Даже сейчас, стоя перед ним, я чувствовала его безразличие. Он не боится меня. Перед ним стояло существо из леса, из рода, который он, как я поняла, ненавидел всей душой. В моих руках была сила причинить ему боль, возможно, даже усыпить его, если бы мне хватило сил и уверенности, что я смогу это сделать. — Я могу помочь, — сказала я, пытаясь не выдать волнения. Он не отрываясь от книги, спокойно ответил: — Если ты думаешь, что я позволю тебе прикоснуться ко мне, ты ошибаешься. Одно неверное движение — и ты пожалеешь, что эта мысль пришла тебе в голову. Я почувствовала, как напряжение нарастает. Моё лицо напряглось, но я не отступила. Он ещё не повернулся ко мне. Я стояла напротив, и его слова резали, как нож. — Ты даже не смотришь на меня. У тебя нет страха передо мной. — У тебя нет сил для того, чтобы внушать страх, — его голос был холодным и уверенным. — Бояться тебя было бы всё равно, что бояться насекомых. Это было бы просто… смешно. — Почему ты так уверен? — я не могла скрыть удивление. Он не ответил сразу. Только слегка повернул голову, как бы изучая меня, и наконец произнес: — Я уверен. Взгляд его стал более острым, но по-прежнему без эмоций. — Я не собиралась причинять тебе вред, — произнесла я, но тут он резко прервал меня. — Заткнись! — прорычал он. — Я не собираюсь слушать твои ложные оправдания. Если ты нагулялась и снова обрела силы, я с радостью надену на тебя ошейник и браслеты. Это будет намного проще, чем тратить время на разговор с тобой. Его голос был полон злобы, и я почувствовала, что в нем скрывается даже какая-то злорадная уверенность, будто он ждал этого момента. Даинн явно стремился вернуть прежний контроль, снова посадить меня в кандалы и перестать тратить время на бесполезную «слежку». Его энергия, как огонь, заполняла пространство, и я ощущала, как желание доминировать все сильнее нарастает в воздухе. Молча развернувшись, я направилась к небольшому пруду, стараясь не обращать внимания на его взгляд, который продолжал жечь мне спину. Я почувствовала, как его гнев и агрессия буквально пульсируют вокруг, и, чтобы уйти от этого напряжения, я уселась у воды, опустив ноги в прохладную гладь. Вода обдала мои ноги холодом, и, сидя по колено в пруду, я смотрела на прозрачное дно, через которое виднелись камни и плавали мелкие рыбы. Она успокаивала, будто смывая всю тревогу. Закрыв глаза, я вспомнила те моменты, когда была в безопасности, защищена от всего, что сейчас меня окружало. Тэн был рядом. Он не сказал ни слова — просто обнял меня. Крепко. С той силой, в которой не было ни капли грубости — только тепло и защита, как будто сам воздух вокруг стал мягче, тише. Его руки, влажные от реки, сомкнулись у меня на плечах, будто стремясь заслонить от всех бед, от холода, от боли, которую невозможно назвать словами. — Зря ты так долго оставалась в воде, — прошептал он, прижимая меня к себе, его голос был хриплым, чуть дрожащим. — Ты вся как лёд. Я попыталась улыбнуться, будто сквозь забытый сон. Слабо. Почти по-детски. Тэн плавал легко, почти нечеловечески — как водяной дух, рожденный в реке. Его тело двигалось с грацией, от которой веяло силой и покоем. А я… я была создана не для глубины. Фея, вымершая среди подсолнухов и лунных трав, привыкшая к ветру, а не воде. Я тонула в ней. Но рядом с ним — оставалась. Даже когда холод проникал под кости, даже когда пальцы синели. Потому что его прикосновение согревало сильнее, чем пламя. — Ну… ты ведь меня согреешь, — прошептала я, зарывшись носом в его шею. Он не ответил словами. Только едва улыбнулся — одними уголками губ — и прижал меня крепче, будто боялся, что исчезну. В этой тишине не было ни неловкости, ни стеснения. Только близость — хрупкая, бесценная, как янтарь, застывший в древней смоле времени. — О чём ты думаешь? — спросила я, глядя, как на поверхности воды лениво расходятся круги. — О Совете Старейшин. Он скоро, — его голос стал глуже, сдержаннее. Осторожность проскользнула в нём, как нож в темноте. Это было его проявление заботы: молчать о тревогах, чтобы не ранить меня словами. — Ты волнуешься? — я заглянула в его лицо, в тени под глазами, в напряжённую линию губ. — Ходят слухи… — он замолчал. — Обсуждаться будет не только порядок. Вопросы границ. И вторжений. — Люди? — догадалась я, и в груди что-то кольнуло. Он кивнул, коротко. — Их войны усиливаются. Они пожирают друг друга, но леса — это следующий шаг. Их глаза видят нас не как живое. Не как священное. Они видят материал. Ингредиенты. Трофеи. Фей похищают не ради кары. Не ради исцеления. Ради ингредиентов. Для зелий. Ритуалов. Кровавых. Их бросают в котлы, дробят кости, вырывают язык, чтобы «утихомирить магию». Разбирают по частям — как если бы мы были вовсе не живыми. — Но за что они сражаются? — прошептала я, голос дрогнул. — За золото? Землю? — За власть, — ответил он горько. — За остатки власти. Их королевства умирают, но умирают как хищники — рвут всё, до последнего. Боги для них — призраки старых книг. Они больше не боятся неба. Я отвернулась. В груди что-то спазматически сжалось. Словно часть меня треснула от этих слов. — Но ведь им дарованы чувства… разум… династии… — Им даровано было слишком многое, — перебил он мягко, но с огнём в голосе. — И всё истрачено. Где нет веры — нет и страха. Где нет страха — только жадность. Они забыли, что жизнь — это дар. Теперь — это ресурс. Мясо. Жир. Прах. Я молчала. Мысль о людях, этих чужаках из камня и железа, больше не вызывала любопытства. Только темнеющее, вязкое беспокойство. — Но у них ведь есть король… — прошептала я. — Разве его власть не должна… защищать? — Есть. И башня его высока. Но чем выше башня, тем глубже тень. А в этой тени — боль, гниль, страх. Есть законы, есть династии. Но есть и низы — лорды, инквизиторы, тайные жрецы. И каждый из них держит нож у горла соседа. — Но… они ведь знают о Богах. Неужели не боятся? — Они знают. Но не верят. А без веры слово — пустота. Их алтари холодны. Их молитвы — мертвые звуки. А боги… боги молчат. Или отвернулись. — А если бы… хоть кто-то из них остановился? Хоть один? — я почувствовала себя нелепо наивной. Он провёл рукой по моим волосам, медленно, осторожно, как будто я была чем-то хрупким, что может рассыпаться. — Другой путь — это слабость. А слабость у них карается смертью. Его голос стал едва слышным: — Я был за пределами Эммарианских лесов. Видел, как они живут. Грязь. Голод. Дети, которых продают за кусок гнилого хлеба. Матери, убивающие младенцев, чтобы не смотреть, как они умирают. Их жестокость — не врождённая. Она впитана с молоком. С криком. С плетью. Я закрыла глаза. Не от усталости. От боли, от безысходности, от знания, которое больше не хотелось знать. — Ты ведь едва не попал в плен… — прошептала я. — Когда вернулся… без лука. С раной на боку. Он кивнул. — Если бы не один старик в подземелье… я бы не вышел. Он спрятал меня под гнилым полом. Сам погиб. Я слышал, как их псы рвали его. Моё сердце сжалось. Он слишком часто шёл навстречу смерти. Ради нас. Ради меня. Каждое его возвращение — как вдох. Без него я замирала. — Мы стали частью друг друга, — сказала я, не открывая глаз. — Если тебя не станет… мне некуда будет идти. Он не ответил. Только прижал меня крепче. И это значило больше, чем тысяча слов. — Я подслушал охотников, — вдруг сказал он, сдержанно, почти неохотно. — Они говорили о своей королевской династии. О чём-то древнем. Почти нечеловеческом. — Что именно? — Король… у него было четверо сыновей. Двое — мертвы. Говорят, младший убил их сам. Ради престола. Но один остался. Старший. Тихий. Очень умный. Очень опасный. Возможно, именно он станет последним звеном в этой цепи. Или первым из новой. Хуже прежних. — Они убивают братьев ради короны… — я с трудом сдержала дрожь. — Это не корона. Это голод. Проклятие. Паутина власти, в которую попав — уже не выбраться. А сам король… он словно демон. Он не просто правит — он ломает. Землю. Тела. Души. Даже мёртвых вытаскивает — их кости жгут в ритуальных кострах. Я видел это. — Он король… и демон, — выдохнула я. — Если бы я жила среди них… я бы тоже его возненавидела. — Они и ненавидят. Но страх сильнее. Их души — в ловушке. Их страх копится. Как вода перед прорывом плотины. Когда плотина падёт — начнётся резня. Кровавая. Безумная. Мы замолчали. Мир вокруг будто застыл. Только вода плескалась у берега. Только травы колыхались в воздухе, как будто склонялись в безмолвной молитве — за умирающий мир. Я держалась за него крепче. Тэн был моим корнем. Моим светом. Моим дыханием. И пусть тьма надвигалась, как буря — пока он рядом, я верила: мы сможем выжить. Из воспоминаний меня выдернул резкий, раздражённый голос Даинна: — Просыпайся. Я вздрогнула, выныривая из тёплых образов прошлого. Подняв голову, увидела его — он стоял совсем близко. Я сидела у воды, а он возвышался надо мной, и в этом положении я почувствовала себя особенно уязвимой. — Нагулялась? — спросил он сухо, без тени интереса. — Да, — коротко ответила я. — Поднимайся. Я послушно встала. Не хотелось провоцировать его ещё больше. Без лишних слов он достал из внутреннего кармана ошейник и застегнул его у меня на шее. Металл был холодным, и щелчок замка отозвался неприятным эхом где-то внутри. Следом он начал надевать браслеты. Его губы едва шевелились, он тихо проговаривал какие-то слова. Я слышала их, но не понимала — язык был чужим. Наверное, это был язык магии. Старый, скрытый от таких, как я. — Отведи её к мадам Готель, — приказал он, уже громче. Из-за деревьев тут же выбежал Фрей, как по команде. — Будет сделано, хозяин, — ответил он. Я заметила, как уголки губ Даинна на мгновение изогнулись в почти незаметной улыбке. Всего миг — и выражение лица снова стало холодным, как обычно. Но я всё чаще начала замечать: каждый раз, когда Фрей называл его хозяином, внутри Даинна что-то откликалось. Как будто это слово задевало в нём что-то важное. Он неравнодушен к власти. Не просто использует её — он получает от неё удовольствие. Ему льстит, когда ему подчиняются. Возможно, он даже нуждается в этом больше, чем хочет признать. И хоть внешне он будто равнодушен, его тело выдаёт его с головой — этот мимолётный жест, легкий блеск в глазах, чуть задержанное дыхание. Он в этом не признается даже себе. Но я вижу. Я чувствую. Что это? Слабость? Или просто природа таких, как он?

***

Её комната оказалась… слишком уютной. Это удивляло — и настораживало. В самом сердце замка, окружённая холодными коридорами, мраморными статуями без лиц и гулкой тишиной, эта комната жила. Или делала вид, что живёт. Целый сад распустился здесь, будто вопреки всему: пышные, тёмно-зелёные фикусы; орхидеи — белые, как кости, и алые, как раны; лианы, вьющиеся по стенам, сплетённые в затейливые узоры, похожие на руны. Они проникали даже под карнизы, будто хотели задушить камень, как он душит всё живое. Воздух был тёплым, сладковатым, пахнущим сухими лепестками, вином и чем-то чуть прогнившим — словно в углах что-то умирало медленно, тихо, без звука. Свет от ламп был мягким, золотистым, но отбрасывал слишком длинные тени. На стенах висели картины: пейзажи, усыпанные туманом; женщины с лицами, скрытыми за вуалью; мертвенно-бледные пальцы, цеплявшиеся за ткани платьев, как за реальность. Просторная кровать стояла в центре, с резными стойками — из тёмного дерева, украшенного хищными узорами. На бархатных подушках лежал плед цвета засохшей крови. Всё вокруг казалось роскошью, но это была роскошь на грани безумия — как у человека, пытающегося убедить себя, что он ещё жив. Я стояла, молча впитывая детали. И сравнивала. Моя комната — холодная, строгая, без намёка на личность. Клетка, замаскированная под пристанище. Здесь же — будто кто-то вложил душу. Или похоронил её. Эта разница была не случайной. Она была выставлена. — Нравится? — раздался голос за спиной. Я обернулась. Готель стояла у столика с графином, из которого лилась тёмная, густая жидкость. Не вино — скорее, кровь, если бы её приглушили сахаром. Рука её слегка дрожала. Но глаза — острые, тёмные, с отблеском янтаря — были цепкими и холодными. Они не смотрели. Они пронизывали. — Да, — ответила я. — У вас… уютно. — Иного я бы не потерпела, — сказала она, делая глоток. — Особенно здесь. Я — частый гость. Даинн следит за этой комнатой лично. Я заметила, как уголки её губ изогнулись — чуть заметно. В этом было нечто личное, почти вызывающее. — Вы так близки с ним… даже удивительно. Готель ненадолго задержала взгляд на бокале, как будто в нём хотела увидеть ответ. Потом равнодушно пожала плечами — движение почти театральное. И замолчала. Я почувствовала — тема закрыта. Или заперта. — Итак, — её голос стал резче. — Я повторю вопрос. Ты согласна? — Помочь вам… с недугом, — я запнулась, — в обмен на свободу? Она кивнула. Я медлила. Готель была опасна. Не потому что сильна — потому что была раздроблена. Умная женщина в отчаянии — хуже всех. Она говорила легко, даже слишком, но я замечала, как вино смягчает её язык. И за каждым её словом — не слабость, а расчёт. Я не доверяла ей. Не потому, что боялась. Потому, что видела: ей нельзя верить. И всё же — если бы она хотела сломать меня, давно бы это сделала. — Стоит попробовать… — прошептала я. — Хотя не думаю, что Даинн позволит. — Это уже не твоя забота, — её голос стал стальным. Пререкающим. Я с трудом сдержала напряжение. Сделка с ней не сулила добра. Но… она просит. Не приказывает. И это значило больше, чем можно было бы предположить. Сестра говорила: «Острые слова режут кожу. Мягкие — душу». И Готель умела говорить мягко. — Для начала… мне нужно увидеть вашу… — я запнулась. Как это назвать? Болезнь? Проклятие? — Рану, — отрезала она. — Называй её так. Ни лекарь, ни алхимик, ни жрец… никто не дал ей другого имени. Я кивнула. Старалась не смотреть туда, где под тканью начиналась тьма. — Тогда скажите… как она появилась? Повисла тишина. Её пальцы сжались на складках платья, как будто она пыталась удержать себя от развала. Глаза потускнели. Казалось, она смотрит не на меня, а через — в другое время, в другого себя. — В юности… — её голос дрогнул. — Я пыталась избавиться от беременности. Пауза. Потом — искажённое болью лицо. — Нет… меня заставили. Эти слова вышли из неё, как гвозди, вырванные из плоти. Медленно, с кровью. Словно даже спустя десятки лет, они продолжали гореть в горле. — Отец не хотел внука от «выродка», — прошептала она. — Так он называл… его. Кто бы он ни был. Он даже не спросил, кто это. Только велел убрать. Глоток вина. Долгий, как глотание боли. — Он нашёл знахарку. Та… выскребла. Вырезала из меня жизнь. Оставила пустоту. Пустую утробу. Пустое «я». Её рука легла на живот. Осторожно. Как будто под кожей спало что-то, что могло проснуться. — А потом… — её голос вдруг стал хриплым, почти рычащим. — Подарила это. Она рванула ткань платья в сторону. На коже — если это можно было так назвать — расползалась чёрная, неровная, почти угольная корка. Сухая и плотная, как кора мёртвого дерева. Между складками трескавшейся плоти пульсировали вены — чёрно-красные, как корни, прорастающие изнутри. Местами ткань тела казалась оплавленной, как будто её лили в форму и забыли остудить. А в глубине — что-то двигалось. Я вздрогнула. Не успела скрыть реакции. Сердце ушло в пятки. Не от страха за себя. За неё. Она не просто страдала. Она гнила. Эта рана была не физической. Это было что-то… живое. Паразит, родившийся из боли. Сформированный из её боли. Проклятие, питающееся памятью. В голове шла цепочка мыслей, логичных и отчаянных: Это не просто рана. Это отголосок вины. Насилие, спрятанное под плотью. Это плоть, которая помнит. Это магия, ставшая гниением. И я не знала — смогу ли я помочь. И если смогу — должна ли? Мне вдруг захотелось бежать. Не из страха. Из безысходности. Но я осталась. Потому что за каждым изломом её тела я видела… себя. Возможно — своё будущее. Или то, что могло бы быть. — Мы искали её. Хотели заставить снять проклятие. Но ведьма… исчезла. Будто её и не было, — голос Готель сбился на шёпот. Не в нём было ни истерики, ни слёз. Только пепел. Пепел после большого пожара, в котором сгорело всё, что могло гореть. — Теперь я не могу дать наследника. А мой муж… Она замолчала. Костяшки её пальцев побелели — кулаки были сжаты до боли, как будто она пыталась удержать свою плоть от распада. — …дал мне год. Если к следующему равноденствию моё чрево не наполнится — он перережет мне горло. Согласно традициям его рода, бесплодная жена — мёртвая жена. — За что?! — сорвалось с моих губ, прежде чем я успела подумать. Это было как удар в живот. Мгновенный. Готель усмехнулась — медленно, изломанно. Улыбка, в которой не было ни иронии, ни боли. Только ледяная театральность. Как будто она репетировала этот момент перед зеркалом. — За ничто. За то, что я — сосуд, который дал трещину. Не человек. Не жена. Даже не тело. Функция. Механизм. Заводной ящик, который больше не открывается. Она отвернулась. Я уловила, как дрогнули её веки. Не от слёз. От того, что слёзы в ней давно умерли. Сопротивление происходило не в ней — в её коже, в её дыхании, в голосе, который всё ещё звучал. — А ваш отец? Семья? Кто-нибудь пытался… — Отец? — её смех был сухим, как щелчок кнута. — Он бы первый отрёкся. У него есть сыновья. Есть младшая дочь. Их кровь ещё может дать продолжение. А я… Я стану уроком. «Смотрите. Вот что бывает с теми, кто позорит дом.» Как надпись на виселице. Наказание. Назидание. Не судьба — политика. Меня затрясло. Мир никогда не был добр — это я знала. Но сейчас он казался целенаправленно жестоким. Как скальпель в руках бездушного врача, который режет не чтобы исцелить — а чтобы посмотреть, как ты кричишь. Я родилась среди трав. Среди листьев. Там, где кровь — часть круга, а не повод к казни. Я чувствовала магию болезни, различала боль, вызванную телом, и ту, что наслана извне. Но то, что творилось с этой женщиной… Это шло глубже. — Я пробовала… — Готель снова заговорила, но голос её уже не был её. Он хрипел, будто сотрясённый чужой рукой. — Пробовала зачать от другого. Надеялась, что дело в нём… В его грубости. В том, как он берёт меня — будто долбит мотыгой каменистую почву. Без ласки. Без слова. Без человеческого вида. Как будто я — не больше, чем дырка в фарфоре. Её пальцы вцепились в подлокотник. Фаланги пальцев стали белыми, словно мёртвые. — Но нет. Это я. Я сломана. Повисла тишина. Она не просто давила. Она заползала под кожу, вдавливаясь в рёбра. Тишина, в которой слышно, как умирает человек. Медленно. Не телом — надеждой. Во мне росло что-то… не протест — ярость. Но не к ней. К ним. К тому, кто называл себя её мужем. К тем, кто молча наблюдал. Перед глазами всплыл Тэн. Его руки. Его голос: Ты — моя жизнь. Готель не знала даже, как это звучит. Она вдруг опрокинула бокал. Тёмное, густое вино растеклось по столу, как кровь — не свежая, а старая, свернувшаяся, пахнущая ржавой медью. — К тому же мой супруг уже точит нож, — произнесла она спокойно, как будто это была просто очередная веха в протоколе. — Почему вы так думаете? — спросила я, почти не открывая рта. Казалось, стоит сказать это вслух — и правда прорвёт хрупкие стены комнаты, как лавина, как приговор. — У него есть фаворитка, — её губы изогнулись в усмешке. — Кухонная мышь. Лижет ему пальцы, подаёт вино с глазёнками, полными благодарности. Думает, если улыбается, значит, заслужила место в его постели. Наивная. Как только с меня снимут траурный платок — он приведёт другую. Юную. Чистую. Из правильной крови, как породистая кобыла. А эту… выкинут. Как выбросили трёх до неё. Вместе с простынями, пропитанными выкидышами, и шепотом ночных клятв. Она замолчала, давая словам осесть, как пыль на зеркале, — навсегда. — Вы… уверены? — Я видела это десятки раз. И у всего есть срок. Мужчины — псы. Ворчат, мечут слюной, метят границы, но стоит подать им кость — тёплую, покорную, — и они забывают, кому присягали. Особенно если кость умеет лизать раны и делать вид, будто ты — единственный. Они любят, когда не задают вопросов. Когда не мешает совесть. Если она у них вообще бывает. Она резко встала. Её тень вспыхнула на стене — неровная, ломаная. В этот момент казалось, будто поднималась не женщина, а оболочка от женщины. Отжившая. Отброшенная. — Крепости не падают от мечей. Они рушатся от раздвинутых бёдер. Здесь сила — в разрушении, — прошипела она. — Они берут, пока не насытятся, и бегут дальше. Всегда дальше. В комнате запахло чем-то едким. Может, ладан. Может, гнилью истины. А может, это был мой страх, впервые показавший лицо. — Мне просто нужно выжить этот год, — она провела пальцами по животу, будто это был камень с печатью. — Зачать. Родить. Отдать. Ребёнка сразу заберут — я даже не узнаю, как он дышит. А потом меня оставят. Как красивую, но пустую вазу. В мёртвой комнате. Где даже моё имя будет под запретом. — Почему вы… — Это мясорубка, — её голос взорвался. Пламя в подсвечнике дрогнуло, будто склонилось перед ней. — Где ты либо жрёшь, либо становишься блюдом. А я… Я слишком долго лежала на серебряном подносе. Эти слова повисли в воздухе, как пепел от костра, в котором сжигали ведьм. А у меня в голове всё звучало одно: Правильно лизать раны… Мир больше не казался просто жестоким. Он казался… намеренно созданным, чтобы ломать тех, кто может чувствовать. Я глубоко вдохнула. Голова кружилась. Под ногами дрожала земля — или это была я сама? — Хорошо… — выдохнула я, с трудом. — Мне нужно вас осмотреть. Готель молча потянулась к шнуровке халата. Ткань скользнула с плеч, обнажая живот. Я подошла ближе. Что-то внутри меня — тёплое, человеческое — вздрагивало, упиралось. Но фея во мне уже подняла голову. Та, что умеет чувствовать иначе. Слышать не просто боль, а саму суть тела, его память, его заклинание. Кожа вокруг раны — бледная, с тусклым, почти мертвенным серо-синим оттенком. Словно кровь — как и жизнь — обходила это место стороной. Нижняя часть живота покрыта коркой — тёмной, будто угольной, плотной, застывшей, как спёкшаяся зола. Ни гноя, ни зловония. Это не некроз. Это — ожог, замерший и плотный, как застывший крик. По краям — шрамы. Старые. Глубокие. Изогнутые, как лезвие, что вошло не один раз. Следы ожогов — свежие, грубые. Она пыталась вырезать это. Прижечь. Отчаянно. Безуспешно. Как будто боролась с собственным телом, пытаясь вырвать из него нечто чужое. Под чёрной коркой пульсировали вены. Медленно. Неестественно. Словно изнутри что-то подавало им силу — не её тело. Нет. Это было чужое. Чуждая энергия, внедрённая, как шепот, что не принадлежит тебе, но звучит внутри. Я осторожно коснулась поверхности. Подушечками пальцев. Как будто могла уловить боль через кожу, прочесть её, как заклятие. — Больно? — Нет, — отозвалась она. Слишком быстро. Слишком ровно. Но её ногти впились в дерево подлокотника. До скрипа. Я знала ложь, когда слышала её. Особенно — такую. Поверхность под пальцами была холодной. И плотной. Не плотью — нет. Ближе к камню. К древесной коре. К обсидиану. Это не просто рана. Это — метка. След. Не просто проклятие. Возможно, контракт. — Это появилось сразу после… процедуры? Готель отвела взгляд. — Нет. Сначала была лихорадка. Меня трясло. Всё горело внутри, как будто в костях кто-то развёл огонь. Через неделю лекарь увидел первые пятна. Пытался прижечь… Я мысленно закончила за неё: и только усугубил всё. Это не болезнь. Это — знак. След, оставленный нарочно. Отпечаток тьмы. Я смотрела на пульсирующую чёрную корку и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Застывает. Это было чужое. Заноза, вонзившаяся в её тело — но не из дерева. Из чего-то гораздо страшнее. И я была бессильна. Физические методы здесь — пыль. Бесполезны. Это либо тщательно направленное магическое вмешательство, либо… остаток ритуала. Но ясно одно: без энергии — я ничто. Мои силы были стянуты, выжаты. Я ощутила это сразу — в первый день, как только эти браслеты и ошейник сомкнулись на мне. Подавители. Цепи. Магические оковы. Без доступа к потоку я — просто фея с сухими травами и глиняными флаконами. Знахарка. Тень самой себя. Я сделала медленный вдох. — Готель… — Я запнулась, когда её глаза встретились с моими. — Это может быть проклятие. Или редкое, крайне агрессивное заболевание магической природы. Но так или иначе — обычное лечение бессмысленно. Если это проклятие… — …тебе нужна твоя магия? — перебила она. Голос — резкий, почти вызывающий. Я кивнула. Подняла запястья, демонстрируя холодный блеск серебристых браслетов. — А если попробовать… травы? Эликсиры? — в её голосе была слабость. Спрятанная, затушённая. Но я видела, как дрогнули её пальцы. Едва заметно. Почти испуганно. — Они дадут разве что передышку. Обманчивое облегчение. — Я наклонилась ближе, указала на чёрные прожилки, тянущиеся к низу живота. — Видите? Они ползут к матке. И если доберутся — уже ничего не остановит. Я не закончила. Не нужно было. По её лицу я поняла — она поняла. Возможно, даже раньше, чем я заговорила. Молчание сгустилось. Застыло. — Значит, — едва слышно прошептала она, — чтобы хотя бы попытаться… тебе нужно снять… браслеты. И ошейник. Я кивнула. Ком в горле не позволял говорить. Я знала, как это может звучать. Как манипуляция. Как шантаж. И я бы не винила её, если бы она именно так и подумала. — Но… Даинн… — выдохнула она. И умолкла. Резко. Как будто осеклась на краю обрыва. Вот оно. Я уже знала, что в её голове с силой вбивается одно имя. Каменной стеной. Лорд. Тот, кто держит ключи. Я не перебивала. Лишь перевела взгляд на комнату, где воздух словно стал тяжелее. — Мне нужно подумать, — сказала она наконец. И запахнула халат. Почти машинально. Словно пыталась защититься не от холода — от себя самой. От того, что уже начало её поглощать. — Хорошо, — тихо ответила я. И в этой тишине звенело всё, что мы не сказали. Всё, что уже началось. Всё, что, возможно, слишком поздно остановить.

***

Ночью мне не спалось. С момента разговора с Готель прошло два дня, но тревога не отпускала. А если она передумает? Откажется от собственной идеи? Я бы поняла — ей страшно. Даинн уже и так позволяет нам видеться, и для меня это почти привилегия. Балансировать на лезвии — опасно. Не каждый отважится играть с огнём, если знает, как он жжёт. Но правда в том, что бессонница была не из-за Готель. Меня глодали её слова. Густые, как яд, — они остались где-то внутри, продолжая разъедать. О том, что у мужчин есть слабые места. Что их можно обнажить. Если знать, как. Это никак не укладывалось в моей голове. У нас дома такие мысли были почти ересью. Там мужчины — прямые, нежные, крепкие. Их можно разозлить, можно споить, но сломать — только силой. Женская красота на них действует, конечно, но не настолько, чтобы они рушили стены или сдавались без боя. А вот у людей всё было иначе. Её слова звучали как загадка. Как метафора, которую хочется раскусить, но язык сдираешь о кожуру. «Мужчины — как псы на цепи: рычат, дерутся, но стоит подать им кость потеплее — сразу виляют хвостом. Особенно если эта кость умеет… правильно лизать раны». Я снова и снова прокручивала это в голове. А Даинн… он такой же? Я пыталась представить его в объятиях женщины. И не могла. Он был слишком замкнут, напряжён. Его лицо — будто выточенное из камня: углы, холод, напряжённые тени. В нём не чувствовалось ни мягкости, ни желания — только сдержанная ярость. Будто каждую секунду он борется с собой. Но может, именно в этом и есть ответ? Может, именно такие — самые голодные? Не внешне — внутри. Те, кто ни разу не прикоснулся к настоящей ласке, кто не знал, что значит быть нужным, а не бояться быть использованным? Если верить Готель, мужчины сдаются не под мечом. А под лаской. И «кость» — это не просто плоть. Это удовлетворение. Тёплая, тщательно подобранная иллюзия, способная заткнуть дыру в душе. Что-то, что заполняет пустоту. И если это дать… если он вкусит… Может, он перестанет видеть во мне угрозу? А если повторять это снова и снова — подкармливать — возможно, станет ручным? Я перевернулась на бок, уставившись в окно. Там, за решётками — серебро луны и мёртвое безмолвие замка. Всё спит. Камни, стены, воины. Спит ли он? Я не уверена, спит ли Даинн вообще. Судя по его виду — он живёт на грани. На обломках сна, на осколках тишины. Как будто даже отдых — это для него слабость. Он странный. Как человек, который долго жил среди зверей и перестал различать язык прикосновений. Он может смотреть на тебя — и не видеть. Или — наоборот: видеть всё, до самой сердцевины, и именно поэтому отворачиваться. С женщинами он, наверное, не добр. Но, кажется, не потому что ненавидит — а потому что не умеет. В нём нет привычки к нежности. Она, возможно, даже вызывает у него злость. Стыд. Ощущение угрозы. И может, именно в этом его слабость. Не в страхе. А в том, что он никогда не знал, как быть желанным. Не нужным — не полезным. А именно желанным. Его внешний вид. Его уродство. История, которую рассказал мне Фрей, была жестокой, неприятной и опасной. Подходить к такому человеку страшно — неизвестно, что может взбрести ему в голову. Я долго лежала, прислушиваясь к тишине. Она казалась вязкой, почти ощутимой — как тень внутри самого себя. Я села на кровати и уставилась в стену. Мысль пришла внезапно и не стала ждать. Решение принялось так же, как приходит вдох — без колебаний, естественно. Открыв проход в стене, я проскользнула внутрь. Крысы больше не вызывали страха. С той ночи я ни разу не слышала ни о человеке, который ими командовал, ни о самих тварях. Фрей уверял, что Даинн приказал избавиться от этого… зла. Я ему верила. Или, по крайней мере, очень хотела верить. Но теперь дело было не в страхе. Я больше не могла просто лежать и гадать. Мне нужно было знать — насколько близко я могу подойти к нему. Что он скрывает за своей непроницаемой маской? Логика подсказывала: если где-то и искать его личное пространство, то рядом с кабинетом. Я помнила, как меня туда приводили — длинный коридор, по обе стороны которого располагались двери. Ничто не выдавало, что за одной из них может скрываться нечто ценное: ни охраны, ни особых замков. Но вдруг это и был замысел? Всё выглядело так обыденно именно затем, чтобы усыпить внимание. Я пробралась туда, надеясь найти хотя бы намёк, хоть малейшую подсказку: след, запах, предмет — что-то, что скажет: вот, это его. Его территория. Его тень. Но догадки оказались ложными. Комнаты были пусты. Пыльные, заброшенные, забытые. В одной стояла старая кровать, в другой — потрёпанные книжные полки и картины, к которым давно никто не прикасался. Всё вокруг говорило: этими помещениями почти не пользуются, если пользуются вообще. Меня охватило разочарование. Я надеялась найти его комнату быстро, хотя бы мельком увидеть, как он живёт. Что он делает, когда остаётся один? Есть ли у него место, где он позволяет себе быть человеком, а не зверем? Потому что то, как он выглядит… невозможно игнорировать. Усталость впиталась в него, как яд. Казалось, он не просто не спит — он не отдыхает вовсе. Будто внутри него тлеет что-то, что не позволяет ни расслабиться, ни отпустить. Он словно дикое существо, покрытое шипами. Не просто замкнутый — он излучает постоянную угрозу. Как будто весь мир — враг, и каждый, кто приблизится, должен быть оттолкнут, ранен… или уничтожен. Так ведут себя не те, кто зол. Так ведут себя те, кто боится. И тогда в голове всплыл новый, тихий, почти неосознанный вопрос: Кого он боится? И почему? Мои поиски не увенчались успехом. Разочарованная, я вернулась в свою комнату. Заснуть больше не смогла, как ни старалась. Но в мыслях всплыло одно воспоминание. Оно разгорелось внутри меня ярким пламенем — и я стала ждать утра с нетерпением.

***

— Наглости тебе не занимать, — бросил Даинн, не поднимая головы от раскрытой книги. Он сидел за массивным столом, заваленным бумагами, в полутени, от которой лицо казалось вырезанным из камня — резкие тени подчёркивали усталость в чертах. Под глазами залегли тёмные круги, губы были сжаты в тонкую линию, и даже жест — перелистывание страницы — отдавался раздражённой механикой. — Пожалуйста… — начала я, чувствуя, как предательски дрожат колени. — Мне правда очень интересно. Он вскинул бровь, не отрывая взгляда от страницы: — Откуда вдруг такой приступ любознательности? — Я фея. Мы по природе своей ужасно любопытны. Особенно когда свободного времени — с избытком. Он издевательски хмыкнул. — Начинаю сожалеть, что дал тебе столько свободы. Если бы ты с таким же энтузиазмом отмывала полы или таскала воду с кухни, я, возможно, даже растрогался бы. — Что? — я моргнула, не веря, что он это сказал. — Ну а что? Труд облагораживает. А пархать и воровать — навык сомнительный, если ты не сорока, — бросил он, наконец оторвавшись от книги. Его взгляд скользнул по мне с ленивой насмешкой, но в нём уже тлело нечто более тёмное — усталость, доведённая до грани. Я смолкла. Укол был точный, болезненный. Он снова напомнил мне — кем я стала здесь, после того случая, который мы оба предпочитали не обсуждать. — Просто… я никогда раньше не слышала о них, и мне действительно интересно. Прошу, расскажи хоть что-нибудь. — Нет. — Почему? — Потому что разговор окончен. Ты получила мой ответ. А теперь не мешай. Он повернулся к двери: — Фрей, уведи её. Юный страж уже сделал шаг в мою сторону, но я резко метнулась вперёд — в сторону Даинна, ускользнув от протянутых рук. — Пожалуйста! Я уже прочитала все книги, которые ты мне дал. Я прошу ещё одну! Он резко поднял руку, останавливая Фрея. Пальцы скрючились, как будто он хотел уцепиться за что-то невидимое — за терпение, за самообладание, за остатки сил. — Ты слишком много просишь, — произнёс он тихо, но с нажимом. — Здесь тебе не волшебный лес, где желания исполняются по хлопку крыльев. Найди себе занятие по душе. Вышивание, например. Или — головоломки. — Например? — я склонила голову, пытаясь удержать голос ровным. Он тяжело выдохнул. Не раздражённо — с истощением. Это был вздох человека, которого выжали до последней капли. Его плечи чуть опустились, рука скользнула по лбу — как будто ему физически больно продолжать разговор. Он изменился. Исчез тот леденящий голос, каким он говорил в нашу первую встречу, когда меня притащили в этот замок — униженную, пойманную, без права на слово. Тогда он был монументальным, пугающим — почти чудовищем. Теперь… он просто выглядел сломанным. Словно внутри него шло что-то на излом. Усталость, что выжигала изнутри, подобно ржавчине. Он уже не приказывал — он уговаривал. Не власти в его голосе, а пустота. И, что самое странное — теперь я не боялась. Я жалела его. Понимала: за этим каменным фасадом скрыта не сила, а боль. Глухая, невыносимая, из тех, что точат душу, как капля — камень. Он напрягся, когда я подошла ближе к столу. Лёгкое движение — почти незаметное, но я увидела, как вздрогнула его рука. Он не испугался — он ожидал удара. Или выстрела. Или предательства. Я сделала голос тише, мягче. Почти детский: — Пожалуйста… Он поднял на меня взгляд. В нём не было злости. Только серая пустота. — Ты мне надоела, — произнёс он без эмоций. — Уходи. Пока не пожалела, что вообще осмелилась что-то просить. Моё тело словно на миг потеряло вес. Я сделала шаг назад, но слова сами сорвались с губ: — Мне… скучно. Это была правда. И ложь. Мне нужна была книга. Та, в которой он рассказывал о богах. Он говорил о них с каким-то почти болезненным почтением, с гордостью, как о чём-то личном, почти родном. Я считала это глупостью. Но он — нет. Это было его. Через это я могла достучаться до той части, что ещё жива. Он не ответил. Только бросил через плечо, не глядя: — Фрей, позови Ульфгара. Мальчишка исчез в коридоре, а дверь закрылась с глухим стуком, словно гробовая крышка. — Кого?.. — прошептала я, не узнав собственного голоса. Даинн медленно повернул ко мне голову. Его голос был ледяной, как будто говорящий уже не с тобой, а о тебе. — Того, кто выбьет из тебя желание просить больше, чем тебе положено, — отрезал он и вновь уткнулся в книгу, точно я была не живым существом, а просто тенью на его бумагах. Пустота. Я потеряла с ним контакт. Совсем. Он даже не смотрел. Решение принято. Окончательно. Он… закончил со мной. Я представила: хлыст. Удары. Связанные запястья. Хруст костей. Слёзы, которые уже не вернёшь. Сердце забилось чаще. Живот скрутило. Голова закружилась — как от медленного, въедливого яда. Я не знала, что делать. Я не была готова к боли. Не той, что режет по телу, — к той, что причиняют взглядом. Холодно. Осознанно. Без желания вернуть. Мне хотелось схитрить. Играть. Манипулировать. А теперь — страх. Простой, звериный. Он пронзил меня, как нож в живот. Во мне остались только дрожь и голая растерянность. Слова Готель всплыли, как яд со дна: Женский соблазн. Кость. Нет… Это не игра. Это что? Последний шанс? Последняя «кость»? Или я просто… потерялась, пытаясь быть тем, кем не являюсь? Тело застыло. Я не знала, как это делают. Соблазнять? Давать «кость»? Как — если я сейчас просто хочу исчезнуть? Раствориться. Исчезнуть. Стереть себя. Мне стало по-настоящему страшно. — Даинн… пожалуйста… — голос сорвался. Вместо слов вырвался сиплый хрип. Он не поднял головы. Только лениво, с почти равнодушным интересом, спросил: — Зачем тебе? — Потому что… — я сглотнула. Язык прилип к нёбу. Что сказать? Что может прозвучать так, чтобы он услышал? Чтобы это имело вес? Он вновь посмотрел на меня. — Что? Он смотрел на меня. Прямо. Но в его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Только усталость. Мёртвая, густая усталость, просачивающаяся в кровь и делающая всё бессмысленным. Скука. Пустое безразличие. И это было страшнее, чем если бы он кричал. Потому что я поняла: ничто из сказанного мной уже не изменит его решения. Если только… Ноги двинулись сами. Медленно, будто я шагала сквозь туман. Один образ прорывался сквозь страх и липкое бессилие — он. Шаг. Ещё один. Он не двигался. Но взгляд стал колючим. Острым, как иглы. Он следил за мной, как за диким зверем, способным укусить. Плечи напряжены. В пальцах — дрожь. Не от страха. От сдержанности. От чего-то, что он запирал внутри. Я обошла стол. Медленно. Нарочно. Проверяя границу. Он не остановил. Не сказал ни слова. Только наблюдал. Теперь я стояла вплотную. Почти касалась. Слышала его дыхание — сбивчивое, с хрипотцой. Так дышат не от бега — от жизни. — Потому что… я хочу быть ближе, — прошептала я. Без игры. Без кокетства. Он открыл рот. Может, хотел что-то сказать. Но не успел. Я наклонилась — и коснулась его губ. Поцелуй вышел неправильным. Жестоким. Неловким. Не как в книгах. Не как в мечтах. Не так, как обычно я делала это с Тэном. Сейчас мне не хотелось этого поцелуя, я закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. Не была готова встретиться с ним взглядом. Я ударилась зубами о его зубы — резко, больно. Он вздрогнул, втянул воздух сквозь сжатые зубы. Я вцепилась в его виски, в затылок — крепко, почти болезненно. Держала. Вжималась. Прижималась. Не для ласки. Для власти. Для удержания. Он дёрнулся. Почти рефлекторно. Его руки вцепились в подлокотники, пальцы побелели от напряжения. Он хотел отстраниться. Хотел… но не сделал этого сразу. Почему? Я чувствовала, как напряглось его тело. Как будто внутри что-то готовилось вырваться. Но это была не страсть. Не желание. Это было отторжение. От него исходил сладкий запах мёда и ягод. Опять. Как такой уродливый человек, может так приятно пахнуть? Удар. Его ладонь резко, почти машинально, хлестнула по щеке. Звонко. Настояще. Мир качнулся. Воздух исчез. Зрение дёрнулось — как от удара током. Я отпрянула. Инстинктивно зажала лицо ладонью — оно горело, словно обожжённое. Я подняла взгляд — и онемела. Даинн смотрел на меня, как на чужую. Как на нечто незнакомое, шагнувшее за границу, которую он даже не успел обозначить. Его зрачки были расширены. Лицо — бледное, почти мраморное. Губы блестели от моей слюны. Он коснулся нижней губы пальцами — медленно. Будто не верил. Будто проверял: это было? Но в его лице не было ни злости. Ни страсти. Ни торжества. Только растерянность. И отвращение. К ситуации. К себе. Ко мне? Что-то в нём треснуло. В этот момент дверь распахнулась без стука, с глухим ударом врезавшись в каменную стену. В проёме возник мужчина. — Звали? — произнёс он. Его голос был хриплым, будто выдранным из горла камня. Глухой, отстранённый — словно он говорил не с нами, а через нас. Я медленно обернулась — и мир вокруг застыл. Ульфгар. Он был высоким — под два метра, не меньше. Жилистый, словно скелет, обтянутый мышцами и тенью. Кожа — тускло-серая, будто её давно не касался солнечный свет. Лицо вытянутое, мёртвое — будто маска, вырезанная из сухой глины. Под глазами — чёрные впадины, не синяки, а зияющие провалы, как если бы в нём пустота сама проросла в плоть. Скулы острые, словно вырезанные ножом. Нос прямой, словно сломанный и сросшийся неправильно. Губы — тонкие, почти невидимые, бледные. А глаза… Бледные, лишённые цвета, с желтоватым отливом. Они не смотрели на тебя — они проходили сквозь, как будто выискивали в тебе что-то, чего ты не знала о себе. Хищные. Холодные. Невыносимо чужие. На висках — коротко остриженные, почти белёсые волосы, будто пепел въелся в кожу и волосы разом. Руки — длинные, жилистые, с выступающими сухожилиями, похожие на лапы мясника. Он пах железом и кожей. Запах подземелий. Запах крови — высохшей, въевшейся в кожу, не смытой и не забытой. Он не спрашивал, что делать. Он уже знал. — Ульфгар… — прошептала я, как будто назвала смерть по имени. Даинн даже не поднял головы. — Да. Выбей из неё всю дурь. Только не до смерти. Что? Мой разум отшатнулся, будто от удара. Нет. Нет. Не так. Это не должно было так закончиться. Я не должна была довести его до этого. Он не может… Я сделала полшага назад, но было поздно. Его руки — холодные, как мёртвый металл, сомкнулись на моих плечах. Беззвучно. Молниеносно. Не мужчина — зверь. Не зверь — тень. Я вскрикнула, но голос сорвался — хрип, будто кто-то сжал мне горло изнутри. Он потащил меня вперёд, легко, словно я ничего не весила. Мешок с песком. Отжившее тело. Ноги запнулись. Тело пыталось вырваться, но хватка только усилилась, как капкан, врезающийся в кость. Я обернулась — и встретила его взгляд. Даинн. Он смотрел. Он видел. Но не двигался. Лицо его оставалось застывшим. Чужим. Будто ещё не осознал, что произошло. Его пальцы медленно касались губ, стирая с них следы — не мои, не поцелуя, а самого факта прикосновения. Затем дверь закрылась. Тишина. И начался страх. Настоящий. Липкий. Как холодная грязь, ползущая вверх по горлу. Внутри вспыхивали образы — плети, цепи, удары. Руки, грубые, рвущие, ломающие. Удары по животу. По лицу. По спине. Тело предательски помнило всё, что с ним случалось. И воображало то, что ещё не произошло. Я боялась. Не унижения. Не боли. Я боялась исчезнуть. Раствориться в чужой жестокости. Стать никем в чьих-то руках. Я не знала, куда он меня ведёт. Но каждый шаг отдавался по нервам, как звон по стеклу. С каждым шагом я теряла частицу себя. Коридоры, по которым он вёл меня, становились уже. Темнее. Воздух сгущался, давил. Казалось, стены сжимались, выталкивая из меня дыхание. Свет факелов был редким, дрожащим, как будто сам боялся осветить то, что скрывается впереди. Запах изменился. Сначала — затхлая сырость. Потом — металл, ржавый, горький. И под этим — кровь. Старая. Как вбитая в камень память. Невыносимо знакомая. Шаги Ульфгара были тихими. Почти не слышными. Как будто он не шёл — а двигалась сама смерть, и только воздух знал, что она рядом. Я пыталась сосредоточиться. Дыши. Вдох. Выдох. Но грудная клетка дрожала. Мысли метались. Пыточная. Здесь, под камнями. Под землёй. Где никто не услышит. Я буду кричать — если смогу. Если не задохнусь от ужаса до этого. Он спустился по каменной лестнице, не сбавляя хода. Я едва поспевала: ступни спотыкались, колени дрожали, но он продолжал тащить меня за собой — решительно, без оглядки. — Пожалуйста… — прошептала я, задыхаясь. — Мне просто… просто нужно было… Он не ответил. Ни слова. Только сжал моё плечо сильнее — до боли. Пальцы врезались в кожу, как клещи, и в этой хватке — безмолвной, бездушной — уже не было человека. Только сила. Я почувствовала, как под ногтями начал пульсировать страх, словно он пророс во мне, как яд. Мы достигли двери. Толстая, деревянная, с металлической окантовкой. Маленький смотровой глазок был заляпан чем-то тёмным. Кровь? Плесень? Или и то, и другое, впитавшиеся в стекло годами? Я не хотела знать. Ульфгар толкнул дверь плечом. Скрип — тяжёлый, глухой, как стон. Будто сама дверь не хотела открываться, словно хранила в себе что-то, что нельзя было выпускать. Внутри — темно. Холодно. Каменные стены мокрые, воздух — прелый, вязкий. Пол — сырой, с вмятинами, где скапливалась жидкость. Вода? Нет. Уже не казалась водой. Слева — деревянный стол. На нём — инструменты: щипцы, зажимы, цепи, обрывки кожи. Они лежали беспорядочно, как игрушки, забытые после жестокой игры. Их молчание пугало сильнее, чем любой звук. Он швырнул меня внутрь. Я упала на камень. Руки инстинктивно выставились вперёд, спасая лицо — но не боль. Удар гулко раздался в костях. Я попыталась вскочить — но дверь захлопнулась. Щелчок. Запор. Тьма. — Нет… — выдох вырвался сам, почти беззвучно. Мир сжался. Он стал тесен, как клетка под кожей. Он был — моё дыхание. Мой пульс. Страх, что щекотал горло изнутри. Воздух прилипал к коже, как гниющая вуаль. Казалось, сама темница тянется ко мне, гладит, трогает, дышит. Я вжалась в стену. Как зверёк. Как тошнотворно жалкое существо, которое всё ещё надеется, что его пощадят. Но я знала — не пощадят. Он вернётся. Когда — неважно. Что будет первым — крик, удар или хриплый шёпот боли — неважно. Всё равно будет. В голове вспыхнули лица. Мои. Их. Его. Даинн. Он видел. Он видел. И — ничего. Не. Сделал. Что-то внутри меня треснуло. Не впервые, но на этот раз — тише. Беззвучно. Как осыпающееся дерево: гниль дошла до самого сердца. Я сжалась в комок. Обхватила себя руками — не для тепла, нет. Просто чтобы не рассыпаться. И тут — вспомнила поцелуй. Как он посмотрел на меня перед этим. Как дрожала его рука, когда касался моего лица. Как он знал, что я не хочу этого, но всё равно — сделал. И я — позволила. Потому что тогда казалось, что это — лучшее, что со мной могло случиться. Смешно. Глупо. Жалко. Теперь это воспоминание причиняло боль. Оно стало грязным. Ложным. Я чувствовала, будто он запятнал меня изнутри, как мазок чего-то мерзкого — в самое сердце. Даже прикосновение тогда… оно уже было холодным. Просто я тогда не хотела видеть. Я сделала вид, что это — нежность. Хотя это был всего лишь акт присвоения. И впервые за всё это время — я не просто испугалась. Я захотела исчезнуть. Не чтобы выжить. А чтобы перестать быть.