Морок заточения

Атлас магической флоры: Руководство для адептов практической ботаномантии Введение Представленный атлас посвящён растениям, обладающим особыми магическими и целебными свойствами. Каждое из них оказывает влияние не только на физическое и эмоциональное состояние человеческого организма, но также служит ключом к созданию зелий, амулетов и иных артефактов высшей магии. Однако их использование требует не просто знания, но и осознания той цены, которую Природа способна потребовать за своё «предоставление». Магия растений — это искусство взаимодействия с живыми силами, способными не только откликнуться на зов мага, но и оценить, насколько он готов заплатить за их пробуждение. Настоящий атлас является не просто руководством, но и предупреждением: каждый лист, корень и цветок наделён собственной волей и диктует собственные условия. Игнорирование этих условий может привести не к исцелению, но к разрушению — духовному или физическому. Глава I. Основы магической флоры1.1 Магия растений: от мифов к реальности Происхождение растительной магии уходит корнями в древнейшие времена, когда человек был частью природы, а не её повелителем. Тогда считалось, что каждое растение хранит в себе голос одной из стихий — Огня, Воды, Воздуха или Земли. Эти стихии были не метафорами, но живыми потоками энергии, с которыми можно было вступить в контакт посредством трав, плодов и корней. Связь между растением и определённой стихией выявлялась через наблюдение: форма, окраска, время цветения и даже место произрастания указывали на характер его силы. Так, растения, расцветающие при полной луне, считались проводниками лунной энергии, в то время как те, что вырастают среди пепелищ, воплощали дух Огня. Однако эти знания были не просто инструментом — они представляли собой священный договор. Человек не мог использовать растение без уважения к его природе и без уплаты соответствующей цены. Нарушение ритуала нередко вело к непредсказуемым последствиям — от бесплодного зелья до духовного поражения. В современном мире система стала более формализованной, но её фундамент остаётся неизменным: равновесие, уважение и жертва. 1.2 Принципы действия магических свойств Магическая активность растений определяется их энергетической вибрацией — уникальным резонансом, способным взаимодействовать как с живыми существами, так и с неодушевлёнными объектами. Эта вибрация проявляется через форму листьев, окраску лепестков, аромат, период цветения и даже конфигурацию семян внутри плода. Однако истинная сила растения раскрывается лишь тогда, когда оно собрано в момент максимальной гармонии с природными циклами. Рассвет, полнолуние, равноденствие и затмения — всё это временные узлы, в которых магическая энергия концентрируется с наибольшей силой. Пренебрежение этими ритмами не только ослабляет эффект, но может вызвать обратное воздействие — магический хаос, энергетическую дисгармонию, а в некоторых случаях — прямое психическое расстройство. Нестабильная флора, собранная вне положенного времени, может не просто подвести мага, но разрушить его разум. Когда я читала книгу, подаренную мне Даинном, я ощущала, как строки поглощают меня. Мысли о бегстве отступали. Я позволила себе забыть о реальности — и обрела временное спасение в чтении. Глава II. Индекс магических растений2.1 Лаванда (Lavandula arcana) Эффект: успокоение, очищение энергетического поля, гармонизация души Цвет: фиолетовый — связан с лунной энергией и духовным вознесением Время сбора: летнее солнцестояние — пик жизненной энергии Лаванда — не просто ароматическое растение, но арканический мост между внешним и внутренним миром. Её эфирные масла содержат сложную систему вибраций, способных замедлять умственную активность и вводить сознание в состояние глубокой медитативной пассивности. Её благоухание заключает в себе тревоги, запирая их за гранью восприятия и открывая врата к внутреннему покою. Однако при нарушении дозировки возможен обратный эффект: бессонница, навязчивые мысли, а в редчайших случаях — галлюцинации. Старинные легенды утверждают, что чрезмерно крепкий настой лаванды способен вызывать сны без пробуждения — явление, известное как «сон вечности», до сих пор не разгаданное магоботаниками. 2.2 Чёрный чеснок (Allium nigra) Эффект: защита от злых духов, нейтрализация проклятий Цвет: чёрный с фиолетовым отливом — символ перехода между жизнью и смертью Время сбора: осеннее равноденствие — момент завершения цикла роста Чёрный чеснок — редчайшее растение, растущее в местах, где застывшая магия проникает в почву: старые кладбища, обугленные алтари, затонувшие болота. Его магия направлена вовнутрь и действует как щит, отражая проклятия и нейтрализуя негативные потоки. Однако сила этого растения требует платы. Жертвой может быть кровь, энергия или воспоминания. Амулет из чёрного чеснока не просто защищает — он связывает носителя с Тенью, делая его одновременно защитником и проводником опасности. Это описание заставило меня задуматься: разве защита не требует жертвы? Чтобы сбежать, возможно, придётся пожертвовать частью себя. Но какая часть подлежит отдаче — и не слишком ли высока цена? 2.3 Мандрагора (Mandragora inferna) Эффект: усиление магических способностей, трансовое состояние, пробуждение внутренней силы Цвет: белый и зелёный — символ жизни, смерти и перехода между ними Время сбора: полночь, желательно в день лунного затмения Мандрагора — один из самых загадочных и опасных представителей магической флоры. Её корни, напоминающие человеческую фигуру, наделены легендарной способностью кричать при выкапывании, что, согласно преданиям, может привести к помешательству или смерти неподготовленного мага. С точки зрения научной магии, этот «крик» — высвобождение магической энергии, связанной с рвущейся связью растения и земли. Для безопасного извлечения мандрагоры необходимы защитные ритуалы, музыка, заклинания и, в особых случаях, жертвенные действия. Мандрагора используется в обрядах раскрытия магического потенциала, однако её энергия всегда требует плату — зачастую в виде памяти, личности или фрагментов души. Сила, даруемая ею, безвозвратна — и лишь немногие выходят из взаимодействия с ней прежними. Я закрыла книгу и задумалась: неужели Готель действительно сможет забеременеть, если мы найдём нужные растения? Её резкая перемена в поведении до сих пор не давала мне покоя. Я снова и снова прокручивала в голове разные исходы — в каждом я либо оказывалась обманутой, либо, что хуже, попадала под горячую руку женщины, лишённой последней надежды. Мысли унеслись в прошлое, к урокам Эруйи — лучшей травницы нашего рода. Она не просто обучала нас растениям. Она учила видеть в природе союзника, а не инструмент. Её голос всплыл в памяти, ясный, как шёпот листьев: — Каждое растение — не просто источник целебных свойств. Это воплощение силы, что лежит за пределами нашего понимания. Отнесёшься к природе с равнодушием или алчностью — она ответит тем же. Эруйя редко раскрывала свои знания. Казалось, она боялась, что истина потеряет силу, если станет достоянием всех. Вместо этого она учила нас вниманию: слушать шелест ветра, чувствовать пульс земли под ногами, замечать, когда трава гнётся не по ветру. Я вспоминаю одну залитую солнцем поляну. Мы сидели вокруг неё, и вдруг один мальчик — новичок — задал вопрос, который тогда показался мне наивным: — Эруйя, откуда ты всё это знаешь? Она подняла взгляд. Её серебристые глаза блестели, будто видели то, что было недоступно остальным. — Природа шепчет, — ответила она. — И мне она будет шептать? — спросила девочка, сидевшая рядом со мной. Эруйя улыбнулась, чуть заметно, только уголком губ. — Только если станешь достойной слушательницей. Природа не открывает свои тайны бездумным. Хочешь её услышать — сначала научись молчать. Эти слова возвращались ко мне снова и снова. Именно она могла бы подсказать, какие травы и масла помогут Готель. Но я знала: прежде чем начать действовать, нужно больше узнать. Может быть, её проблема — не только физическая. Перед глазами всплыл образ: рана? ожог? проклятие? Или... что-то иное? Воспоминание? Метка? Мысли закрутились, как воронка. Они не складывались в цепочку. Знаний не хватало. Недуг, поразивший её, был неочевиден — на него нельзя было просто посмотреть. Мне нужно было больше: факты, детали, следы. Что с ней произошло? Откуда это? Я отвела взгляд на стену. Грубая заплатка по-прежнему бросалась в глаза. Вспомнился момент: Фрей у двери, и я резко её захлопываю. Эта дыра... Она словно символ того, что невозможно закрыть. Через неё кто-то уже проникал. Он оставил следы: записки — странные, тревожные. Они не отпускали. Вопросов становилось всё больше. Ни один не имел прочной опоры. С чего начать? Где зацепка? Первым всплыло имя — Хьюго. Но он бы не пролез в этот узкий лаз. Тогда кто? Человек? Существо? Тот, кто жил в этой комнате до меня, явно провёл здесь немало времени. Всё в его действиях — как у одержимого: выверено до мелочей. С каждой мыслью ощущение усиливалось: я скольжу по поверхности. Ответы скрыты глубже. Там, где логика отступает, начинается нечто иное — зыбкое, магическое. И всё снова вело к Готель. Если это не просто болезнь... Если за её состоянием стоит что-то древнее — где искать ключ? А если она знает... захочет ли говорить? Или, как сама природа, раскроется лишь тем, кто умеет слушать — по-настоящему? Я чувствовала одно: всё тянется из прошлого. Из тайн, оставленных теми, кто жил здесь до нас. Из древнего знания, которое легко упустить, если позволить страху заглушить разум. Комната словно ожила. Стены давили — молчанием, шорохами, тенями. Я слышала их. Не могла отвлечься. Всё здесь напоминало: ответы рядом. Нужно только научиться слышать.

***

Я лежала во тьме, чувствуя, как стены медленно, неумолимо сдвигаются, давят со всех сторон. Замок молчал — не было ни скрипа полов, ни завываний ветра за окном. Даже воздух замер, будто мрак вытянул из него жизнь.  На жёсткой постели я ворочалась без сна, но покой так и не пришёл. Рука потянулась к книге — той самой, что ещё пару дней назад казалась ключом к разгадке. Пустые страницы трав и зелий теперь выглядели лишь обёрткой для ничего. Я пролистала их снова, почти машинально. Никакого ответа. Никакого намёка. Только шелуха. И тогда до меня дошло: Даинн дал мне эту книгу нарочно. Он знал, что я начну искать. Что буду ловить каждый символ, каждую строку, как утопающий — спасательный круг.  Злость подступила к горлу. Но я продолжала думать. Где-то рядом был ключ к тому, что происходит с Готель. Я чувствовала его — как зуд под кожей. Только вот чем глубже я входила в этот поиск, тем запутаннее всё становилось.  Мои глаза снова нашли ту стену — с неровными трещинами, с едва заметной щелью. Мысль о тайном ходе не отпускала. Может быть, он действительно ведёт в кабинет Даинна? Кто его выдолбил? Зачем? И что там, куда нельзя попасть обычным путём?  Сердце заколотилось. Я встала, не осознавая, как быстро ноги подошли к стене. Холодный камень казался мёртвым, но мои пальцы нащупали углубление. Я надавила — глубже, резче. Скрежет металла. Скрип древнего механизма. Панель сдвинулась вбок, открывая щель, из которой потянуло сыростью и чем-то гниющим.  Проход был узким, как глотка зверя. Я вдохнула, собралась и шагнула внутрь.  Чернота поглотила меня. Не просто темнота — полное отсутствие света. Я не боялась темноты. Но здесь было что-то другое. Стены были влажными, словно потели. Они будто дышали. Тесный коридор сужался то ли из-за камней, то ли из-за моего страха. Воздух стал плотнее, липкий, как масло. Я двигалась осторожно, ладонями скользя по камню, который отзывался холодом и влагой.  Каждый мой шаг звучал слишком громко. Капля воды. Шорох одежды. Дыхание — слишком частое, слишком громкое. Сердце билось где-то в горле. Но я продолжала идти.  И вот — выход. Узкая щель. Знакомая. Отсюда я уже наблюдала. За ней — кабинет. Пустой… или нет?  Я замерла. Тишина. А потом — бормотание. Едва уловимое, словно кто-то говорил во сне. Я приникла к щели.  Лунный свет пробивался сквозь занавески, рассекая тьму тонкими, дрожащими полосами. Посреди комнаты стоял человек. Сгорбленный. Его движения были судорожными, как будто он боролся не только с болью, но и с собой.  Горло пересохло. Это был он. Тот самый, чьи обрывки фраз я уже слышала. Лицо — бледное, кожа натянута на кости, будто старая бумага. Он держался за живот, шептал что-то бессвязное. Словно уговаривал себя остаться живым.  Что с ним? Почему он один? Где остальные? Почему никто не помогает?  Он шатнулся и рухнул. Дыхание сбилось, перешло в кашель — глухой, надрывный, почти звериный. Он заполнил кабинет, прокатился по стенам, проник в меня.  Это болезнь? Проклятие? Или кара?  Это человек?  Или уже нет?  Почему я просто смотрю? Почему стою и ничего не делаю?  Голова гудела. Всё внутри кричало: уходи, пока не поздно. Но ноги не слушались. В его страдании было что-то большее, чем боль. Безысходность. Разрушение. Его муки казались... неправильными. И именно в этом неправильном — правда, от которой невозможно было отвести взгляд.  Я отпрянула от стены, сердце колотилось в груди. Помочь? Невозможно. Вмешаюсь — выдам себя. Уйти? Оставить его вот так? Просто исчезнуть в темноту?  Не знала, что хуже — страх быть замеченной или стыд за своё бездействие. Что-то внутри рвалось наружу. Я зажмурилась, надеясь, что страх отступит. Но стало только хуже.  Я уже собиралась уйти обратно в коридор, когда воздух прорезал пронзительный, режущий писк. Я застыла.  Этот звук не был животным. Он резал само пространство, оставляя за собой дрожь.  Оглянувшись, я увидела движение у ног мужчины.  Из тени выползли две крысы. Огромные, почти с кошку. Шерсть — слипшаяся, жирная, как плесень. Лапы — длинные, непропорциональные, с когтями-крюками. Хвосты — голые, покрытые язвами. Глаза — не просто алые, они светились, как раскалённые угли. Они не моргали.  Одна подошла вплотную и вцепилась зубами в его одежду. Не грызла. Тянула.   Холод прокрался под кожу. Эти существа двигались с пугающей слаженностью. Без суеты. Без страха. Это был обряд. Чуждый. Осмысленный.  Я застыла, вцепившись в камень.  И тут он зашевелился.  Хрип стал разборчивее, слова — чётче:  — Он... убрал... спрятал... найдите...  Словно по команде, крысы сорвались с места.  Они метались по кабинету, опрокидывали вещи, прогрызали ткань и дерево, шмыгали по шкафам и столам. Они рвали страницы, тыкались мордами в свитки, шипели.  Это был не поиск. Это была охота. Будто в них жил чужой разум. Тот, кто знал, что искать. И где. Я не могла оторваться. Сердце стучало в висках. Казалось, они чувствуют меня.  И в следующий миг одна из крыс исчезла из поля зрения. Писк — пронзительный и неожиданный — раздался прямо передо мной.  Я подняла взгляд — и увидела, как она лезет в ту самую щель, через которую я подглядывала. Её морда была кошмаром: облезлая шерсть, обтянутая кожей, раскрытая челюсть. Изо рта капала густая, вязкая слюна. Наши взгляды встретились — разумные, холодные, немигающие глаза. Она раскрыла пасть шире — и завыла. Это не был писк. Это был вопль — изломанный, искажённый, почти человеческий.  Я отпрянула. Крыса забилась в проём, скреблась, вонзала когти, пыталась пролезть, но застряла. Потом с глухим ударом рухнула обратно.  Я судорожно глотнула воздух. Посмотрела в кабинет — и всё изменилось.  Мужчина больше не лежал. Он стоял. Его движения стали дёргаными, как будто кости внутри ломались при каждом шаге. Он закричал — коротко, зверино — и начал биться о стену. Сначала кулаками. Потом — головой.  Камень дрожал. Я вскрикнула. Это была ошибка.  Эхо ушло вглубь прохода. Всё замерло.  А потом — я рванула с места.  Мужчина застыл. Крысы замерли. И вдруг — всё сорвалось.  Одна из них бросилась к стене — к щели, за которой я стояла. Я не ждала. Развернулась и побежала.  Проход сужался. Стены сдвигались, будто замок сам хотел удержать меня. Я скользила по сырому камню, спотыкалась, сбивала колени, но не останавливалась. Позади — топот. Не человеческий. Мелкий, рваный, слишком быстрый. Когти по камню. Много лап. Несколько тел. Они гнались за мной.  Света не было. Только влажная тьма. И дыхание — моё и их.  Писк слился в вой. Не один — десятки. Он тянулся за мной, царапая спину, вгрызаясь в позвоночник.  Одна из крыс догнала. Я услышала, как она карабкается по стене сбоку — когти стучали рядом с моим ухом. Я ударила её вслепую — локтем, плечом, не знаю чем. Она взвизгнула и сорвалась.  Я почти падала вперёд, цепляясь руками за стены. Голова гудела. Воздух был душным, тяжёлым, будто жиром облепил горло.  Сзади — всё ближе — топот, скрежет, сиплое дыхание.  Впереди — слабый отсвет. Моя комната.  Последний рывок. Почти на четвереньках я выскочила в неё, ударилась о стену, потянулась к скрытому механизму — пальцы дрожали, не слушались. Где он?! Я нащупала панель и резко дёрнула.  Проход начал закрываться.  И в тот же миг из темноты на меня рванулась тень. Грязное тельце. Вытянутая морда. Раскрытая пасть. Всё это мелькнуло на секунду.  Я вжалась в стену. Панель со скрежетом захлопнулась. Что-то с силой ударилось с другой стороны, потом снова — когти скреблись... и вдруг — тишина.  Я осталась сидеть, не двигаясь. Не дыша. Стена дрожала у меня за спиной. Проход был закрыт.  Но ощущение, что они всё ещё там, не исчезло.  Я вскочила как подброшенная пружиной и бросилась к двери. Пальцы дрожали, но я колотила изо всех сил, будто за моей спиной уже были когти и зубы.  — Фрей! — голос сорвался в хрип. — Фрей, пожалуйста! Открой!  Щелчок замка раздался, словно выстрел.  Дверь приоткрылась, и в проёме показался Фрей — сонный, растрёпанный, с опухшими глазами и лицом человека, которому мешают спать посреди ночи.  — Что случилось?.. — пробормотал он, зевая и потирая щеки ладонями.  Я хотела ответить. Хотела объяснить. Но слова застряли где-то в груди. Вместо них меня накрыло воспоминание — живое, болезненное: крыса, её раскалённые глаза, человек, бьющийся о стену, этот звук  — такой, что нельзя забыть.  Грудь сжалась. Воздух стал тягучим, как жидкость в лёгких. Сердце билось так, будто собиралось вырваться наружу, как зверь из клетки.  И тут — шаги. Из коридора.  Не просто шаги. Волочащиеся. Нескладные. Тяжёлые. Кто-то или что-то двигалось по камню. Скрежет. Удар. Ещё один. Оно шло сюда.  Я вздрогнула. Фрей заметил это — как я затаила дыхание, как вся замерла.  — Что за…? — начал он, переведя взгляд за мою спину, в темноту.  Факел в коридоре трепетал. Тени извивались, как живые. Одна из них двинулась. Прямо на нас.  Что-то внутри меня лопнуло.  Паника поднялась к горлу, как вода из прорванной плотины.  — Зайди внутрь! — выкрикнула я. Голос дрожал, едва слышный сквозь грохот сердца.  — Что?.. — он даже не успел договорить.  Я схватила его за воротник и втолкнула в комнату. Он споткнулся, ударился об угол кровати, упал. Я захлопнула дверь — с силой, почти истерично — и закрыла её на ключ, с трудом попав в скважину.  — Ты в своём уме?! — взорвался он, вскакивая. — Корделия, что ты творишь?!  Я не ответила. Не могла. Стояла, уставившись на деревянную поверхность, будто она вот-вот разлетится на щепки. Всё тело тряслось. Мысли метались, сталкивались, путались:Что, если оно уже здесь? Что, если оно чувствует нас? Что, если их больше одного?   Я бросилась к тумбочке. Пальцы скользили по резьбе, ногти царапали пол, когда я тянула её на себя. Мышцы горели. Дыхание сбилось. Слёзы жгли глаза, но не лезли — только давление внутри, как перед прорывом.  — Помоги… — вырвалось у меня. Почти всхлип. — Пожалуйста…  Фрей сначала стоял, не понимая. Потом, видимо, прочитал что-то во мне — страх, отчаяние, безмолвную мольбу. Его лицо помрачнело. Он подскочил, схватил другой край. Вместе мы придвинули тумбочку к двери.  И тогда это началось.  БУМ.   Первый удар. Дверь дрогнула. Я взвизгнула.  Это был не просто удар. Это было предупреждение. Или издёвка.  — Кто там?! — выкрикнул Фрей. Голос сорвался, стал высоким, детским.  БУМ.   Второй удар. Сильнее. Дерево скрипнуло. За ним — скрежет. Царапанье. Будто когти. Длинные, тонкие. Они искали уязвимость.  — Чёрт… — прошептал Фрей. Он отступил.  Я метнулась к столу. В голове — одна мысль:  Ещё барьер. Надо закрыть. Забаррикадировать. Иначе они войдут.   Я вцепилась в край стола, тянула его, как одержимая. Мышцы горели. Лёгкие сжимались. Дышать становилось всё труднее.  — Они выбьют её! — закричала я. — Помоги, Фрей! Помоги!  Он рванул к столу. Мы вместе втиснули его вплотную к двери. Больше сил не было. Я опустилась на пол. Плечи тряслись. Меня колотило. И я не знала, что страшнее — шум за дверью или собственное бессилие.  Тишина. Всего секунда. И вдруг — шёпоты. Словно кто-то дышал у самой двери. Говорил, но так, будто слова шли не изо рта, а из глубины чего-то чужого. Глубже, чем можно представить.  Я невольно попятилась. По коже пробежал ледяной укол. Страх уже не просто сжимал — он рвал изнутри. Грудь поднималась судорожно. Я больше не контролировала дыхание. Я больше не контролировала ничего.  Фрей стоял рядом, тоже дрожал. Его взгляд метался между мной и дверью.  — Кто… кто это?.. — прошептал он.  В ответ — скрежет. Такой острый, будто резал прямо по нервам. Я зажала уши. Губы дрожали.  — Я не знаю, — выдавила я, едва держась. — Но они не остановятся.  Снова скрежет. Острый, как бритва по стеклу. Он будто проходил внутрь черепа, разрывая мысль.  Я зажмурилась, зажала уши. Воздуха стало либо слишком много, либо катастрофически не хватало. Всё тело онемело, как будто я замерзла до костей, но при этом меня обливало потом. Грудь вздымалась, как у утопающего. Пальцы дрожали. Сердце билось слишком быстро, как будто хотело вырваться наружу.  Я не справлюсь. Я не выдержу. Я не могу дышать. Я сейчас умру.  Мысли рвались в голове, одна за другой, как гвозди. Меня начало трясти. Грудь сжимала невидимая рука. Я судорожно хватала ртом воздух, но он будто не доходил до лёгких. Шум в ушах заглушал всё — даже голос Фрея, который что-то кричал.  Мир начал искажаться. Казалось, всё вокруг — нереально, как в кошмаре: стены двигались, свет пульсировал, всё стало слишком громким, слишком близким, и я — в ловушке. Меня затягивало внутрь самой себя, в сужающийся тоннель.  Я сжалась у стены, холод камня жёг через одежду. Всё внутри будто сжалось до точки, откуда не было выхода. Я не дышала — не могла. Воздух застрял в груди, тяжёлый, вязкий, как смола. Сердце било с такой силой, что звук отдавался в зубах. Он был везде — в горле, в ушах, в глазах. Мне казалось, оно разорвёт грудную клетку изнутри, и останется только пустота. Фрей что-то говорил — я видела, как двигаются его губы. Но не слышала. Шум в ушах заглушал всё, как будто я нырнула под воду, и мир стал глухим, тяжёлым, искажённым. Мои руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони — я не чувствовала боли. Только давление. Мощное, тотальное. Как будто сама реальность давила на меня со всех сторон. Грудь сжималась, дыхание стало рваным, прерывистым, как у умирающей. Я глотала воздух, но он не доходил до лёгких. Казалось, что дыхание идёт в никуда — просто исчезает. Мир расплывался, стены будто начинали дышать, шевелиться. Они приближались, как будто замок хотел поглотить меня. Пространство стало липким, вязким, будто я застряла в сгущающемся кошмаре. Мои пальцы дрожали так, что я не могла ими пошевелить. Тело трясло мелкой, истеричной дрожью. Я не контролировала себя — ни мысли, ни движения. Всё происходило само. Паника стала не эмоцией, а отдельным существом внутри меня. Оно росло, расползалось по костям, по венам, по разуму. Я прижалась к стене, потом сползла по ней вниз, сжалась, обхватила голову руками. Виски стучали, как если бы кто-то бил молотком изнутри. Хрип сорвался с губ. Я шептала что-то, не разбирая слов — это было не осознанно. Это был крик души, беспомощный и детский. Я не здесь. Это не со мной. Проснись. Очнись. Пожалуйста, очнись… Грудь вздымалась — хаотично, судорожно. Воздуха становилось всё меньше, а тревоги — всё больше. Я чувствовала, как сердце словно зажато в кулаке. Боль, давящая и тупая, отдавала в спину. Меня рвало внутри от ужаса — не криком, не слезами, а тишиной, истеричной, невыносимой. Фрей опустился рядом, его руки сжали мои плечи. Но это было далеко. Я видела его сквозь пелену — мутную, словно мир закрылся мраком. Он что-то говорил. Его рот двигался. Его глаза были здесь. Я цеплялась за них, как за последний якорь. — Корделия. Смотри на меня. — Ты здесь. Ты жива. Дыши. Слышишь? Вместе. Один вдох. Один выдох. Его голос прорезал мой страх — как луч света в подвале без окон. Я попыталась сделать вдох. Воздух — обжёг. Гортань свело, лёгкие не хотели слушаться. Но я попробовала снова. И ещё раз. Медленно. Рвано. Но вдох. И выдох. Сквозь дрожь. Сквозь панику. Сквозь липкий ужас, что всё ещё сидел внутри меня, скребя по внутренним стенам. Я дышала. Пока неуверенно. Пока не в ритме. Но — живая. — Вот так, — сказал он. Его голос стал якорем. — Всё хорошо. Я с тобой. Это пройдёт. Слышишь? Это пройдёт. Я глотала воздух, снова и снова. Плечи опускались, дыхание стало чуть ровнее. Не свободное — но уже не борьба. Внутри меня всё ещё жила та дрожь, но она больше не парализовывала. Я чувствовала. Камень под ногами. Тепло его ладоней. Сердце, всё ещё учащённое — но своё. И только тогда — я смогла прошептать: — Прости… Он качнул головой: — Не извиняйся. Главное — ты здесь. Со мной. Живая. Я не здесь. Это не со мной. Проснись. Очнись. Пожалуйста, очнись.  Фрей опустился рядом, схватил меня за плечи.  — Корделия! Смотри на меня! Дыши! Слышишь? Смотри!  Его голос прорвался сквозь шум. Я посмотрела — размыто, сквозь пелену, но увидела. Его глаза. Он говорил что-то — спокойно, резко, но не кричал. Я пыталась зацепиться за его голос, как за спасательный круг.  Медленно вдох.  Выдох.  Ещё вдох.  Тело всё ещё било дрожью, но я заставила себя сделать выдох.  — Вот так. Смотри на меня. Только на меня. Всё хорошо. Слушай. Это пройдёт, — говорил он тихо, но уверенно.  Я глотнула воздух. Ещё. Постепенно шум начал отступать. Сердце всё ещё стучало в висках, но паника отпускала — сантиметр за сантиметром.  Я почувствовала, как его руки крепко держат меня за плечи. Я была здесь. Всё ещё в теле. Всё ещё жива.  — Прости… — выдохнула я, едва слышно.  — Не извиняйся, — сказал он. — Главное — ты со мной.  Мы сидели в тишине. За дверью — ни звука. Но она не внушала спокойствия. Она была как плотина, за которой всё ещё бушевало нечто тёмное.  Я знала: тишина — это просто пауза.  И страх всё ещё был с нами. Но теперь мы дышали.  Я обернулась к Фрею, стараясь взять себя в руки.  — Если дверь не выдержит, мы должны быть готовы, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо.  — Готовы? К чему? — голос Фрея дрожал.  — К тому, чтобы выжить, — ответила я, отводя взгляд к тумбочке, где лежал кухонный нож.   Эта ночь не была похожа ни на одну другую. Всё, что скрывалось в тенях этого замка, теперь обрушилось на нас. Но я знала одно: если мы уступим, нас поглотит этот мрак.  Надежда умирала. Не стремительно — нет. Она гнила изнутри, как плод, что слишком долго провисел на ветке и теперь трескается под собственной тяжестью. И когда казалось, что не осталось уже ни сил, ни выхода, ни дыхания, — оставалась только одна возможность. Молиться. Не в слепой вере, а в последнем, крикливом отчаянии. И если кто-то мог услышать мой зов из этой темноты, это был он — Рейтхал. На родине, в Эммарианских лесах, был один древний ритуал — обращение через Камень Голоса, покрытый иероглифами на Божественном языке. Считалось, что, прикоснувшись к нему, можно обратиться к Рейтхалу — не просто словами, а намерением, обнажённой душой. И если твоя мольба была искренней — он слышал. Но здесь, в этом гниющем от магии месте, не было ни леса, ни священного камня. Лишь холодный каменный пол и стены, что будто впитывали отчаяние. Я дрожала. Всё тело болело — от усталости, от страха, от нарастающей паники. Но выбора не было. Попробовать — или сдаться. А сдаваться я ещё не готова. Я медленно опустилась на колени. Каждое движение отзывалось тупой, пульсирующей болью. Ладони легли на пол — холодный, шероховатый, безжизненный. Я прикрыла глаза, вцепившись в воображение, как в последнюю реальность. Я — у камня. Я чувствую его ледяную гладь под пальцами. Я там. Я должна быть там. И тогда я начала говорить. Не вслух — внутри. Словами, что рождались не из мыслей, а из бездны сердца. О, Рейтхал, владыка неведомого, стоящий на границе света и тьмы, Ты, кто держит ключи от жизни и смерти, — слышь мой Намалиот... Твои очи проникают в глубины душ, где тлеют обугленные угли надежды. Взгляни на меня, стоящую на черте, молящую в безмолвии и страхе. Моя душа — тончайшая паутина, дрожащая в буре времени. О ты, кто ткёт ткань мироздания, не разрывай её раньше срока! Смерть — не враг, я это знаю. Но ныне молю: позволь мне ещё раз вдохнуть. Хоть раз. Хоть на мгновение. Ты, кто судишь без слов, Кто взирает сквозь плоть и забвение, Сохрани меня под тенью своей неизречённой воли. Я — слабая нить в твоём узоре. Но не рви её. Пока свет ещё может пробиться сквозь этот мрак, не рви. Тело моё дрожит, но дух ещё шепчет тебе: не забирай. Позволь исправить. Позволь понять. Позволь дожить. О Владыка, что держит чашу мира, удержи её от падения, Ибо я — лишь искра в твоём безмерном огне. Я чувствовала, как мои пальцы дрожат на воображаемом камне. Как будто я действительно коснулась его — древнего, холодного, вечного. Как будто в этой комнате он есть, просто я должна поверить достаточно сильно, чтобы его прикосновение стало настоящим. Намалиот — не просто мольба. Ты, кто правит без усталости, Дай мне силы шагнуть за грань страха — Но сохрани жизнь, что бьётся, как птица в клетке. Пусть голос мой достигнет твоего трона теней, Ибо искренность мольбы пронзает мрак, А в твоих руках — нити пространства и времени. Сотвори для меня ещё одну главу, о Рейтхал. Позволь мне прожить ещё один день под этим сводом звёзд. Твоя тень — укрывает и сокрушает. Твоя воля — неизбежна. Но ныне прошу: не забирай. Не сейчас. Пусть слова мои прозвучат, как древний зов, Как голос мира, что боится исчезнуть. Рейтхал... сохрани меня. Пока я молилась, вокруг — размывалась реальность. Пульс стучал в ушах. Дыхание рвалось и захлёбывалось, как волна. Но самое страшное началось не в теле. А в голове. Мой разум начал сам рисовать картины. Дверь. Она трескается. Сначала — лёгкий хруст. Потом — скрежет, будто ногтем царапают дерево. И вдруг — грохот, как выстрел. Древесина разлетается в щепки. Мебель, что я поставила, — отбрасывается в стороны, как мёртвая трава во время урагана. Из мрака выступает фигура. Искажённая. Не человек. Не тень. Что-то промежуточное. Её движения — рваные, изломанные, как у сломанной марионетки. Глаза — два горящих пятна. В них нет рассудка. Только жажда уничтожать. Он. Он идёт за мной. Я почувствовала, как в животе свело. Как ком подступил к горлу, и стало трудно дышать. Тело задрожало, руки покрылись холодным потом. Я зажала рот ладонями, стараясь не закричать, не сорваться в истерику. Но всё внутри меня рвалось наружу. Паника. Слепая, душащая, вязкая, как болото. Я сжалась, сползая к полу, и закрыла глаза. Молчи. Молись. Представь камень. Представь — пока не станет правдой. Я заставила себя вернуться к образу. Камень. Вечный. Он был тут. Я чувствовала его холод сквозь ладони. Я — на коленях. Я — прошу. Я ещё живу. Шум за дверью нарушил мои попытки сосредоточиться. Резкий грохот заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. В углу, сжавшись, как загнанный зверёк, сидел Фрей. Он прятал лицо в ладонях, поджимал уши, чтобы не слышать звуков снаружи. Его тело содрогалось в истерике, губы что-то шептали — бессвязно, словно он молился своим богам. Я прислушалась. Грубый, властный голос палача прорезал звенящую тишину: — Открывайте дверь! Немедленно! — Голос, полный ярости, звучал как приговор. Удары сотрясали дверь, и каждый новый стук отзывался болью в груди. Волнение Фрея усилилось — он раскачивался, как маятник, и я поняла: мальчик на грани. — Ты должен успокоиться, — прошептала я, но мои слова тонули в хаосе. Дверь дрогнула. Из-за неё послышался не только грохот, но и странный скрежет — нечеловеческий. Звук когтей по дереву, будто за дверью были вовсе не люди. Моё тело окаменело. В голове застыл только один вопрос: что они такое? Когда дверь распахнулась, туман ужаса на миг рассеялся, но ненадолго — его сменила тошнотворная ясность. В проём ворвались три фигуры, как плоти, вырванные из ночного кошмара. Лица — мрачные, серо-синюшные, будто слепленные из мертвечины. Движения — рваные, как у кукол на грубых нитях. Впереди шёл палач. Его глаза — тусклые, стеклянные, без зрачков — впились в меня, как ржавые крюки. Он смотрел на меня, как на тушу, уже приготовленную к разделке. — Вставай, — хрипло выдохнул он, его голос был, как сдираемая наждаком плоть. Он схватил меня за руку, и его пальцы — твёрдые, как кости, сквозь обнажённую кожу — обожгли запястье. Оно тут же вспыхнуло под его хваткой. Я попыталась вырваться, но он дёрнул меня с такой силой, что плечо хрустнуло. Его спутники бесшумно рассредоточились по комнате, переворачивая всё подряд, их движения были резкими, почти животными, с лязгом и скрежетом. Он вытолкал меня в коридор — сырой, словно кишка старого зверя. Но запах… Он ударил в нос, как кулак. Сладковато-желчный, тяжёлый, как разлагающийся жир. Меня сразу же стошнило бы, но я стиснула зубы. Металлический привкус крови наполнил рот, как если бы зубы гнили изнутри. Воздух был густой, насыщенный смертью, разложением, мочой и старыми испражнениями, впитавшимися в камни. Пол под ногами был покрыт вязкими пятнами — буро-красные потёки, уже почти засохшие, потрескавшиеся, но местами ещё блестящие — как свежий студень из внутренностей. Изуродованные стены напоминали внутреннюю сторону тела — с неровными рваными полосами, будто их терзали когтями или выедали изнутри. Повсюду валялись не просто обломки камня, а ошмётки плоти — обрывки кожи, жилистые, покрытые засохшей слизью, с клочками жёстких волос, вросших в ткань. Кто-то — или что-то — оставил следы зубов. Кривые, острые, разной глубины. Один отпечаток до сих пор был влажным. Поблизости валялся вырванный коготь с остатками мяса под загнутым краем, и клочок меха — мокрый, слипшийся, серо-зелёный, пахнущий мокрой псиной и гнилью. — Н-нет… — выдохнула я, и в горле сразу запульсировал рвотный позыв. Его пришлось глотнуть, будто змею. Мой взгляд скользнул вперёд — и остановился. В конце коридора, среди липкой тьмы, лежало тело. То, что когда-то было человеком. Теперь — изломанный каркас. Конечности торчали под неестественными углами, словно их вывернули, как крылья дохлой птицы. Руки — вывернуты назад, одна нога стояла пяткой вверх. Спина — выгнута, как будто что-то ползло под кожей и вырвалось наружу. Это был он. Тот, за кем я подглядывала. Но это уже не был человек. Его лицо застыло в дикой, патологической гримасе — не то от боли, не то от восторга. Рот был широко раскрыт, губы потрескались, уголки рта разорваны, зубы — обломаны, в дёснах — запёкшаяся кровь, один зуб вылез из-под щеки, пробив ткань изнутри. Глаза — стеклянные, мутные, с запавшими белками и грязной жёлтой слизью в уголках. Они не просто были мертвы. Они смотрели. Смотрели в пустоту, и это было хуже, чем если бы их не было вовсе. Грудь вздымалась... нет, вздымалась кожа — как если бы внутри ещё что-то шевелилось. Под рваной одеждой были следы когтей, как будто он сам пытался выдрать себя изнутри. Изо рта текла струйка чёрной, маслянистой жидкости. Она тянулась к полу, собираясь в каплю, дрожащую на кончике языка. Меня вывернуло. Я отвернулась, едва не рухнув на пол. Губы онемели. Колени дрожали, как осиновый лист. Но глаза всё равно искали. Не могли не смотреть. На полу, чуть ближе, лежало нечто. Уже не человек. И не крыса. Гибрид. Извращённое отродье чего-то порочного. Оно обладало человеческими очертаниями, но тело было перекручено, суставы — раздуты, будто опухоли. Кожа — серо-зеленоватая, в трещинах, с запёкшейся грязью, из которой проступала слизь. Лицо — вытянутое, острое, как у крысы, но с человеческими скулами. Нос — сплюснутый, с рваным хрящом. Вибрирующие ноздри пульсировали, втягивая воздух и издавая мерзкий, булькающий хрип. Его чёрные глаза были лишены век. Они не мигали. Не отворачивались. Они наблюдали. Из-под изорванной одежды вытягивался длинный, мясистый хвост, обмотанный чем-то похожим на кишки. Он дёргался в такт хрипам, как сломанная змея. Обломанные когти на руках были длинными и тонкими, как у старого насекомого, и вонзались в пол. Из одного под ногтем сочилась гнойная жидкость, капая на камень. Я судорожно сглотнула. Желудок скручивало. В горле стояла едкая горечь. Я была в шаге от того, чтобы потерять сознание или вырвать прямо здесь, на этот гнилой пол, покрытый чужой болью и смертью. Палач молчал. Его хватка была железной. Я снова посмотрела на него. Его глаза были всё такими же — пустыми. Безучастными. Но в этом безразличии была власть. Здесь, в этих коридорах из внутренностей, я была не человеком. Я была частью чужой игры. Пищей. Материалом. Переходным этапом между «было» и «уже нечто». И если я хотела выжить — я должна была научиться быть уродством среди уродств. Я почувствовала на себе взгляды спутников. — Иди давай, — бросил палач, дёрнув меня вперёд с такой силой, что я едва не упала. Слова застряли в горле, но я подчинилась. Образ существа навсегда врезался в память. Мои силы были на исходе. Каждое движение давалось с трудом, а перед глазами всплывали обрывки того, что я видела ранее: жирные крысы, скребущиеся по стенам, их пылающие красным глаза… В голове вертелась одна мысль: что, если они вернутся? Что, если это ещё не конец? Я вздрагивала от каждого звука. Казалось, я слышу их писк совсем рядом. Я инстинктивно оборачивалась, убеждаясь, что они не следуют за нами. Этот страх делал меня неуклюжей: я несколько раз споткнулась и едва не упала. Палач раздражённо выдохнул и буркнул: — Не можешь идти нормально? — прошипел он, хватая меня за локоть. Когда мы вошли в кабинет Даинна, стало ясно: здесь произошло нечто странное. Комната была в беспорядке: бумаги — на полу, книги — открыты, мебель — сдвинута. Даинн метался между столами, движения резкие, нервные. Он выглядел так, будто что-то искал — что-то важное. Когда его взгляд встретился с моим, по спине пробежал холод. Прежняя безупречность исчезла: волосы спутаны и блестят от сала, глаза впали, взгляд — тусклый. Это был не тот человек, которого я знала. Он замер, облокотившись на стол. Дыхание тяжёлое, в глазах — тревога, от которой я внутренне сжалась. — Что произошло? — голос у него был глухим, хриплым, будто каждое слово давалось через силу. Палач откашлялся и ответил: — Крыса. — Сухо, раздражённо, как будто сам не верил в сказанное. — Точнее, что-то между крысой и человеком. — Что? — холодный голос Даинна прозвучал, как удар хлыста. Он повернулся ко мне. Его глаза сузились, и я почувствовала, как его взгляд буквально пронзает меня. — Она знает больше. Рассказывай, — приказал он, не отводя глаз. — Верещала как резанная свинья, звала на помощь. Мы нашли его возле её комнаты. Я вдохнула, чувствуя, как в груди сжимается ком. Он обвиняет меня. Этот человек обвиняет меня. — Мы услышали шум… — начала я тихо. — Потом они… крысы… Будто пытались прорваться. А затем появилась эта… тварь. Мы с Фреем успели закрыться. — Почему именно к тебе? — его голос был низким, холодным, пронизывающим. Моё сердце пропустило удар. — Я… не знаю. Может быть, они почувствовали мой страх, — проговорила я, не веря собственным словам. Его молчание становилось невыносимым, обостряя и без того тяжёлую атмосферу. Даинн будто обдумывал что-то, его глаза не отрывались от меня, изучая каждую деталь. — Страх… — задумчиво повторил он и перевёл взгляд на моего проводника. — Это странно. Почему крысы ломились именно к тебе, а не ко мне? Я не знала, что ответить. Палач молчал — не знал, как объяснить происходящее. А я лишь надеялась, что никому не придёт в голову обыскивать мою комнату. Мысленно я понимала, почему. Потому что я увидела их. Ту жуткую картину, которая до сих пор вспыхивала в памяти, отказываясь исчезать. — Ладно, — сказал Даинн, наконец выпрямившись. Его лицо оставалось бесстрастным, но взгляд стал настороженно тяжёлым, и я напряглась ещё сильнее. — Разберёмся с этим позже. Он отвернулся, сосредоточив внимание на каком-то документе, но я чувствовала: мысли его были далеко от слов. Дверь кабинета с грохотом распахнулась — и я вздрогнула.  Вбежала Готель, лицо перекошено от ярости. — Что за чертовщина творится?! — закричала она, бросив взгляд на меня и Даинна. — Нападение, — спокойно ответил он, голос его звучал так, словно речь шла о погоде. — Нападение? — переспросила она, едва сдерживая возмущение. — Вы считаете, это оправдание вторжению ваших громил в мою комнату? — Это для вашей безопасности, — сказал Даинн, равнодушно скрестив руки. Готель сузила глаза. В её взгляде пылал гнев. — Вы называете безопасностью этот бардак?! — крикнула она, указывая на кабинет. Я знала: их спор может затянуться, но моё внимание уже было приковано к теням за дверью. Я никак не могла отделаться от ощущения, что за нами кто-то наблюдает. Что кошмар ещё не закончился. Ноги подкашивались. Голова закружилась. Перед глазами всплывали чёрные пятна. Последнее, что я увидела, — расплывающиеся тени вокруг, тающие, как в тумане.

***

Пламя не горело. Оно кричало. Не звуком — болью. Воздух трещал, словно сам мир рвался на части, ломаясь под натиском неведомой силы. Я бежала — не по лесу, а по его отголоску, его посмертному отпечатку. Деревьев не было — только тени, вытянутые и корчащиеся, как мученики, вплавленные в землю. Они извивались, словно осознавали своё существование, словно пытались вылезти наружу. Листья сгорали прямо в воздухе, превращаясь в раскалённые угли, которые не падали, а летели за мной, как ослеплённые насекомые. Дым вползал в нос, в рот, в уши. Он не просто жёг — он насиловал сознание, превращая мысли в клубы гари. Я не могла дышать — могла только глотать жар, как раскалённое железо. Мои крылья болели. Они вспухли, трепетали, как бы отторгая себя от моего тела. Они были хрупкими, покрытыми тончайшими письменами, словно пергамент, намокший от страха. При каждом движении их сжимал воздух — небо сжигало меня изнутри. Я пыталась бежать, но каждое движение вело меня глубже. Не наружу. Не к спасению. А внутрь — куда-то за пределы тела, разума, времени. Возможно — в сам огонь. Страх пришёл не криком — ледяной тишиной. Он кольнул сердце, как игла, как тонкий осколок стекла, вонзившийся под ноготь души. Но он не удержался — его разорвало пекло, поглотило, расплавило. Огонь был не просто огнём. Он был живым. Он наблюдал. И тогда появились они. Сначала — шорох. Потом — движение, неуловимое. Тени — нет, ошибки света, искажённые отпечатки. Они подползали с разных сторон. Не животные. Не люди. Может быть, крысы. Но тела их были длиннее, чем следовало, спины — раздутые, словно под кожей жили другие, более мелкие существа, толпящиеся в попытке вырваться наружу. Их конечности были неправильными. Суставы выгибались назад, как сломанные ножницы. Глаза... О, глаза. Они пульсировали. Красные, налитые, как капли крови в кипящей воде. Они не моргали, не меняли направления взгляда. Только ждали. Ждали меня. Стоило мне пошевелиться — и они бросались. Их когти не касались земли — они царапали воздух, и он звенел, как тонкий металл. Следы, оставленные их лапами, не исчезали. Они дымились. Земля под ними вспухала и шевелилась, как кожа живого существа, раздражённая чужим присутствием. Я пыталась убежать — но ноги словно налились свинцом, или земля стала жидкой. Пространство текло, как жир под кожей. Одна из тварей прыгнула. Не на меня. В меня. Как будто между нами не было расстояния. Я почувствовала её дыхание — липкое, кислое, плотное, как влажное полотенце, которым заткнули рот. Моё тело свернулось в узел, я не понимала, где вверх, где низ. Всё пульсировало, как жидкость под кожей. Мир размывался, как отражение в мутной воде. Я терялась. Я тонула. А огонь — всё поднимался. Глаз — становилось больше. Они вылазили из земли, из стен, из воздуха. Они не приходили — они были частью мира. Мир не просто выродил их — он сам стал ими. Он разлагался, чтобы ими питаться. А я — я была для них как крошка на дне рта. И тут — что-то вырвало меня наружу. Это не был голос. Не свет. Даже не зов. Это была боль. Резкая. Искусственная. Словно моё тело было разорвано на части, перемешано, а потом собрано неправильно. Живот скрутило, как если бы внутренности перепутали местами. Судорога прошла по мышцам, но я чувствовала себя лишь пассажиром — чужим, ненужным, брошенным. Тело — не моё. Разум — не в нём. Я проснулась. Но сон не ушёл. Он остался внутри. Он не отпустил. Было ощущение, что я просто переместилась — из одного кошмара в другой. Просто чуть менее яркий. Чуть более медленный. И оттого — ужаснее. Я не хотела быть здесь. Не хотела возвращаться в этот мир, где нет покоя, и нет смысла. Потому что теперь я знала. Во сне — я не была одна. А здесь, в этой тишине, в этой лживой стабильности... Я начала сомневаться, что это хоть немного лучше. Я открыла глаза и сразу почувствовала тяжесть на груди, будто что-то давило на неё. Всё вокруг было мутной темнотой, лишь контуры. Резкий запах пота, какой-то древесной смолы и чего-то горького, знакомого… Я попыталась повернуть голову, и это далось с трудом. Голова не слушалась, а в глазах мелькали беспорядочные вспышки света.  Фрей сидел рядом со мной, его лицо было как воск — бледное, безжизненное. Глаза, большие и круглые, метались по моему телу, то задерживаясь на руках, то останавливаясь на животе. Он выглядел настолько испуганным, что не мог сдержать дрожь в голосе.  — Ох… — вырвалось из моего горла, звук был сдавленным, но хоть немного облегчённым.  — Ты очнулась, — произнёс он. Его голос, будто исходящий из глубины пустоты, был хриплым и полным паники. — Я испугался.  Я попыталась сосредоточиться, но боли не отпускали. Он молчал, не зная, что сказать, и, видимо, боялся потревожить меня лишний раз.  — Что случилось? — с трудом выдавила я.  Он покачал головой. В его глазах было что-то растерянное, словно он сам не знал, как мне всё объяснить. Но ответ уже был принят.  — Ты потеряла сознание пару ночей назад, — сказал Фрей, снова взглянув на меня с такой тревогой, что мне стало немного не по себе. — Я очень испугался. Хозяин гневался.  — Пару ночей назад? — едва ли сдержав растерянность, переспросила я.  — Да. — Он молча кивнул, его глаза всё ещё искали во мне признаки жизни, пытаясь понять, действительно ли я в порядке. — Я очень испугался. Хозяин… он… Он был злым.  Я старалась сосредоточиться, но головокружение и боль в животе не отпускали. Всё вокруг было странным и размытым. Я прижала руки к груди, пытаясь собраться, но чувство слабости лишь усиливало беспокойство. Несколько дней? Мои мысли плыли, словно без опоры.  — Получается, я пролежала несколько дней? — едва выговорила я, глядя на Фрея. Он молча кивнул. Его взгляд так и не перестал быть тревожным.  Моё тело казалось чужим, непослушным. Как будто в нем было слишком много постороннего, незнакомого. Я не могла понять, как я сюда попала и что вообще происходило.  В этот момент Фрей вскочил, его движения были резкими, почти нервными. Он схватил поднос с едой и водой с одного из столов рядом и быстро вернулся ко мне. В его руках был странный, почти спешный жест, словно он всё ещё не мог поверить, что я действительно проснулась. Он принёс еду, почти не дыша, и поставил поднос на кровать, изо всех сил стараясь не встревожить меня.  — Вот, держи, ты должна поесть, — сказал он тихо, но настойчиво.  Я не отвечала, просто взяла ложку и, не осознавая, как быстро, принялась за еду. Моё тело было истощено, и в ту секунду я не могла думать о том, сколько времени прошло с тех пор, как я ела в последний раз. Я ела быстро, как будто это могло меня спасти. Казалось, что я никогда не наемся.  Всё вокруг стало немного ярче, но ощущения всё равно не отпускали.  — Хозяин сказал, что как только ты очнёшься и поешь, я должен привести тебя к нему.  Я промолчала, утоляя свой голод и жажду. 

***

Я вошла в кабинет осторожно, словно ступала по хрупкому льду, готовому проломиться под тяжестью не только тела, но и всего пережитого. Тень Даинна уловила меня ещё до того, как он поднял взгляд. Его глаза встретились с моими — усталые, будто выжженные изнутри, но всё ещё острые, пронизывающие, как стилет, воткнутый в ткань мысли. Он сидел за массивным столом, слегка сгорбившись, как человек, который уже давно носит на плечах слишком много. Лицо осунулось, скулы заострились, под глазами легли синевато-серые тени. Он провёл рукой по лбу, откидывая прядь растрёпанных, потемневших волос — пальцы его дрожали едва заметно. Измождённый до предела, он держался, словно не на силе, а на одной лишь воле. Кабинет утопал в вязком полумраке. Бархатные шторы были задёрнуты, пропуская лишь узкие полосы света, пробивавшиеся сквозь щели, как тонкие клинки. Они рассекали пространство, окрашивая пыль в воздухе в медное, болезненное золото. Здесь пахло — старой бумагой, пеплом из давно потухшего камина и чем-то металлическим, медленно въедающимся в дыхание, как ржавчина в горло. В углу высилась стопка книг, криво накренившаяся, будто готовая рухнуть. Среди страниц валялись небрежно скомканные бинты, запятнанные засохшей кровью, и пустые пузырьки из-под зелий. Рабочий стол был завален свитками, пергаментами, потускневшими картами. Всё лежало вперемешку, в неряшливом беспорядке, напоминающем о ночах без сна и мысли, что мешают вздохнуть. — Оставь нас, — бросил Даинн, не оборачиваясь. Фрей, стоявший у двери, замер, затем кивнул. Он бросил мне короткий взгляд — настороженный, тревожный — и молча вышел. Дверь закрылась с глухим щелчком. В ту же секунду Даинн вскочил. Резко, будто пружина сработала внутри. Он задвигался — быстро, почти нервно, словно мысли били его изнутри, не давая покоя. Он приблизился, и я невольно напряглась: его шаги были быстрыми, но неуверенными, будто он сам не знал, зачем идёт ко мне — и всё же шёл. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, остановившись в шаге. Я опустила взгляд. Руки машинально скрестились на груди — жест не защиты, а усталости. Всё тело болело, мышцы ныли, даже стоять было тяжело. — Неважно, — ответила я тихо, глядя в пол. — Это видно, — отозвался он, чуть склонив голову набок. — Тогда зачем спрашиваешь? — пробормотала я, чуть слышно, почти себе под нос, и посмотрела в сторону окна. Он не ответил сразу. Шагнул ближе, и голос его понизился — стал глубже, теплее, но не мягче: — В таком темпе ты долго не протянешь. Как и обещал — сегодня выйдешь. Если, конечно, хватит сил. Слова ударили неожиданно. Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то похожее на надежду — слабое, почти забытое ощущение, будто глоток воздуха после долгого погружения. Даже воздух в комнате вдруг показался менее вязким. — Мне с трудом удалось дойти сюда, — прошептала я, сжав пальцы в кулаке, который и кулаком уже не был — слишком слабый. — Я вряд ли смогу куда-то идти. — Не обязательно идти. — Он чуть отступил, но не отвёл взгляда. — Главное — снять кандалы, хоть ненадолго. Побудешь в саду. Просто... подышишь. — И что я там должна делать? — в голосе моём проскользнула ирония, уставшая, горькая. — Быть, — спокойно ответил он, глядя пристально. — Просто быть. Или тебе обязательно нужно летать, чтобы чувствовать себя живой? Я покачала головой. Слова дались с трудом: — Нет… не обязательно. — Хорошо. — Он выдохнул, словно облегчённо, но в его глазах вспыхнули беспокойные тени. — Ты слишком часто теряешь сознание. И надолго. Я фыркнула, не отводя взгляда: — И тебе это не нравится. Он медленно кивнул: — Конечно. Найти подходящий сосуд — редкая удача. Слово «сосуд» вспыхнуло в сознании, как удар током. Оно будто опрокинуло меня в собственное тело — вглубь, туда, где было больно и мерзко. Я резко выпрямилась, хотя колени дрожали. Пальцы вцепились в край стола, как в единственную опору. — Сосуд… — повторила я, почти шепча, будто пробуя вкус ржавчины. — Даже «пленница» звучало бы гуманнее. Сосуд — это вещь. Ёмкость. Что-то, что можно наполнить и выбросить. Это не живое существо. Он не моргнул. Только прищурился, чуть качнул подбородком — взгляд стал оценивающим, проникающим, как у хищника, проверяющего добычу на остатки силы. — Мне когда-нибудь позволят покинуть этот замок? — спросила я, спокойно, но голос мой был натянут, как струна, и звенел холодной сталью. Он не ответил сразу. Его глаза стали тяжёлыми, как свинец. — Ты всё ещё надеешься? — Я просто помню твои слова. О долге. — Я выпрямилась. — Сколько ещё? — Столько, сколько я решу. Когда сочту, что ты расплатилась. — С тем, что происходит в последнее время… — я стиснула зубы. — Кажется, я скорее умру. И, скорее всего, не своей смертью. Он отвернулся, провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть всё: усталость, раздражение, себя. — Меня до сих пор не отпускает вопрос: что он искал в твоей комнате? Почему направился именно к тебе? — Я не знаю, — твёрдо сказала я. — Я просто услышала шум. Вот и всё. Тишина затянулась. Он не мигая смотрел на меня, будто взвешивал мои слова, мои глаза, моё дыхание. — Я могу идти? Или ты просто позвал, чтобы потянуть время? Он чуть качнул головой, уголки губ дёрнулись. — Мадам Готель хочет тебя видеть. Она сама попросила. После сада ты пойдёшь к ней. Я вскинула бровь. — Интересно. Что-то конкретное? — Просто... интерес. Она следит за тобой. И, похоже, не без причины. Я кивнула. В его лице, едва уловимо, проскользнула тень недовольства. Мышца на щеке дёрнулась — то ли от ревности, то ли от опасения. Интерес Готель его явно тревожил. Но это была уже не моя проблема. Проблемой было то, что я устала — до мозга костей, до мыслей, до самой сути себя. И всё же я не позволю им видеть, как я слаба. Даже сейчас — особенно сейчас.