Writober 2024: Arshelex/ZHONGCHI

Даже трахаются они со стабильностью вдохов умирающего — то есть, спонтанно и отчаянно, точно завтра их друг от друга отлучат. Иногда память прошлого накатывает на Чайлда: память о месяцах, проведенных в Бездне вместе с жуткой призрачной воительницей, и о… Чайлд называет это «предательством». Острое и белое, как нож, личико Ла Синьоры смеется над ним. Чайлд закрывает глаза: иди в Бездну, дохлая сука. На самом деле, он любит Ла Синьору, по крайней мере, любил; когда-то именно она подсказала ему, что мужчины вроде властного Моракса без ума, если сделать самые жалостливые глаза, пока отсасываешь его член. Но нет — не сейчас. Предательство, оно ведь тоже как нож. Больно и резко. Лучше уж хлещущая кровь, чем мысли: за что ты так со мной? Ему ничего не стоит вскинуть на бывшего бога глаза, без жалости, зато со злостью и огнем битвы. Потом наставить на него копье, стрелу или острие одноручного меча. Пару — или пару пар, — раз он призывает из Гидро-подпространства катализатор, черно-фиолетовый моллюск, вынутый не из моря, а из Бездны. «Ты обманул меня, Чжунли». Графитовая жемчужина внутри моллюска как будто бы жива и пульсирует, недовольная вместе с «хозяином», ее внутренними органами, синими жгутиками, заменяющим склизкой жемчужине желудок или легкие. Он вздыхает. Чжунли уже давно выучил правило, что больше отговорок и слов о «контракте» Чайлд, мелькающий когтями у самого божественного лица, словно бешеный лис, ждет от него поцелуя, и Чжунли целует его, и его ладони в черном золоте под перчатками — у Чайлда на талии. Это его главный аргумент. «Я люблю тебя, Чайлд». «Аякс». Ведь, как говорят в Снежной: все, что не делается — все к лучшему. Так? Склизкая и живая раковина-катализатор покоится на тумбе; Чайлд почему-то не желает ее отзывать, словно все еще способен передумать. Отнять вылизывающего ему драконьим языком соски Чжунли от груди, вернуться к старым добрым лукам и мечам, и копьям, что, если отвлечь бога его любимыми тазовыми костями, могут пробить его тело насквозь. Хлещущий горячий ихор божества у него на руках. Горчит, если облизать пальцы. Чайлд облизывает, особенно проходясь языком по суставам — откинувшись на коленях Чжунли, улыбается ему уголком губы и заводит кисть с длинными фалангами в шрамах себе за спину. Им не надо говорить. Чжунли — Моракс, — любуется перекатывающимися под светлой кожей рельефами, мышцы и натянутые сухожилия, островатые косточки: как дракон — главным своим сокровищем. Сказки о священных сосудах и диадемах, усеянных драгоценными камнями, оказались ложью. Сокровище — не мудрость, даже не сила; хотя, думает Чжунли, облизывая пересохшие губы пересохшим языком, Чайлд бы обрадовался ей больше. Любовь бога хороша, но, что бы вы ни думали, боги смертны. Властелин Камня, к примеру, уже как-то «умирал». Сила вечна. Как безотказный механизм или Бездна, как камень, кость Изначального или море. Сокровище Гео Архонта низко и по-звериному стонет, растягивая себя пальцами; сокровище верхом на мораксовых бедрах, они в его «человеческой» квартире вблизи торговой площади. Яркий золотой свет магических фонарей затекает в спальню. Полумгла пахнет — аж чешется нос. Чайлдом и морской солью, гнилыми водорослями со стороны раковины. Жемчужина периодически вспыхивает сизой взвесью из глубины своей скорлупки, тянет сжать ее в каменной хватке, разбить и уничтожить. Наверняка Аякс не оценит, зато создаст себе еще с десяток таких. Или выловит. Из черных и будто бы масляных, пачкающих пальцы смердящей трупятиной жижей, волн Бездны. — Секс — это как битва, Чжунли, — шепчет Чайлд, прилипая своей крепкой и взмокшей грудью к груди Чжунли. Они оба вспотели всего лишь от простых прелюдий, а еще в квартире жарко от горячей дымки благовоний. Головки иногда вспыхивают красным огоньком под пеплом, и это приятнее, нежели бездновский моллюск. — Нужны свидетели, чтобы задокументировать мой триумф над богом. Шелковая простыня стыдливо шуршит под ними. Чжунли ласкает его член умелой ладонью, трогает за челюсть, шею, ключицы и соски; когда пальцы спускаются к прессу, а он у Предвестника выдающийся и крепкий, Чайлд в открытую стонет. Прижать ладонь ко рту — черное с золотыми прожилками на белом, красиво. Повалить на лопатки. Предвестник раздвигает для него длинные стройные ноги, как бы приглашая: ты обманул меня, Чжунли, но я не в обиде. Член протискивается внутрь с характерным человеческим сопротивлением мышц. Чайлд жмурится и кусает себе губу — «еще». Может, еще полгода назад он и был старейшим из Архонтов и любимым всеми богом, но сейчас Чжунли простой консультант; похороны и отпевания, травы, трупы, бухгалтерия «Ваншэн» и гробы — в принципе, кто он такой, чтобы перечить Предвестнику из Снежной? Поначалу темп он берет щадящий, нарочито-медлительный — головка скользит внутрь под аккомпанемент звуков смазки и дыхания. Высушенные боями и низкокалорийной едой бедра Чайлда трясутся, тем не менее, он находит в себе силы найти плечи Чжунли, сжать их до подкожных кровоподтеков и притянуть ближе. — Я не сахарный, — едва ли не цедит он. Чжунли гладит Предвестника по мягкой скуле, ощупывая каждый дюйм кожи и каждую веснушку. — Это приказ. Уже спустя минуту Чайлд высоко кричит, прогибаясь в пояснице выразительной дугой; это крики боли, ярости и удовольствия, так кричали гладиаторы, побеждая в центре древнего мондштадтского амфитеатра, а еще рабы Энканомии, почувствовав на своей коже, наконец, ветер свободы вместо корки крови и пота. Но самое главное — так кричит Чайлд. Чжунли вбивается в него глубокими и сильными толчками, будто бы надеясь достать головкой до самого сердца. У кого-то из них двоих, в дымке похоти и любви не разобрать, по подбородку стекает красная соль. Поцелуи отдают кровью, каленым металлом. Он не решается забыть — Чайлд обижен и выпотрошен Бездной, словно дичь или рыба. Ему не нужны его слова: боги тоже могут врать. В конце концов, пролившееся внутри его сокращающегося и горячего нутра семя Чжунли — это его лучший и последний аргумент, единственный, кроме битвы, который Чайлд от него примет. Вместо: я люблю тебя, вместо привычного ровного напоминания: контракт. Чайлд выучил их. Его жестокие, грубые фрикции — еще нет. Прикрывая мутные глаза и царапая богу лопатки, он думает: в следующий раз я спрошу с него битвой. Битва тоже — честная. Как секс.