Writober 2024: Arshelex/ZHONGCHI

Когда-то его звали «Аяксом из Морепеска» - крохотной каэдвенской деревушки на самом берегу холодного моря. Впрочем, теперь это уже не имеет ни смысла, ни значения. Аякс из Морепеска закрывает глаза. Вспухшие кровью веки дергает, на днях чародей пришел из теплого каменного чрева своей лаборатории, чтобы экспериментировать с ведьмачьим зрением: иглами и магией, и соленой морской водой. Он давился желчью. Соль щипала, как яд эндриаги, впрыснутый в открытые раны; не мог быть уверенным, что чародей, назвавшийся «Доктором», еще так не экспериментировал. Память подводила Аякса - зато боль: никогда. Память ссыпалась в череп, словно крошки стекла. Семья и Скирк были самыми крупными осколками в этом разрушенном витраже, когда они впивались в чувствительную губку мозга, хотелось выть. По-звериному: долго и протяжно выть. Как волколак. Где-то неделю назад, если Аякс правильно считал дни своего заточения, Доктор экспериментировал на нем с огнем - поджигал то кожу, то обнаженное, девственное мясо; засовывал под кайму ногтей пылающие магическим светом иголки, водил раскаленным двимеритом ему по бедрам. Закончилось все срезанной рыжей прядью. Ее потом он тоже поджег. Горело с большой неохотой, пока не осыпалось волосяным прахом. Нестерпимо смердело жареным мясом. Аякс знал, что такое жареное мясо, в его многообещающем Пути на большаке приходилось ночевать где попало и палить тоже - что попало. Доктор ошпарил ему глотку и кадык разогретым подобием Игни кипятком, так что выть не получалось. Лишь вспоминать. Зелено-голубой витраж в церкви Мелитэле на окраине Морепеска - он слепил его из глубины памяти даже тогда, когда Доктор, плюнув что-то об «ведьмачьей устойчивости», решил пойти дальше. Лишить ведьмака зрения. Прицельней, чем у орла, четче, чем у любой твари их мира. Все равно, что обрезать деревянной куколке нити. И Доктор обрезал. Аякс лежит на гнилой соломе, горячая кровь запеклась на лице. Шелохнешься - станет плохо. Боль тоже горячая. Красно-белая. У Храмового острова порхают буревестники: свободные, громкие твари. Против них сгодился бы и стальной меч, но теперь у Аякса нет ничего, пальцы пусты, если не считать тех клочков собственной кожи, которые остаются всякий раз, когда он пытается обнять себя ладонями. У Аякса нет ничего - кроме боли и кожи. И… …воспоминаний. Витраж идет трещинами, когда приходит Доктор. *** Аяксу из Морепеска больно. Вот, что имеет значение. *** «Доктор» - такое же прозвище, один-в-один то насмешливое елейное «котенок», которым его дразнила наставница Скирк, если он жаловался на холод Стигги или молочную кислоту в мышцах. На самом деле, чародей представился Иль Дотторе. И это тоже было ложью. Ведьмак из Школы Кота недоверчиво повел плечом и смерил чародея в полумаске ворона истинно-ведьмачьим взглядом: уходи, пока ноги целые. Волны облизывали бока их утлого, прохудившегося в досках корабля «Летучий олень», стоял безоблачный чистый день с пузатым солнцем, когда чародей коснулся его лопатки своей ледяной и сухой, словно снежная пустыня Каэдвена, ладонью. Сквозь все слои панциря, ведьмачьей амуниции. Он сказал, они будут жить вместе. В одной каюте, будто парочка возлюбленных - или хотя бы компаньонов. «Иль Дотторе». Только одной лишь Мелитэле и ее витражу известно, зачем уже в лаборатории, сковав мышцы ведьмака псионическим заклинанием и телепортировав в заточение под Храмовый остров, Иль Дотторе в первый и последний раз решил поделиться с ним правдой. Хотя, пожалуй, нет. Он не врал, когда говорил о своих целях - найти идеальный сосуд для вживления демона. Ручная Немезида, его личный ангел смерти. «Зандик». Из Зангвебара, думает Аякс, равнодушно чувствуя, как острие ланцета входит в его тело. Лезвие рассекает податливую потемневшую кожу, сплетение мускулов и сухожилий, влажно чавкает, выпуская кровь. Сегодня «Зандик» оказался милее обычного и перед вивисекцией-исследованием дал ему отвар двоегрота. Гадкое пойло оказалось кислым и горьким одновременно, будто намешал Ласточки с Черной кровью перед боем с вампиром. Или из Офира. Для Зеррикании слишком бледный: теперь он не видит этого лица, зато помнит по тем временам, когда Иль Дотторе преследовал его на борту «Летучего оленя». Ланцет чего-то достигает в бархатистой глубине его тела. Аякс ерзает и стонет; зубы, если сжать челюсти слишком сильно, крошатся, словно комки алхимического порошка. Из пустоты сверху роняют: - Хм. …и ланцет продолжает свой путь. Даже если каким-то образом Аякс однажды сумеет вырваться из лаборатории под Храмовым островом, что в Жемчужине Севера Новиграде, осколок памяти об Иль Дотторе навсегда останется в его мозге. Как опухоль, как болезнь. Словно вонзившийся в стенки черепа арбалетный болт. Аякс из Морепеска жалеет о многом - прямо сейчас: о том, что осколок о Дотторе теснит осколки о семье. После его опытов с электричеством Аякс уже не может вспомнить смех Антона. После первой потери сознания - цвет любимого маминого шарфа. Красный, наверное. Все осколки-воспоминания о матери - красные. Или это кровь заливает ему слепые глаза? *** О самом Дотторе - белоснежно-голубые. Он холоден, как телекинетический удар Аардом, и его пальцы, иглы, ножи, инструменты и магия, которую он пропускает сквозь тело ведьмака, будто муку - через сито, тоже до противного ледяные. Холод выворачивает кости. Кусает горелую плоть, лижет слезающую бурыми пластами кожу. Суставы ломит, и это именно, что от холода, а не от боли, ведь к боли он почти привык; особенно когда Дотторе открывает ему рот и вливает то пойло, сваренное из махакамского спирта и двоегрота. Природный наркотик. Почему не фисштех? Иль Дотторе важно создать нечто новое. Иль Дотторе мечтает о Немезиде. Однажды он приходит к Аяксу, отмахивается от его «пожалуйста», «умоляю» и «не надо» - а потом расставляет свечи. И кивает, острозубо улыбаясь слепому взгляду своего пленника: - Пора. Трактат «Гоэтия» в его руках, но Аякс по-кошачьи нюхает сладко пахнущие пчелиным воском свечи. После того, как чародей что-то сунул ему еще и в ухо, слышит он тоже через раз. Зато ему оставили обоняние; запах трудно поместить в осколок, но он попытается. Пчелиный воск и магия, ледяной камень - наверное, гранит? - которым выстлана вся лаборатория в недрах пещеры. Только теперь, лишенный зрения и почти - слуха, Аякс понимает, что весь смердит кровью. Иль Дотторе что-то читает заунывным голосом, кого-то призывает. Плевать. Ему-то уже ничего не повредит. *** Осколок о Мораксе почему-то золотой. Почему-то. *** Демон, воспротивившийся магии призыва и измученному ведьмачьему телу, в которое его попытались вместить, становится драконом. Тварь соткана из графитового тумана в золотую прожилку. Клубы сгущаются в центре лаборатории. Тварь рычит. После боли, Моракс становится единственным в остатке жизни Аякса, что имеет значение - ведь это Моракс разбивает витраж и тело Иль Дотторе, словно набитую пухом детскую игрушку. Проходит время, прежде чем к нему возвращается зрение. Наверное, минута. Может, чуть меньше. Аякс давно не следит, сколько он провел в гранитных внутренностях Храмового острова: жалкие недели или года, все смешалось в боль и липкую пустоту вместо глаз. Боль звенит в его черепе, когда призрачные мужские пальцы трогают лицо; они щупают ему надбровные дуги, скулы и лоб, касаются распухшей перебитой переносицы, носа, губ, подбородка. И хочется выть. Аякс открывает глаза. В витраже воспоминаний осколок Моракса насыщенно-желтый - цвета драгоценного слитка или «ядра» Игни, золота, солнца, песка, лимона. Демон Моракс приходит драконом и мужчиной с желтыми радужками одновременно. Он освобождает его: если это можно так назвать. Веки не болят и не дергает. Зрение возвращается в мозг, как море - в свою гавань с приливом. Тело Иль Дотторе, Зандика, лежит, а точнее плавится в отдалении. Он горячая мешанина мяса и костей, что дымятся. Витраж был воспоминанием. Полотно боли и стекла. Больше не будет боли. Никакого стекла. Моракс с трудом и поистине демоническим терпением выводит его из лаборатории, сторожит у острой окраины скалы, пахнущей ладаном церкви Вечного Огня и морем. Оно чистое, утреннее. Бесконечное синее одеяло. Осколки витража режут кровоточащие аяксовы ступни, когда он взбирается по тропе на скале, но на самом деле - он знает. Не осколки. Всего лишь камушки, крохотные и кусачие. Витраж не имеет смысла и больше не навредит ему, но золотой осколок, вперившийся куда-то глубже, нежели просто в губку мозга или сердце, Аякс из Морепеска сохранит с собой навсегда.