о тех, кого судьба привела на пиратский корабль.

Когда каюту Чон Уёна затопило к херам во время одного шторма, он ругался последними словами так громко, что распугал всю рыбу и оставил команду без нормального завтрака на следующее утро. Когда Уёну, не абы кому, а боцману, пришлось временно переселиться в другую более-менее приличную каюту — точнее, подселиться, — не менее громко кричал благим матом Чхве Сан, старпом. Не абы кто, а целый помощник капитана, буквально его правая рука — и вынужден делить свою скромную, но так с любовью обставленную жилплощадь с этим невыносимым засранцем, шума от которого хватало и днём. Потому что слушать других он не умел и уж тем более — не любил. — Будешь храпеть по ночам — выкину за борт и не разбужу, — пригрозил Сан перед первой их совместной, в одной каюте, ночью. Уён храпел утром — специально, чтобы выбесить, а после добавить: ночь-то уже закончилась. Он надеялся, что Сан займётся его выселением, освободит ему какую-нибудь захудалую каюту, но такую, где он будет один. Где будет чёртово личное пространство, которого ему, выросшему в сиротском приюте, не хватало ну абсолютно никогда. Только выдалась возможность — Уён сбежал оттуда. И тайком пробрался на этот корабль, будучи замеченным только через пару дней — изголодавшийся, вылез из своего укрытия и поедал запасы в трюме. Его чуть не отправили прямо за борт, пока он не решил зацепить пиратов рассказом о том, как попал сюда. И что нужно сделать, чтобы подобных названных гостей больше не появлялось. Однако появился — причём меньше, чем через месяц. То был Сан, мальчишка из его же приюта, который покинул его ещё пару лет назад. И слонялся, видимо, где-то совсем бездумно. Так и забрёл сюда. Уён, честно, не был рад. Он видел в Сане конкурента и не больше: они вместе учились корабельному делу, вместе, правда, ещё с десятком пиратов, жили в одной каюте и ели, вместе достигали успехов и терпели неудачи. Вместе сражались, но даже будучи на одной стороне, Уён никогда не забывал о том, что должен быть лучше Сана. Должен драться свирепее, сильнее, быть более нужным команде и капитану, чем он. Однако, спустя годы, когда сменился капитан, не Уён, а именно Сан был назначен его старшим помощником. Это сильно ударило по самолюбию, прямо под дых. Слово капитана — закон. И Уён знает, что капитану виднее. Но от этого чувство несправедливости никуда не уходило. Чёртов Чхве Сан. Потому, когда пришлось поделить с ним каюту и не получилось намекнуть ему подыскать нежданному соседу другую, Уён решил отыграться за все те годы. Дохлая крыса прямо в чужом сложенном гамаке стала той самой последней каплей, после которой Сан не сдержался — а Уён не успел понять, как он оказался прижатым к дощетчатому полу чужим сильным телом. — Надо было выкинуть тебя отсюда ещё в первую ночь, — свободной рукой Сан отвешивает ему звонкую пощёчину, оставляющую за собой ярко-красный след. Хорошо, что не кулаком, думает Уён, а то можно было бы остаться без пары зубов — у Сана уж очень сильные руки, потому что начинал он здесь как один из мастеров по парусам, и забирался, да до сих пор может забраться, за самые верхушки мачт без особых усилий. — Что за хрень ты творишь, а, боцман придурочный? — фыркает Чхве следом, а сам в чужие глаза вглядывается. Будто понять что-то хочет, но никак не может. Его суровый взгляд, насупленные брови заставляют Уёна уже начать жалеть о всех тех безобидных и не очень гадостях, которые он успел сделать за прошедшие две недели. — Да сам не знаю, — мотает он головой. И правда не знает. — А что ты знаешь, а? Благородный, блять, отдельную каюту себе захотел! Треть корабля разъебало — скажи спасибо, что вообще на плаву. Матросы друг у друга на головах спят, и ты это прекрасно знаешь, а ты всего лишь со мной каюту делишь, придурок. И тебе-то жаловаться, а? Тебе?! Всё, что накопилось за все прошедшие дни, выплёскивается ежеминутно. Сан остывает быстро, как и распылился: держит всё ещё правда, но уже не так крепко, давая Уёну полной грудью вдохнуть и нормально подумать над ответом. Хотя, что тут думать — он всё прекрасно понимает. Просто вредность, зависть да старые обиды сыграли своё, и мозг его решил на время ретироваться, чтобы сам Чон успел натворить глупостей. — Давай я просто свалю… к матросам, — предлагает он вдруг безо всяких других объяснений. К чему они? Бессмысленно. Лучше просто переберётся куда-нибудь подальше, как, собственно, и собирался. — И всё, хорошо? Продолжим делать вид, что не знали друг друга сто лет. Сан ругается себе под нос и встаёт, наконец освобождая Уёна. Тот вскакивает почти сразу, стоит Чхве отойти на пару шагов. — Крысу свою не забудь, блять, пожалуйста, — зло добавляет Чхве и пинает мёртвое животное к чужим ногам. А после садится в сторону и внимательно наблюдает, как временный сосед резко собирает свои пожитки и в конце берёт крысу за хвост двумя пальцами, явно брезгуя, но не додумавшись взять её через кусок ткани. — Пока, — жмёт плечами Уён и машет ладонью, при том продолжая держать грызуна. Когда он уже оказывается у двери и неловко пытается её открыть с занятыми руками, Сан жмурится. В секунду переступает через себя, чтобы слишком, для этой небольшой каюты, громко сказать одно-единственное «останься». Уён остаётся. — Одному мне было так невыносимо одиноко, знаешь, — следом звучит тихое признание. Уён приободряюще хлопает его по плечу. — Хоть ты и невыносимый придурок, но… спасибо. Только без такой хрени, а? — добавляет Сан. Уён показательно задумывается. — Значит, теперь будем жить втроём: я, ты и крыса, — констатирует он, размахивая настрадавшимся грызуном. — Да выкинь ты её уже акулам, — фыркает Чхве. — Бедная, хоть и вредная. Прям как ты. Уён посмеивается искренне и улыбается. Выходит лишь на пару минут, чтобы выполнить чужую просьбу — Сан всё это время на дверь смотрит и ждёт в страхе. Вдруг передумает. Но Чон возвращается. Их разговоры начинаются всегда за полночь, затрагивают детство, первые годы на корабле и внутренние переживания. Однажды Уён рассказывает, что боялся потерять его, Сана, ведь только его здесь и знал. Чхве кивает согласно. И едва слышно приглашает к себе в гамак — они засыпают вместе, а просыпаются уже, кажется, совсем другими людьми. Понадобилось слишком много времени, чтобы понять: оказывались они рядом друг с другом всю жизнь не просто так. Когда Сан впервые касается чужих губ, Уён не может поверить в реальность происходящего и даже цепенеет на пару секунд. Когда они впервые держатся за руки — то было во время очередного шторма — оба не могут поверить тому самому тёплому, успокаивающему чувству в груди. Одиночество оставляет их — заменяется чем-то, что можно назвать любовью.