Зарисовки по Клинку. Современность

      Тихий шелест листвы, вызванный весенним ветерком, даже приятен. Трава под босыми ступнями мягкая, едва нагретая утренним солнцем. Должно быть, эстетично будет смотреться красное на зеленом, думаешь ты, проводя лезвием по запястью. Выступившие первые капли крови гипнотизируют тебя, и ты углубляешь порез. Умирать — это больно?       Ноги более не держат, ты ложишься на спину, устремляешь взгляд вверх. Перед глазами — голубое небо и пушистые облака, сакура, под которой ты расположилась, только-только начинает цвести, ее нежно-розовые лепестки такие тоненькие. Хочется дотронуться до них, ты тянешь к ним руку. Алые ручейки стекают по бледной коже. Красиво.       Ты улыбаешься, хотя губы почти не слушаются, веки тяжелеют, пульс становится все слабее.       Умирать посреди городского парка — небольно.              — Разряд! — рявкает мужчина.       — Есть сердцебиение, господин Сояма, — произносит медсестра после проведения им реанимационных мероприятий.       — Хорошо, — кивает тот, откладывая дефибриллятор. — Готовь вторую положительную, этой девице вливать и вливать, — кривится он.       — Будет сделано, — кивает она.              — Это ад? — с трудом выговариваешь ты, пересохшее горло противно саднит.       — Да, детка, это ад, а я здесь главный черт, — издевательски шипит нависший над твоим лицом мужчина.       — Почему не дьявол? — спрашиваешь ты.       — Встретить сразу дьявола — много чести для такой идиотки, как ты, — фыркает он.       — Эй! — возмущаешься ты. Получается жалко из-за твоих хрипов вместо обычной речи. — Я нормальная!       — Ага, нормальная настолько, что решила сдохнуть, — мужчина крутит пальцем у виска.       Голова соображает туго, тело словно налито свинцом, вдобавок тебя мутит. Слишком паршивые ощущения. Трупы ведь не должны их испытывать.       — Я жива? — сипишь ты.       — Дошло наконец, — страдальчески вздыхает мужчина. — Выглядишь ужасно, но хоть состояние стабильное. Сейчас пришлю к тебе психолога, недосуицидница, — на этих словах он тебя покидает.       Ты же дико озираешься. Стерильно белая палата — это последнее место, где ты планировала оказаться после того, как резала себе вены. Ты не желала спасения тогда, не желаешь его и сейчас. Нужно торопиться.       Побег? Нет, тебя вмиг поймают. Ты невольно бросаешь взгляд на окно. Сгодится. Тебя пошатывает, пока ты добираешься до него. Ослабевшие руки справляются лишь с четвертой попытки открыть створки. Ты едва успеваешь вдохнуть свежий воздух, как тебя за шиворот оттаскивают подальше.       — Полетать решила, птичка? — злобный тон пугает тебя, и ты не смеешь шевельнуться. — На моей памяти, еще никто не помирал, упав с первого этажа. Руки, ну, может, ноги поломаешь, добавишь только работы ортопедам.       — Да и плевать мне на них! И на тебя тоже! — яростно шипишь ты. — Сояма Аказа, — добавляешь ты, прочитав фамилию и имя на бейджике.       — Ты просто бестолочь! — заводится в ответ тот. — Знаешь, сколько я таких повидал? Меня от вас уже воротит.       — Это твоя работа! — кричишь ты, не щадя свое бедное горло.       — Моя работа — спасать людей, которые действительно ценят свою жизнь, — хладнокровно произносит Аказа. — А ты и тебе подобные — глупые человечишки, готовые из-за любой ерунды вскрыться.       — Ты не понимаешь! — возражаешь ты.       — Не понимаю, — отрезает он, — и понимать не собираюсь, — Аказа ловко укладывает тебя обратно на больничную койку и вкалывает тебе успокоительное.              После следующего пробуждения состоится беседа с психологом, по итогам которой тебе выписывают направление в психиатрическую лечебницу.       В ожидании медбрата, который будет сопровождать тебя туда, ты сидишь на крыльце больницы. На душе пустота, ты абстрагируешься от внешнего мира, а потому не сразу замечаешь, что рядом с тобой устроился врач, вытащивший тебя с того света.       — Вид у тебя кошмарный, — начинает Аказа.       — В гробу был бы лучше, — огрызаешься ты.       — Дура ты, — не отстает он.       — Доктор не имеет права оскорблять пациентов, — парируешь ты.       — Ты мне больше не пациент, теперь ты — головная боль психиатра, — Аказа щелкает зажигалкой, ты брезгливо морщишься от запаха сигаретного дыма.       — Курить вредно, — произносишь ты, — вы, как доктор, должны это знать.       — Ой-ой, от кого я это слышу, — фыркает он, делая затяжку.       Ты решаешь, что с тебя хватит этого обмена колкостями, и замолкаешь. Аказа не настаивает на продолжении. Тягостная тишина нарушается, когда наконец приходит медбрат. Ты резко поднимаешься на ноги, но прежде чем ты уйдешь, Аказа хватает тебя за локоть.       — Не натвори глупостей, — серьезным тоном говорит он, глядя тебе прямо в глаза. — Что бы у тебя не случилось, цени свою жизнь. Никакое обстоятельство не стоит того, чтобы с ней так легко расставаться, — он отпускает тебя, подталкивает к ожидающему медбрату.       Уже будучи в машине медицинской службы, ты неотрывно смотришь через окно на Аказу. Он машет тебе напоследок, почему-то этот маленький жест вызывает улыбку.              В психиатрической больнице дни сливаются в одно сплошное пятно. Беседы с врачом, прием препаратов, длительный сон. Однако ты признаешь, что сдохнуть тянет все меньше. Ты читаешь книги, разглядываешь красочные иллюстрации в них, обнаруживаешь, что в мире много мест, где ты хотела бы побывать, и столько всего, что ты с удовольствием бы попробовала.       Ситуация, толкнувшая тебя на совершение суицида, теперь не кажется такой уж неразрешимой. Предательство близких до сих пор живо в твоей памяти, но остается в ней скорее отвратительным эпизодом, а не катастрофой.              Выписавшись из лечебницы, ты вдыхаешь полной грудью. Тебе двадцать шесть, ты молода, полна сил и свободна, незачем хоронить себя. Наоборот, сейчас самое время расправить крылья и воспарить.       Счастье — в мелочах, так тебе мягко говорила твой лечащий доктор, и сейчас ты следуешь этому правилу. Разрываешь прежние контакты, начиная все с нуля.       Находишь новое жилье, меняешь место работы. Ты не стремишься сближаться с людьми, но и рьяно не сторонишься их, выбирая приятельские отношения. Неспешное течение жизни — именно то, в чем ты сейчас нуждаешься.       Даже самые простенькие вещи вроде вкусного кофе из ближайшей кофейни или огромного пледа, согревающего осенними ночами, приносят тебе радость. Ты часто ловишь себя на том, что невольно улыбаешься безо всякой причины. Наверное, впервые за последние годы ты по-настоящему счастлива.              Когда ты понимаешь, что окончательно избавилась от призраков прошлого, ты решаешь поблагодарить двух докторов, которые спасли тебя.       Врач-психиатр с удовольствием болтает с тобой, желает на прощание удачи.       Перспектива встречи с реаниматологом Соямой слегка нервирует тебя. Безусловно, он превосходный специалист и вполне себе неплохой человек, но вот его манера речи несколько грубовата.       Ты караулишь его возле больницы, тебе удается подловить Аказу лишь с пятой попытки. Завидев его в дверях, ты безотчетно сглатываешь. За минувшие семь месяцев доктор Сояма Аказа практически не изменился: все те же ярко-розовые волосы, нахмуренные брови, разве что под глазами залегли тени от усталости.       Он замечает тебя, едва ты делаешь первый шаг в его сторону.       — Какими судьбами? — спрашивает Аказа, не давая тебе возможности нормально поздороваться.       — Хотела сказать «спасибо», — признаешься ты.       — Это какой-то прием в психологии — благодарить спасителей? — хмыкает он. — Ты смешно злишься, — говорит он, когда ты возмущенно поджимаешь губы.       — Тебе лишь бы издеваться, — фыркаешь ты. — Вот, держи, — ты суешь ему в руки аккуратно упакованную коробку.       — Я не принимаю подарки от пациентов, — отнекивается Аказа.       — Я давно не твой пациент, — возражаешь ты. — А это даже подарком не назовешь, просто шоколад. Я сама готовила. Не знаю, любишь ты его или нет, но ничего другого мне в голову не пришло. Спасибо, что спас мою жизнь, всего доброго, — поклонившись ему, ты разворачиваешься на каблуках, чтобы уйти.       — Ладно, я переборщил, прости, — извиняется Аказа. — И спасибо, шоколад я люблю.       — Тогда… может быть, выпьем кофе? — предлагаешь ты, вновь глядя ему в лицо. — Только не говори, что не пьешь кофе с пациентами, — торопливо добавляешь ты, едва Аказа открывает рот.       — Я предпочитаю чай, — ухмыляется он и, обогнув тебя, уточняет: — ты идешь или нет?              То, что изначально планировалось как разовая встреча, превращается в череду недосвиданий. Вы много и долго беседуете, обсуждая любые темы, от чрезвычайно серьезных до самых пустяковых. Часто ты ловишь на себе задумчивые взгляды Аказы.       — Чем бы не закончилось то, что между нами происходит, я не стану убивать себя, обещаю, — твой спокойный серьезный тон вселяет в него уверенность. Он одобрительно кивает.       Ваши отношения пересекают черту дружеских, хотя их все еще нельзя обозначить как романтические. Пока что. Вы оба понимаете, что испытываете друг к другу чувства, но словно бы выжидаете, кто сдастся первым.       Аказа катает тебя на своем мотоцикле. Наплевав на смущение, ты громко визжишь, радуясь ощущению свободы.       Когда у тебя выходной, ты забираешь Аказу с ночной смены. Каждый раз он выглядит таким измотанным, что ты в знак поддержки невесомо гладишь его щеку.       Временами вы ходите в кино, порой просто прогуливаетесь по тихим улочкам, твоя рука в его руке. На душе так тепло.              Однажды он отменяет вашу встречу.       — Сегодня не получится, — сообщает тебе по телефону Аказа. Голос будто мертвый.       — Что-то произошло? — волнуешься ты.       — Нет, — грубо отрезает он. Так ты ему и поверила.       — Сейчас буду, — ты отказываешься слушать возражения и отключаешься.       Когда ты влетаешь в его квартиру, Аказа даже не двигается. Сидит на диване, тупо уставившись перед собой в одну точку.       — Аказа, — тебе удается привести его в чувство.       — Не стоило сюда тащиться, — вяло произносит он.       — Стоило, — заявляешь ты, обвивая руками его плечи и прижимая к себе.       Проходит много времени, прежде чем Аказа обмякает в твоих объятиях.       — У каждого врача свое кладбище, — нарушает молчание он, — знаешь такую фразу?       — Да, — коротко отзываешься ты, притягиваешь его еще ближе к себе, догадавшись, что сегодня он потерял пациента. — Но, Аказа, люди смертны, а ты не бог всемогущий. Я ни капли не сомневаюсь, ты сделал все, что мог. — у тебя закрадывается мысль, если бы ты тогда умерла, он бы реагировал точно так же. Сердце невольно сжимается. — Сколько же сил нужно иметь, чтобы видеть смерти и не сломаться? — невольно озвучиваешь ты вертящийся в голове вопрос.       — Я давно уже сломлен, — шепчет Аказа.       — Я в это не верю, — не соглашаешься ты. — Ты очень сильный духом человек.       — Был в моей жизни момент отчаяния, когда я хотел все бросить к чертям, — признается он.       — Что же тебя остановило? — спрашиваешь ты.       — Осознание того, что я способен спасти хоть и не всех, но большинство, — отвечает Аказа. — А еще те люди, что когда-то верили в меня.       Ты нежно перебираешь полюбившиеся тебе яркие волосы. В один из вечеров Аказа признался, как во время прохождения ординатуры пациент ляпнул, мол, с такой хмурой рожей ему только пугать, а не лечить, хоть бы немного разбавил мрачный образ. На следующий день интерн Сояма пришел в больницу с волосами, выкрашенными в самый ядовитый розовый цвет, какой он только нашел.       Ты чмокаешь его в макушку. Уткнувшись лбом в твой живот, Аказа начинает рассказывать историю своей жизни.       Брошенный матерью, ухаживавший за тяжело больным отцом, который в итоге решил «благородно» избавить сына от этой ноши и повесился, похоронивший невесту, трагически погибшую в автокатастрофе из-за лихача, Сояма Хакуджи, сменивший имя на Аказа, не потонул в отчаянии, сумел найти в себе силы двигаться дальше, не возненавидел мир, наоборот — стал помогать людям.       — Хакуджи, — всхлипываешь ты, размазывая по щекам слезы.       — Нет! — он отстраняется от тебя, чтобы взглянуть в твои глаза. — Так меня называли в прошлом любимые люди. Сейчас это имя приносит только болезненные воспоминания. Хватит того, что я сохранил фамилию. Я — Аказа. — отрезает он.       — Хорошо, — киваешь ты, опять притягивая его к себе. Он без колебаний обвивает руками твою талию. — Знаешь, причина, по которой я хотела умереть, покажется совсем глупой, — вздыхаешь ты, зарываясь носом в его шевелюру. — Мой жених изменил мне с моей же сестрой, а родители меня даже не поддержали, — ты чувствуешь, как Аказа крепче тебя сжал. — Сейчас мне так стыдно за то, какой я была никчемной и слабой.       — Посмотри на это с другой стороны, — отзывается Аказа, — прошлое сделало тебя сильнее, пусть и через боль.       Ты лишь киваешь в ответ. Последующая тишина не напрягает, вы просто согреваетесь в объятиях друг друга.       — Останься со мной, — шепчет Аказа, когда за окном становится совсем темно.       И ты остаешься. Не на ночь, но навсегда.              Этой весной сакура особенно прекрасна, думаешь ты, ступая босыми ногами по мягкой траве. Ты подходишь к дереву, под которым ровно год назад собиралась сама себя отправить на тот свет. Для тебя эта дата знаменательна — тогда умерла ты прежняя, сейчас же ты приветствуешь себя новую. Ты счастливо кружишься, подол платья, соответствующего цвету волос твоего любимого мужчины, развевается в такт твоим движениям. Сильные руки подхватывают тебя.       — Вы так увлеклись, что совсем позабыли про своего бедного мужа, госпожа Сояма, — притворно обиженно произносит он.       — Ни в коем случае, мой дорогой господин Сояма, — возражаешь ты, приникая к любимым губам. — Аказа…       День вашей свадьбы ты будешь бережно хранить в своем сердце.       — Отвези меня домой, супруг мой, — тебе не терпится закрепить ваш союз.       — Как пожелаешь, супруга моя, — вторит Аказа.       Мотоцикл быстро мчится по утренним улицам.       — Не спеши, у нас впереди целая жизнь, — замечает Аказа.       Он избавляет вас обоих от одежды, чуть отступает, чтобы полюбоваться тобой, берет твою руку в свою, аккуратно целует шрамы на запястье — Аказа предлагал тебе избавиться от них, однако ты оставила их в качестве напоминания о том, насколько драгоценна жизнь.       Ты дотрагиваешься до подбородка мужа и приникаешь губами к его. Аказа немедленно отвечает тебе, начиная поглаживать твои груди, ласково сжимая соски. Растворяясь в удовольствии, которое он щедро дарит тебе, ты не сразу понимаешь, что оказываешься лежащей на постели. Ты чувствуешь руки Аказы на всем своем теле. Он действует предельно нежно, не забывая, что все это для тебя впервые — еще с юности ты грезила о том, что отдашь свою невинность супругу только после свадьбы. Пусть это чересчур наивно, ты от своего принципа не отступалась, что и стало поводом для измены твоего бывшего. Аказа же отреагировал спокойно, и теперь исполняет твою мечту.       Он опускается между твоих бедер, проводит языком по промежности, пробуя тебя на вкус. Обхватывает губами клитор, осторожно входит одним пальцем в твое лоно. Поначалу ощущения немного странные, но очень быстро ты довольно вздыхаешь. Когда влаги становится больше, Аказа добавляет второй палец. Ты извиваешься от наслаждения, безотчетно хватаешь короткие розовые пряди. Оргазм ослепляет тебя, ты жмуришься, шепчешь любимое имя. Аказа не прекращает ласкать тебя, удовлетворенно отмечая, как ты подрагиваешь от перевозбуждения. Твоя кожа покрывается мурашками, с губ срываются тихие стоны, пока он доводит тебя до следующего пика.       Аказа целует твой живот, переходит к груди, долго терзает ртом один, а затем и другой сосок, отвлекает тебя от предстоящей боли. Член значительно больше двух пальцев, но ты старательно расслабляешься, обвиваешь ногами талию мужа, стремясь слиться с ним.       Аказа с тревогой вглядывается в твое лицо, и хотя оно не искажено дискомфортом, он замирает, позволяя тебе привыкнуть. Ощущение наполненности в какой-то степени приятно. Ты слегка ерзаешь под Аказой, побуждая его двигаться. Он проникает в тебя плавно и глубоко, твое удовольствие совсем слабое, однако ты не возражаешь — теперь его очередь насладиться тобой. Через пять минут Аказа, глухо простонав в твою шею, кончает тебе на живот.       — Извини, — запыхавшись, говорит он, — очень давно не было. Ты в порядке? Не больно?       Ты затыкаешь мужа, прижавшись губами к его, получая в ответ крепкие объятия.       — Я тебя люблю, — одновременно выдыхаете вы, прежде чем вновь приникнуть друг к другу, разделяя на двоих поцелуй и жизнь.