Зарисовки по Клинку. Современность

      Семейные трапезы — худшие минуты в твоей жизни. Нет никакого способа избежать их, кажется, даже сама смерть не считается уважительной причиной не явиться за стол.       Ты всегда ограничиваешься лишь пожеланием приятного аппетита, исключение — вопросы, адресованные тебе двумя другими неизменными присутствующими. Отец и старшая сестра вызывают у тебя животный страх: оба жесткие, властные, готовые пойти по головам ради достижения своих целей. И если боязнь сестры, из кожи вон лезущей, только чтобы заслужить одобрение дражайшего папы и быть на него похожей, ты еще относительно легко можешь подавить, то в случае с главой вашей семьи тебе требуются все свои моральные силы не трястись перед ним. Глядя на тебя, он каждый раз презрительно фыркает, ты же нервно поджимаешь губы.              Сегодняшний завтрак ничем не отличается от предыдущих. Ты молча ешь, сестра вновь лебезит перед любимым папочкой, тот ее совершенно не слушает, сосредоточившись на своем телефоне. Похоже, что-то привлекает его внимание — рубиновые глаза загораются неподдельным любопытством, а губы растягиваются в предвкушающей улыбке.       — Откройте новостную ленту, — велит вам отец.       — Ты нашел что-то интересное? — спрашивает сестра.       Он раздраженно хмурится, отчего она мгновенно умолкает.       Едва загрузив нужную страницу, ты понимаешь реакцию отца и к чему он клонит.       — Это твое задание, — обращается к тебе он, даже не пытаясь скрыть в своем взгляде вызов.       — Но, папа, для такого лучше подхожу я, а не эта неженка, — чуть истерично заявляет твоя сестра.       — Ты смеешь спорить со своим главой? — вам ли, его родным дочерям, не знать, как обманчив отцовский спокойный тон.       Сестра замирает, не подавая виду, как сильна ее зависть к тебе. Ты неспешно допиваешь кофе и только потом покидаешь горе-родственников.              Помощник отца уже ждет тебя во дворе.       — Доброе утро, Кокушибо-сан, — он отвечает тебе таким же официальным приветствием. Регламент для него превыше всего.       Пока водитель везет вас, ты смотришь на дорогу, гадая, какое наказание тебя ждет за провал. Прежде ты успешно избегала «заданий» отца, за них с радостью бралась сестра. Видимо, ваш родитель решил, что в свои девятнадцать ты достаточно взрослая, чтобы наконец начать работать на мафию. Твое мнение не имеет никакого значения.       — Приехали, — ледяной, будто и вовсе неживой, голос Кокушибо вырывает тебя из мыслей.       — Угу, — соглашаешься ты.              Городская тюрьма — без сомнений, последнее место, где юная девушка мечтает оказаться.       — Доброе утро, господа, — обращаешься ты к охранникам, — я от господина Кибуцуджи, пришла к Сояме-сану.       Фамилия твоего отца способна открывать практически любые двери. Один из мужчин ведет тебя к нужному задержанному. Стук твоих каблуков эхом отражается от стен, ты уверена, за тобой следует Кокушибо, однако его шагов, как и шагов сотрудника тюрьмы, совсем не слышно. И тебе жутко, словно ты в этом чудовищном месте одна-одинешенька. Как назло, путь оказывается довольно длинным, и к месту назначения ты подходишь вся на нервах.       — Я зайду к нему в камеру, — твои слова не производят впечатления на мужчин.       — Он опасен, — мрачным тоном возражает Кокушибо.       — Я зайду к нему, — с нажимом повторяешь ты. — Одна, — подчеркиваешь ты. Тебе не хочется, чтобы помощник отца наблюдал за твоими потугами убедить этого Сояму.       Кокушибо сверлит тебя взглядом, однако ты решительно не отводишь глаза, сжав кулаки, чтобы унять дрожь.       — Прекрасно, — спустя несколько напряженных секунд равнодушно говорит он. — Как пожелаете, госпожа Кибуцуджи. — Идем, — кидает он сотруднику тюрьмы. Тот и пикнуть боится.       Ты переступаешь порог камеры. Задержанный, надежно прикованный, не обращает на тебя никакого внимания. Ты пододвигаешь свободный стул поближе к мужчине и садишься.       — Я пришла сделать Вам предложение, от которого невозможно отказаться, — начинаешь ты, всеми силами стараясь скрыть страх.       И он вполне оправдан — полученные из интернета данные об этом человеке ужасны, пускай сейчас взгляд его светло-голубых глаз абсолютно пустой, а поза демонстрирует смирение.       — Тебе нечего предложить мне, — тихо произносит Сояма.       — Я могу освободить Вас из тюрьмы, — продолжаешь ты.       — Свобода мне не нужна, — возражает он.       — Почему? — спрашиваешь ты.       — На воле меня никто не ждет, — сознается он.       — Но разве Вам хочется до конца своей жизни прозябать за решеткой? — не сдаешься ты.       Мужчина горько усмехается:       — Мне все равно.       — И у меня нет шанса Вас переубедить? — вздыхаешь ты, расслабляясь от его равнодушного голоса.       — Ни единого, — кивает Сояма. — Раз ты явилась именно за мной, значит, в курсе, что я сделал и почему. — конечно, он прав. Ты знаешь, что он отомстил за отчима и невесту, расправившись с их убийцами. — Так скажи, какой мне смысл соглашаться на твое предложение?       — Я еще не озвучила полностью свое предложение, — замечаешь ты.       — Плевать! — внезапно рявкает он.       Ты испуганно отшатываешься, будто только сейчас вспоминая, что этот человек голыми руками убил пятнадцать взрослых здоровых мужчин. Тебя страшит не только его агрессия, но и наказание от отца, которое неминуемо последует за твоим провалом. Тебе любой ценой необходимо заполучить Сояму. Раз он не желает по-хорошему, придется играть грязно, хотя это и претит тебе.       — Ладно, дело Ваше, — ты аккуратно достаешь кинжал из сумки.       — Угрозы на меня не подействуют, — предупреждает Сояма. — Можешь хоть пытать, мой ответ не изменится.       — А кто сказал, что оружие предназначено для Вас? — отчаяние на твоем лице сейчас совсем неподдельное. — Господин Кибуцуджи не станет церемониться со мной, когда я вернусь к нему без Вас. Меня ждут долгие часы, если не дни, избиения, — ты вздрагиваешь, вспоминая как однажды твое любопытство тебя же и сгубило: пару лет назад ты спустилась в подвал. Чудовищные звуки из пыточной, кажется, до сих пор звенят в твоих ушах. — Лучше мне покончить с собой прямо здесь, — ты направляешь острие себе в грудь, там, где быстро колотится сердце.       — Постой! — кричит Сояма.       — Что такое? — преувеличенно равнодушно спрашиваешь ты. — Вам меня жалко, что ли?       Он отводит глаза.       — Не хочу брать грех на душу, — он уже взял целых пятнадцать, думаешь ты. — Что ты предлагаешь в обмен на мою свободу?       — Стать нашим бойцом на ринге.              Обратный путь домой проходит в тишине, и за это ты признательна и Сояме, и Кокушибо.       По приезде ситуацию портит другой приближенный твоего отца.       — Госпожа Кибуцуджи, да Вы не с пустыми руками! Поздравляю с первым уловом, — от его напускной доброжелательности тошнит.       — Спасибо, Доума-сан, — коротко отвечаешь ты, уже собираясь отвести Сояму к отцу, но не успеваешь.       Доума совершенно без стеснения закидывает руку на плечи Сояме, отчего тот злобно скрежещет зубами.       — Какой-то ты скучный, — весело заявляет Доума. — Я ожидал более впечатляющее личико. Ну, не хмурься, — подмигивает он, тыча ему в лоб, — а то морщины прежде времени появятся.       Вы с Кокушибо синхронно закатываете глаза — Доума такой Доума. Сояма, в свою очередь, не жалует посягательство на свое личное пространство.       — Руку убрал, — рычит он.       — Тише-тише, — приговаривает Доума и ощупывает его мышцы. — А ты крепкий, мускулы выше всяких похвал.       Сояма более не выдерживает, от души бьет кулаком прямиком Доуме в нос.       — Какой Вы агрессивный, — улыбается Доума, невозмутимо вытирая кровь и, ко всеобщему ужасу, пробуя ее на вкус.       — Псих, — кривится Сояма, ты мысленно соглашаешься с ним.       Воспользовавшись небольшой заминкой, ты обращаешься к нему:       — Идемте. Нас уже ждут.       Похоже, Сояма рад оказаться подальше от Доумы, поэтому послушно следует за тобой.       — Не обращайте на него внимания, — по пути говоришь ему ты. — Доума-сан, хм, весьма своеобразный человек, господин Кибуцуджи его недолюбливает, скорее, даже презирает, однако терпит, поскольку он очень талантлив в зарабатывании денег.       Сояма лишь фыркает:       — У вас одни деньги на уме.       — Сначала попробуйте прожить без денег, а потом осуждайте, — тихо парируешь ты.       — Этот фрик назвал тебя госпожой Кибуцуджи, — вспоминает он. — Значит, господин Кибуцуджи тебе родня. Ты устроила шоу в тюрьме, а я, как дурак, повелся, — он яростно сжимает кулаки.       — Оправдываться не буду, — отзываешься ты. — Сами все поймете, когда познакомитесь с моим… отцом.       Сояма резко оборачивается к тебе и пристально смотрит в твои глаза.       — Что? Никогда не слышали о том, что не каждый отец любит своего ребенка? — произносишь ты.       — Нет, я знаю про такое, — мотает головой он.       Оставшееся расстояние вы преодолеваете в молчании.       — Не хамите ему, — еле слышно просишь ты уже перед дверью в кабинет отца. — И с Кокушибо-саном, это мужчина, с которым мы ехали, не связывайтесь. Он убьет Вас с одного удара.       Не дождавшись реакции Соямы, ты решительно дергаешь ручку и заходишь внутрь вместе с ним.       — Это он, господин Кибуцуджи, — берешь слово ты.       Отец внимательно разглядывает вас обоих.       — Ты свободна, — холодно говорит он.       Безмолвно поклонившись, ты оставляешь их.       За дверью уже нетерпеливо расхаживает твоя сестра.       — Не верю, что ты справилась сама, — шипит она. — Наверняка это заслуга Кокушибо-сана.       — Но я действительно справилась сама, — пожимаешь плечами ты, утаивая тот факт, что была на грани провала.       — Ах, моя дорогая, ты совсем не веришь в свою младшенькую, — влезает в вашу беседу невесть откуда взявшийся Доума. У тебя иногда мелькает мысль, что он неровно дышит к твоей сестре, поскольку иначе невозможно объяснить, почему он почти всегда ошивается возле нее.       — Я не твоя! И не дорогая! — возмущается она.       — Правильно, — кивает он. — Ты бесценная.       Лицо твоей сестры покрывается красными пятнами, будто она сейчас взорвется.       — Перестаньте. Оба, — ледяным тоном обрывает их присоединившийся к вам Кокушибо. — Доума, — он взглядом показывает на дверь кабинета Кибуцуджи, и они покидают вас.       Не желая скандала с сестрой, ты скрываешься в своей спальне.              Ты натыкаешься на Сояму только через неделю — его усиленно готовят к бою, и он практически не вылезает из спортзала. Его теперь не узнать, хотя в облике изменился лишь цвет волос — с черного на ярко-розовый.       — Без комментариев, — произносит он.       — Вам идет, Сояма-сан, — вежливо говоришь ты, в ответ получаешь скептический взгляд.       — Этот ублюдок Доума нарек меня Аказой, и Музан согласился, — бурчит он.       — Как проходят тренировки? — ты решаешь переключиться на другую тему, дабы не злить его.       — Неплохо, — односложно отвечает новоявленный Аказа. — Имел несчастье познакомиться с твоей сестрой, — безотчетно ты сочувственно вздыхаешь. — Скажи, в этом замке ужасов есть хоть один нормальный человек?       — Я? — несмело произносишь ты.       — Шутишь, что ли? — хмыкает Аказа. — В нашу первую встречу ты едва не убила себя. Нормальный человек, как же.       Ты просто разводишь руками, мол, какая есть.       — Ладно, на фоне остальных ты еще ничего, — сдается Аказа.       — Спасибо, наверное, — благодаришь ты.       — Это был не комплимент! — выпаливает он, и, словно смутившись своей горячности, уже более спокойно добавляет: — завтра состоится бой. Ты придешь?       — Разумеется, — как будто отец предоставит тебе выбор.       — Тебя туда таскают постоянно? — догадывается Аказа.       — Клан Кибуцуджи весьма влиятелен в подпольных боях без правил. Поэтому да, наша семья всем составом присутствует на каждом поединке, — поясняешь ты.       — Тебе ведь это не по душе, — к твоему сожалению, он чересчур проницателен.       — Это не имеет никакого значения, — хочется поскорее закончить этот разговор.       — Но… — начинает Аказа.       — Нет, — резко обрываешь его ты. — Не продолжайте. Ваши слова все равно ничего не изменят.       — Да ты и сама не пытаешься изменить свою жизнь! — взрывается он.       — Вы забываетесь, Сояма-сан, — твой тон холодный, однако внутри все кипит от злости и бессилия. — Желаю Вам удачи завтра на ринге.       Ты позорно от него сбегаешь, чувствуя спиной его прожигающий взгляд.              Прекрасно оборудованный зал постепенно наполняется богачами, жаждущими захватывающего зрелища. Вы занимаете свои обычные места, ты с сестрой — по обе руки от отца, позади вас — Кокушибо и Доума.       Сояму, как новичка, ставят первым в качестве разогрева для более популярных бойцов. Противником выступает Ренгоку Кёджуро, достаточно опытный и сильный. Если честно, тебя мало волнует исход их битвы, в отличие от твоего отца. Его глаза блестят от предвкушения.       — Низкий он, этот Аказа, — недовольно роняет твоя сестра.       Ты обводишь того оценивающим взглядом. Пожалуй, Аказа и впрямь не может похвастаться высоким ростом, зато мускулы впечатляют.       — Рост — далеко не самое главное в мужчине, — Доума, как всегда, не в состоянии придержать язык за зубами.       Сестра фыркает, но никак не комментирует. Не хочет при любимом папуле закатывать сцену.       Рефери объявляет первый раунд, и внимание вашей компании полностью сосредоточено на ринге. Практически сразу у тебя мелькает мысль, что Аказа играется: он не нападает, только уклоняется, даже не стараясь заблокировать выпады. Прощупывает почву? Странно это для того, кто прежде расправился с толпой, не получив при этом каких-либо значимых повреждений.       Второй раунд начинается с того, что Ренгоку рассекает Аказе бровь. Ты косишься на отца, он недоволен. Очень недоволен. Его бойцу явно нужно реабилитироваться, и срочно. Впрочем, судя по всему, Аказе на это плевать. Немного покружив со своим соперником по рингу, он серьезно ранит его в левый глаз, а затем отправляет в нокаут одним точным ударом в солнечное сплетение. Безоговорочная победа. Зал взрывается аплодисментами, приветствуя новую звезду.              По этому поводу в вашем поместье организуется праздник. Твой отец, откровенно лапая свою любовницу Даки, перешептывается с Кокушибо. Доума, не изменяя себе, раздражает твою сестру. Ты одиноко сидишь за столом и рассеянно наблюдаешь, как лопаются пузырьки в твоем бокале шампанского, когда к тебе подсаживается виновник торжества. Ты медленно поднимаешь на него глаза и хмуришься:       — Не припомню, чтоб Ренгоку разбивал Вам губу.       — Это и не он, — хмыкает Аказа. — Кокушибо постарался.       — Я ведь просила Вас не связываться с ним, Сояма-сан, — укоризненно произносишь ты.       — Он сделал мне замечание насчет боя, — признается он. — Мне что, молчать надо было?       — Вы навлекаете на себя лишние неприятности, — замечаешь ты. — Ваша вспыльчивость до добра не доведет.       — Мне терять нечего, — повторяет он когда-то брошенную фразу. — Или ты сейчас опять будешь баловаться ножичком и давить на жалость?       — Нет, — качаешь головой ты. — Думаю, мне следует извиниться за содеянное.       — Да перестань, — отмахивается Аказа. — Я понимаю, почему ты так поступила, — тихо произносит он, кивая в сторону Музана. — Такого папашу врагу не пожелаешь. И сестричку тоже.       — Семью не выбирают, — вздыхаешь ты.       — Где тогда твоя мать? — спрашивает Аказа.       — Умерла, рожая сына, — признаешься ты. — Он тоже не выжил.       — Извини, — пристыженно говорит Аказа.       — Ничего. Вы же не знали, Сояма-сан, — ты делаешь быстрый глоток шампанского, чтобы заглушить тяжесть беседы.       — И ты ничего не спросишь про меня? — продолжает он.       — Зачем? Основная информация мне известна из досье, и я сомневаюсь, что Вы сейчас желаете обсуждать всех тех, кого потеряли, тем более, со мной, — ты залпом допиваешь свой бокал. Аказа не находится с ответом.       Не сговариваясь, вы наблюдаете за остальными. До тебя доносится раздраженное цыканье, и ты косишься на Аказу.       — Что такое? — любопытствуешь ты.       — Они бесят меня, — шепотом признается он.       — Кто? — уточняешь ты.       — Да все они, — отвечает Аказа. — Этот высокомерный Кокушибо, тупой Доума, — перечисляет он, — твоя заносчивая сестра и безжалостный отец. А эта, — он брезгливо кривится, глядя на Даки, — настолько распутная, что готова при всех чуть ли не в трусы залезть к твоему папаше.       Ты против воли хихикаешь над его замечаниями.       — Увы, приходится терпеть, — вздыхаешь ты. — Пока господин Кибуцуджи не разрешит всем разойтись, будем сидеть.       — Дом чертей какой-то, — ворчит он.       — Добро пожаловать в нашу теплую душевную семью, — пытаешься пошутить ты, вновь наполняя свой бокал.       Аказа бесцеремонно выхватывает у тебя бутылку и пьет шампанское прямо из горла. Ты открываешь было рот, чтобы сделать замечание, но передумываешь. Отсутствие приличий за столом — наименьшее из зол, которые присущи вашей криминальной компании. Поразительно, но бесхитростный, не блещущий манерами Сояма оказывается намного приятнее всех остальных окружающих тебя людей, строящих из себя интеллигенцию. Поэтому ты заботливо пододвигаешь ему тарелку с рыбными закусками.       — Попробуй, — почти ласково обращаешься ты к нему, опуская наконец формальности, — тебе понравится.              Иногда вы проводите вечера вместе — поставив на тебе крест как на хоть сколько-нибудь ценном человеке для мафии, Музан не слишком интересуется твоей жизнью, предпочитая отдавать внимание своей старшей дочери, ему хватает того, что ты не покидаешь безопасное поместье.       Аказа говорит то, что думает, и в тех случаях, когда он отзывается не самым лестным образом о твоей персоне, ты обижаешься и сбегаешь от него. После, конечно, возвращаешься, поскольку его честность привлекает тебя гораздо больше хамства сестры и безразличия отца. Тогда Аказа неловко пытается сгладить углы, но ты, отмахнувшись, ведешь себя как ни в чем не бывало. Вы болтаете обо всякой ерунде типа погоды, не решаясь обсуждать более серьезные темы.       Через семь месяцев, привыкнув к тебе, Аказа начинает понемногу делиться подробностями своей жизни. Тебе действительно жаль, что на его долю выпало столько горя, и в то же время ты ему завидуешь — пусть и недолго, но он любил и был любим. После рассказов Аказы про отца, души в нем не чаявшего, ты чувствуешь себя так, будто тебя лишили чего-то очень важного. С ранних лет и по сей день ты воспринимаешь Музана как человека, которому необходимо беспрекословно подчиняться, у тебя язык не поворачивается назвать его папой. Сравнивая детство свое и Аказы, ты приходишь к чудовищному выводу: вы трое — связанные кровным родством, но по сути чужие друг другу люди.       Аказа всегда замечает твою печаль и осторожно обнимает тебя, предлагая безмолвную поддержку. Его руки, сильные и теплые, ненадолго прогоняют твое одиночество, и ты тихо благодаришь его.              Когда он говорит про свою вторую семью — мужчину, который поднял его с самого дна, и девушку, подарившую ему доброту и любовь, — глаза Аказы полны боли, и уже ты обнимаешь его в знак утешения.       — Я до сих пор не знаю, как смог перебить всех мразей, которые забрали у меня второго отца и невесту, — его голос ломается, — помню, как увидел их тела, а потом — туман. Очнулся весь в крови, а рядом трупы, — ты невольно вздрагиваешь, что не ускользает от Аказы. — Ты боишься меня, да? — шепчет он.       — Немного, — сознаешься ты. После того, как Аказа был откровенен с тобой, лгать унизительно.       — Я понимаю, кто ж не испугается убийцы? — он отстраняется от тебя.       — Нет, подожди, — ты ловишь его за руку. — Это ведь не значит, что мне не нравится с тобой общаться. Просто… — ты мешкаешь с объяснением.       — Просто тебе страшно, что я разозлюсь до такой степени, что сорвусь с катушек, — заканчивает за тебя Аказа.       — Извини, — лепечешь ты, отводя от него взгляд.       — Не извиняйся, — вздыхает он, — было бы странно, если бы ты так доверяла мне.       — Я доверяю тебе больше, чем всем остальным людям, вместе взятым, — признаешься ты, глядя Аказе прямо в глаза.       Он долго и напряженно изучает выражение твоего лица и, убедившись в твоей искренности, расслабляется.       — Я никогда не поднимал руку на женщин, стариков и детей, — нарушает молчание Аказа, — и никогда не подниму. Я не обижу тебя, обещаю.       Ты лишь киваешь в ответ и утыкаешься в его плечо.              Популярность Аказы на ринге набирает обороты. Не знающего поражения, его пытаются перекупить другие мафиозные кланы. Каждый раз, стоя рядом с отцом и сестрой, ты застываешь, слушая предложения о приобретении Аказы. Ты испытываешь омерзение от того, что эти подонки обсуждают его, словно он — товар, а не живой человек. К тому же, тебя доводит до исступления мысль, что однажды твой отец согласится, но, по крайней мере, пока он всем отказывает, и за это ты ему благодарна.       Теперь ты посещаешь бои с куда большим энтузиазмом. У тебя сердце в пятки уходит, когда против Аказы ставят какого-нибудь здоровенного мужчину, превосходящего его и по росту, и по весу. Однако твой розововолосый друг неизменно выходит победителем.       Временами ему достается серьезный противник и тогда поединок не обходится без травм, порой очень тяжелых. Пару раз Аказа даже оказывается на операционном столе. Разумеется, ты навещаешь его и ворчишь, что он совсем себя не бережет и часто подставляется под удары, которых можно было бы избежать. Аказа только ухмыляется разбитыми губами, но его взгляд смягчается, когда он чувствует твою искреннюю заботу. И Аказа обещает, что будет осторожнее. Он держит свое слово.              Музан, наконец заметивший привязанность своего бойца к тебе, использует это знание как манипуляцию — беспардонный Аказа имел наглость грубить и ему, и Кокушибо, и Доуме, причем с двумя последними не единожды случались и потасовки. Как бы Музан не ценил талантливого Аказу, бунтарь ему был не нужен. И ты, боясь потерять единственного по-настоящему близкого человека, следуешь указаниям отца.       Прививание манер дается сложно — Аказа сопротивляется, отчего вы спорите до хрипоты. Спустя четыре месяца почти бесплодных попыток ты в сердцах бросаешь, что больше к нему не придешь. Угроза неожиданно действует. С той поры Аказа не нарывается на конфликт, однако выражение лица по-прежнему контролирует плохо, и на нем отчетливо видно, что он думает обо всех вас. Впрочем, такой результат тоже сгодится.       Когда он дарит тебе белые розы на твой день рождения, ты не находишь ничего лучше, чем уткнуть нос в их нежные лепестки, пытаясь скрыть смущение. Нет, тебе и прежде преподносили цветы — и отец, и его подчиненные не скупились на неприлично огромные и дорогие букеты. Но полученные от Аказы они впервые имеют для тебя ценность. Ты успела узнать его достаточно, чтобы понимать — он вручает их с душой. Пульс учащается — ты понимаешь, что влюбилась. В порыве чувств ты крепко обнимаешь Аказу и невесомо чмокаешь в щеку. Он вздрагивает, но не отстраняется — обвивает руками твою талию. И это лучший праздник в твоей жизни.       Аказе, в свою очередь, на день рождения достается новехонький навороченный мотоцикл.       — Я не могу принять такое, — бубнит Аказа, его щеки розовеют от стыда. — Наши подарки несопоставимы.       — Ерунда! — отмахиваешься ты. — Мне ничего не стоит сделать тебе приятное.       — Я все равно его не приму! — повышает голос он.       Ты лукаво усмехаешься озарившей тебя идее:       — Тогда я отдам его Доуме-сану.       Ты в красках представляешь, как тот будет громко и долго хвастаться мотоциклом перед Аказой. Судя по скривившимся губам, Аказа тоже представляет.       — Ладно, — сдается он.       — Вот и славно, — радостно хлопаешь в ладоши ты. — Давай прокатимся.       Ты вдыхаешь его аромат, льнешь щекой к широкой спине, твои руки покоятся на его животе, но Аказа не возражает. Он этого не скажет, но ему нравится вот так мчаться с тобой по полупустым улицам.              Конечно, с такими родственниками, как у тебя, жизнь не может идти гладко.       — Какой позор! Моя дорогая младшенькая вечно ошивается с отморозком без роду без племени. Влюбилась, бедненькая, — язвительное замечание сестры разрывает тишину, царящую за обедом. Ты сохраняешь невозмутимость, страшась того, что будет, если семья узнает про твои чувства.       Ранее скучающий Музан смотрит на тебя, будто выжидая, как ты будешь парировать эту реплику.       Проведя два года бок о бок с Аказой и понахватавшись от него наглости, ты ядовито произносишь:       — Я с большим удовольствием проводила бы свое время с любимой старшей сестрой, но, увы, — ты выдерживаешь театральную паузу, — она не может оторваться от Доумы-сана. Он такой бабник, а она влюбилась, бедненькая.       Сестра багровеет от ярости, а ваш отец одобрительно улыбается тебе.       — Ты наконец-то отрастила клыки. Компания Аказы определенно пошла тебе на пользу, — ты стараешься не выказать отвращения от его слов. — У меня есть для тебя второе задание.       Так к бойцам вашей мафии присоединяется Хантенгу.              — Чувствую себя каким-то специалистом по подбору персонала, — позже жалуешься ты Аказе.       Тот бесится.       — Хантенгу — полный псих. Даже хуже этого радужноглазого болтуна.       — Слышал бы тебя Доума-сан, — ухмыляешься ты.       — Ну правда! — Аказа берет твои руки в свои, серьезно смотрит тебе в глаза. — Держись от него подальше.       — Хорошо-хорошо, — киваешь ты, приятно удивленная его заботой. — Я все равно не собиралась с ним как-либо контактировать.       Тем не менее, беда случается. Хантенгу умудряется подловить тебя вечером в саду, пока ты гуляла. Внезапная атака сбивает тебя с ног, он задирает подол твоего платья, шепча при этом «моя жена». Твой мозг наконец сигнализирует об опасности, и ты кричишь, срывая голос, отчаянно извиваясь в лапах насильника. Все прекращается так же резко, как и началось. Словно сквозь толщу воды, до тебя доносится хруст ломающихся костей. Широкая грудь Кокушибо закрывает обзор, но ты успеваешь мельком увидеть ярко-розовую макушку.       Следующее, что ты помнишь, — это потолок собственной комнаты и теплую руку, сжимающую твою.       — Аказа, — хрипишь ты.       — Я здесь, — тебя сгребают в объятия. — Я так боялся, что не успею.       Запоздало ты осознаешь, что чуть было не произошло, и рыдаешь, пока усталость не берет свое и ты не отключаешься.              Следующим утром с вами завтракает Кокушибо.       — Хантенгу мертв, — докладывает он, портя твой и так вялый из-за вечерних событий аппетит.       — Невелика потеря, — небрежно замечает Музан. — Найдем ему замену.       — Можно этим займусь я, отец? — встревает твоя сестра. В ее голосе нет ни язвительности, ни превосходства, лишь некий оттенок беспокойства.       Ты слабо представляешь себе свою старшую в роли утешителя, но благодарна ей — сейчас ты не в состоянии заниматься какими-либо делами.       — Можно, — соглашается тот, затем обращается к тебе: — привязанность Аказы оказалась сильнее, чем я думал. — ты невольно напрягаешься. Глупо было надеяться, что отец войдет в твое положение и даст тебе несколько дней, чтобы вернуть душевное равновесие. — Я хочу, чтобы ты уговорила его на бой с Химеджимой.       Ты взволнованно сглатываешь. Химеджима Гёмей — очень опытный боец, гора мышц, настоящий монстр на ринге, и помимо этого, человек, сумевший явно с помощью волшебства подружиться с Аказой, и теперь тот упорно отказывается от их поединка.       — Используй любые методы, — продолжает Музан, — а если потерпишь неудачу, Аказа будет умирать весьма и весьма мучительно, — предупреждает он.       — Зачем тебе убивать выгодную инвестицию? — резонно спрашиваешь ты, пряча страх.       — Аказа чересчур хорош, на ринге ему почти нет равных, многие его боятся и не соглашаются с ним драться, — снисходительно поясняет Музан. — Скоро он перестанет приносить доход. Поэтому мне нужен этот бой. В твоих же интересах сделать так, чтобы он состоялся.       — Да, господин Кибуцуджи, — тихо произносишь ты, осознавая, что спорить бесполезно и даже опасно.              Откладывать задание нет смысла, ибо это чревато последствиями.       Ты делаешь глубокий вдох, прежде чем зайти в комнату Аказы.       — Прокатимся? — вместо приветствия предлагаешь ты.       — Конечно, — с готовностью отвечает он, довольный возможностью хоть ненадолго убраться из кишащего мафиози поместья и побыть с тобой наедине.       Поездка по улицам успокаивает твои нервы, но когда мотоцикл наконец останавливается возле парка, тяжесть предстоящего разговора возвращается. Ты оттягиваешь его, как можешь, болтая о красоте ночного города. Аказа кладет руки на твои плечи, заставляя тем самым прерваться. Наивно предполагать, что он не заметил твоего странного поведения.       — В чем дело? — ты опускаешь глаза, и он легонько встряхивает тебя.       Ты утыкаешься лицом ему в грудь. Растерянный Аказа неуверенно поглаживает твои волосы.       — Не может быть все настолько ужасно, — произносит он.       — Может. Тебе придется драться с Химеджимой, — сознаешься ты, чувствуя, как замирает Аказа. — Откажешься — убьют.       — Умереть — не такой уж плохой вариант, — вздыхает он. — На том свете меня ждут они.       Эта фраза вызывает у тебя гнев. Да, ты в курсе, что он тебя не любит, но ведь ценит как друга.       — А на этом — я! — свирепо заявляешь ты, отталкивая Аказу подальше от себя. — И я не хочу потерять тебя из-за твоей дурацкой принципиальности!       — Она не дурацкая! — в ответ заводится он.       — А какая? — язвишь ты.       — Нормальная. Я не желаю драться с другом, — рычит Аказа.       — На ринге друзей не бывает, только соперники, — парируешь ты.       — Это папочка тебя надоумил уговорить меня? И пригрозил моей смертью? — догадывается Аказа. Ты открываешь было рот, но он прерывает тебя: — молчи. Я и так вижу, что да.       Он отворачивается от тебя, яростно сжимая кулаки. Ты не знаешь, он злится на тебя или на Музана. Наверное, на вас обоих.       — Ты нужен мне, — шепчешь ты, не решаясь признаться в любви — ты уверена, он не ответит взаимностью, не после того, как потерял невесту, — нужен живым, Хакуджи, — слезы, наворачивающиеся на твои глаза, не притворные.       Упоминание настоящего имени ломает его непоколебимость.       — Ты же понимаешь, даже если я соглашусь, Музан не отстанет ни от тебя, ни от меня, — бесцветно произносит Аказа.       — Мы что-нибудь придумаем! — восклицаешь ты.       — Что? Сбежим от него? Убьем? — с болью усмехается он. — Ничто из этого невозможно.       — Я все равно попробую! — упрямишься ты. — Убить, конечно, не смогу, но сбежать… Ты со мной?              Бой с Химеджимой состоится. Отправляясь на него, ты глотаешь успокоительные. Они помогают лишь отчасти, пока ты наблюдаешь, как твоя любовь пропускает атаку за атакой. Его ответные удары не слишком эффективны, поединок скорее напоминает избиение. Гёмей — это машина для убийства, ты убеждаешься в этом лично. Его победа неоспорима.       Музан держит лицо, но по чуть подрагивающим пальцам ты замечаешь, как сильно он злится из-за поражения.       — Я отвезу его в больницу, — рискуешь обратиться к нему ты.       — Передашь медикам, чтобы поставили его на ноги как можно быстрее, — отрывисто отвечает отец. — Я жажду реванш, — он стремительно покидает зал.       Ты пораженно пялишься ему вслед.       — Реванш? — переспрашиваешь ты на автомате.       — Идем, Аказе срочно нужна помощь, — видя, что ты не реагируешь, Кокушибо хватает тебя за локоть и тащит на выход.       Ты едешь в машине, как в трансе, не отводя глаз от окровавленного лица и тела Аказы.       По прибытии в больницу — частную клинику, где персонал никогда не задает неудобные вопросы, — Аказу увозят в реанимацию.       Часы ожидания сливаются в одно сплошное пятно.       — Аказа выносливый, он выкарабкается, — утешение приходит, откуда не ждали.       — Спасибо, Кокушибо-сан, — роняешь ты.       — Не думайте пока о словах Музана-сама. О реванше в ближайшие месяцы не может быть и речи.       Ты тупо киваешь, продолжая себя накручивать. Ты нервно дрожишь — успокоительные перестали действовать. Со вздохом Кокушибо снимает с себя пиджак и накрывает твои плечи. Это не особо спасает. Немного подумав, он садится рядом с тобой и тянет в свои объятия.       — Успокойтесь, госпожа Кибуцуджи, — говорит Кокушибо. — Аказа отчитает Вас за то, что Вы трясетесь, как наркоманка.       Ты невольно хихикаешь.       — Он это может, да, — ты наконец расслабляешься.              Спустя несколько мучительных часов доктор сообщает вам новости о состоянии Аказы. Ты ахаешь от ужаса с каждым его словом. Многочисленные переломы, ушибы внутренних органов, обширная кровопотеря.       — Я хочу его увидеть, — просишь ты доктора.       Он собирается отказать, но убийственный взгляд стоящего позади тебя Кокушибо заставляет его забыть о подобной глупости.       — Пять минут, — сдается доктор.       Едва получив добро, ты врываешься в палату. Смотреть на Аказу больно — на нем живого места нет. Предельно осторожно ты переплетаешь свои пальцы с его, робко целуешь в щеку.       — Поправляйся поскорее, мой дорогой, — шепчешь ты.              Четкий план побега отсутствует, ибо свобода действий — непозволительная роскошь для тебя. Ты не рискуешь вызывать у отца и его приспешников подозрения, а потому выполняешь все, что поручает Музан, сводишь к минимуму общение с сестрой. Кокушибо теперь твой частый спутник, но он, кажется, не замечает, как ты понемногу копишь наличные. Тем лучше для тебя.       По приказу Музана ты посещаешь Аказу раз в неделю, чтобы быть в курсе процесса его выздоровления. Будь твоя воля, ты бы не вылезала из его палаты, но в таком случае твоя любовь к нему была бы слишком очевидна.       Через три месяца Аказу выписывают из клиники, следующие два — восстановление в вашем поместье. Сообщение о реванше Аказа воспринимает более чем положительно.       — Жду не дождусь, когда надеру задницу этой горе мышц, — говорит он Музану.       — Похвально, похвально, — довольно улыбается тот.       Ты ловишь Аказу после его разговора с твоим отцом.       — Ты же умрешь в этом бою! — волнуешься ты, расхаживая по его комнате.       Он останавливает тебя, обхватывает ладонями твое лицо, ласково поглаживая большими пальцами щеки.       — Мы сбежим перед боем, — говорит Аказа.       С минуту помолчав, ты соглашаешься.       — Да, так будет лучше всего, — киваешь ты. — Я думала похитить тебя по пути из больницы до дома, но было слишком много свидетелей.       — Жаль, — улыбается Аказа, — мне бы хотелось побыть в роли прекрасной принцессы, вырванной из лап страшного дракона.       — Господин Кибуцуджи на дракона не тянет, — фыркаешь ты. Отцу до этого величественного зверя, как до луны.       — А я на принцессу? — подначивает Аказа.       — На короля, — поправляешь ты, — ты тянешь на короля.       У Аказы сбивается дыхание, когда он видит, что ты не шутишь. Не найдя слов, он просто обнимает тебя, чмокая в макушку. От его нежности в груди разливается тепло. Твоя любовь к этому мужчине становится только сильнее, жаль, что невзаимно.              Похоже, реванш соберет еще больше денег, чем их первый бой. Тебе плохо при мысли, что тут начнется, когда Аказа не появится на ринге. У Музана стопроцентно возникнут проблемы. Главное, что в этот момент вы будет далеко отсюда. Только бы вас не поймали, молишься ты про себя.       Пока твоя семья ведет светскую беседу с партнерами, тебе удается незаметно улизнуть. Ты осторожно пробираешься к раздевалке Аказы. Он уже ждет тебя — в обычном спортивном костюме и с наспех перекрашенными в черный волосами. Ты мигом переодеваешься в неприметную одежду и ботинки, сменив на них платье и туфли на шпильках. Сумка с самым необходимым укомплектована давно.       Тебе страшно до дрожи, и только теплая рука Аказы, сжимающая твою, вселяет уверенность. Где-то на задворках сознания ты удивляешься тому, что вам никто не встречается по пути, однако ты сосредоточена на побеге, и полноценно обдумать данную деталь тебе некогда. Это подождет. Ни ты, ни Аказа не догадываетесь, что вас провожает насмешливый взгляд радужных глаз.              Несколько минут вы петляете по темным улицам, прежде чем ловите такси.       — Что дальше? — шепчешь ты, когда вы приезжаете в соседний город.       — Надо переждать где-то в укромном месте, — произносит Аказа, — думаю, в первую очередь нас будут искать на вокзалах и в аэропортах.       — Нам нельзя пользоваться своими паспортами, а поддельных нет, — замечаешь ты.       — Я найду того, кто их сделает, — заявляет Аказа, успокаивающе приобнимая тебя.              Деньги способны решить практически любые проблемы, в который раз убеждаешься ты. Благодаря ним вы снимаете квартирку, получаете документы с новыми именами.       — Мы теперь супруги, — изучив паспорта, говоришь ты.       — Верно, — кивает Аказа.       — И ты не против? — недоверчиво спрашиваешь ты.       — На брата и сестру мы не похожи, — замечает он. — А супругами быть гораздо проще. Не переживай, домогаться не стану, — пытается разрядить обстановку Аказа.       — Лучше бы домогался, — вырывается у тебя. Аказа растерянно хлопает глазами. Поняв, что ляпнула, ты густо краснеешь. — Забудь, что я сказала.       — Такое не забудешь, — тихо произносит он. — Я… думал о тебе. Я имею в виду, как о девушке, а не о друге, — поясняет Аказа. — Ты нравишься мне, — сознается он, — но я боюсь что-то начинать.       — Ты до сих пор любишь Коюки, я понимаю, — ты с трудом сдерживаешь слезы.       — Я всегда буду любить ее, — отвечает он. — Она — моя первая любовь. Но ты… — его голос срывается из-за волнения, — ты тоже мне небезразлична. Мне нравится обнимать тебя, разговаривать, просто быть рядом. Все, о чем я прошу, это время. Дай мне время привыкнуть к мирной жизни, к тебе, — он нежно проводит пальцем по твоей щеке.       — Конечно, Хакуджи, — твоя мягкая улыбка согревает его измученную душу, — я буду ждать тебя хоть вечность. Ты этого стоишь.              Имея на руках все необходимые документы, вы переезжаете в мегаполис. Проведя в нем полгода, вы устаете от его бешеного темпа и нескончаемого шума. Вы бы с радостью перебрались в какое-нибудь неприметное место, но понимаете — в огромном городе гораздо проще затеряться. Опасение быть найденными не исчезает ни на минуту и однажды сбывается.       Этим вечером вы сидите дома, по телевизору показывают какую-то комедию. Хакуджи начинает пародировать главного героя, а ты заливисто смеешься, когда раздается звонок. Веселье враз пропадает. Хакуджи просит тебя затаиться, а сам смотрит в глазок. Выждав несколько минут, открывает дверь, обнаруживает на полу смятую бумажку.       — Что там? — нервно спрашиваешь ты.       Хакуджи молча протягивает тебе находку. Ты нетерпеливо разворачиваешь клочок и вздрагиваешь, узнавая почерк.       — Это писала сестра, — шепчешь ты, облизывая пересохшие от волнения губы.       — «уезжайте отсюда. немедленно», — читает вслух Хакуджи.       От неожиданной заботы сердце пропускает удар.       — Она ведь меня терпеть не могла, — безотчетно озвучиваешь ты свои мысли. — Тогда почему?..       — Какая разница, почему? — перебивает Хакуджи. — Главное, что предупредила. Нам пора.       — Да-да, — киваешь ты, все еще думая о поступке сестры. — Надо упаковать вещи, заплатить за аренду, мусор выкинуть…       — Что ты такое говоришь? — Хакуджи встряхивает тебя, приводя в чувства. — У нас нет на это времени! Возьмем по минимуму и уходим как можно быстрее!       Сборы занимают минут десять. Пока вы направляетесь к своей машине, ты всеми силами стараешься не озираться. Зная свою старшую, ты уверена, что она где-то неподалеку, наблюдает, чтобы убедиться, что вы ее послушались. Тебе до ужаса хочется увидеть ее, расспросить обо всем, жаль, что нельзя. Может быть, когда-нибудь вы еще встретитесь. Ты на это надеешься.              Следующий месяц вы петляете по стране, нигде не задерживаясь дольше, чем на сутки. Меняете автомобили и документы. Когда вы в очередной раз трогаетесь в путь, ты срываешься на Хакуджи, обзывая его параноиком. Он огрызается, слово за слово, и вы скандалите, пока усталость не берет свое. Ты громко рыдаешь, измученная переездами, Хакуджи остается лишь баюкать тебя в объятиях. Успокоившись и обстоятельно обсудив ситуацию, вы решаете наконец где-нибудь осесть.       Опыт проживания в мегаполисе не окупается, поэтому вы выбираете маленький сельский городок, в котором все друг друга знают. Поначалу непривычно — здесь нет такой развитой инфраструктуры, как в миллионниках, и тебе приходится многому научиться, но Хакуджи неизменно помогает, и вам в удовольствие тихая размеренная жизнь.       Он быстро завоевывает признание местных, учит мальчишек безобидным приемам на случай, если нужно будет защищаться. Пусть Хакуджи и не озвучивает, ты прекрасно понимаешь, он не желает терять сноровку, если вдруг вас обнаружат снова.       Ты, со своей стороны, присоединяешься к женскому клубу, добросердечные соседки без лишних вопросов берут тебя под свое крыло, с радостью учат стряпать. Впервые ты обзаводишься настоящими подругами. Сердечное общение — именно то, чего тебе так не хватало с сестрой. Сперва ты мучаешься, что, несмотря на ее последний жест доброты, почти не скучаешь по ней, но то тепло, которым с тобой делятся, в общем-то, чужие люди, заставляет твою совесть замолчать.              Месяцы летят невероятно быстро. Никаких весточек из прошлого больше не приходит. Вряд ли о вас забыли, но не исключено, что у клана Кибуцуджи теперь другие проблемы, намного серьезнее, чем два беглеца. Вдруг Музана вообще устранили? Нехорошо желать родному отцу смерти, но ты желаешь. Может, это действительно произошло, и сейчас мафию возглавляет твоя сестра? Увы, ты не знаешь наверняка, о таком ни одно СМИ не оповестит. Но проходит год, а вас по-прежнему никто не беспокоит. Это добрый знак, решаете вы в одном из разговоров.       Ты замечаешь, как из глаз Хакуджи окончательно исчезает печаль, а из твоих — настороженность. Вы позволяете себе облегченно выдохнуть. Надежда на спокойное будущее, когда не нужно тревожиться за собственную жизнь, крепнет и крепнет.       Ваши отношения развиваются неспешно. Совместный сон — теперь обыденность. Тебе нравится согреваться прохладными ночами в нежных объятиях любимого мужчины, засыпать под робкие прикосновения, а утром первым делом лицезреть довольную улыбку. Ты обожаешь готовить с супругом завтраки. Хакуджи варит божественный кофе, поэтому на тебе остальная часть, будь то бутерброды, омлет или каша. В плане еды вы оба непривередливы.       Далее ты провожаешь мужа на работу — он устроился в местный автосервис — а сама хлопочешь по дому. Вечером встречаешь супруга ужином и поцелуем в щеку.       Ты не торопишь Хакуджи, ненавязчиво даря ему свою заботу и любовь. Вы счастливы просто быть рядом друг с другом.              Одним вечером он покрывает легкими поцелуями твой лоб, веки, нос, шепча слова благодарности за то, что дала ему шанс начать все с нуля. Ты утыкаешься в его шею, чтобы скрыть порозовевшие щеки. Долго прятаться тебе не дают.       — Я люблю тебя, — желанное признание все-таки вызывает слезы. — Прости, что говорю это только сейчас.       Ты мотаешь головой.       — Неважно когда, — возражаешь ты. — Я тоже люблю тебя.       Ваш первый поцелуй наполнен нежностью и сладостью.       Теперь вы будто подростки, которые хотят, но боятся переступить последнюю черту и наконец познать радость близости. Хотя ты не можешь не наслаждаться накалом страстей, разрастающимся все жарче.       С каждым днем поцелуи становятся более долгими и ненасытными. От твоего внимания не ускользает, что Хакуджи тяжело удержать при себе руки. Порой, когда он терзает твои губы, ты чувствуешь его пальцы на своей груди. В таких случаях ты замираешь от новых ощущений. Хакуджи мгновенно все прекращает и невинно обнимает тебя.       Вскоре, когда ты начинаешь раскрепощаться и прикасаться к нему в ответ, он заходит чуть дальше — целует твою шею, через какое-то время обнажает себя по пояс, приглашая дотронуться до него. Чувствовать теплую кожу под подушечками пальцев — приятно. Ты с любопытством поглаживаешь торс Хакуджи.       Еще спустя неделю он спрашивает согласие раздеть тебя и, получив утвердительный кивок, расстегивает пуговицы на твоей рубашке и бюстгальтер. Хакуджи с благоговением рассматривает твою грудь, прежде чем накрыть ртом сосок и мягко потянуть пальцами другой. Если взгляд мужа смущал тебя, то от ласк ты готова провалиться сквозь землю. Ты жалеешь, что раньше не интересовалась физической стороной отношений, да что там, отношения в принципе были тебе безразличны. Учитывая, кто твой отец, ты смирилась с тем, что тебя выдадут замуж за какого-нибудь влиятельного мужчину, которому будет на тебя наплевать. Благо, судьба распорядилась по-другому.       — Все нормально? — спрашивает тебя Хакуджи, заметив твою зажатость и отодвинувшись подальше.       — Да, — коротко отвечаешь ты. — Просто все это так… необычно.       — Нам необязательно продолжать, — Хакуджи успокаивающе поглаживает твою щеку. — Я подожду, сколько потребуется.       — Нет-нет, — качаешь головой ты и сама тянешься к нему. — Я хочу продолжения, мне нравятся твои прикосновения.       — Хорошо, только у меня к тебе маленькая просьба. Не думай. Чувствуй, — Хакуджи целует твои губы перед тем, как вернуться к груди.       Ты послушно прогоняешь мысли — они все равно были о том, какая ты трусиха и неумеха — и концентрируешься на ощущениях, которые дарит тебе муж. Они поистине восхитительны, ты запрокидываешь голову от удовольствия, выдыхаешь любимое имя. Хакуджи не торопится, ласкает тебя языком, отчего ты дрожишь в его руках. Когда муж отстраняется, ты разочарованно спрашиваешь:       — Почему ты остановился? Мы ведь оба этого хотим.       — Скоро, моя драгоценная супруга, — утешает тебя Хакуджи. — Тебе надо привыкнуть ко мне, чтобы в наш первый раз ты испытывала только наслаждение, а не смущение и боль.       — Тогда… можно я сейчас сделаю то же, что ты только что делал со мной? — ты смотришь на него умоляющими глазами.       — Можно, — отвечает он, стаскивая с себя футболку, ты вмиг садишься к нему на колени.       Поначалу ты трогаешь его почти невесомо, после, набравшись мужества, льнешь губами к его груди, повторяешь его ласки. Стоны Хакуджи и выпуклость на его джинсах побуждают тебя действовать смелее. Ты облизываешь его соски, царапаешь пресс, радуешься, когда он напрягается под тобой.       Смутно соображая, Хакуджи целует твои губы, прижимаясь своим телом к тебе. Он потирается членом о твою промежность. Ощущения чудесные настолько, что ты извиваешься на муже, забывая про всякий стыд. Наслаждение нарастает так стремительно, что ты не знаешь, как реагировать.       — Хакуджи, пожалуйста… пожалуйста — ты сама толком не соображаешь, о чем просишь.       Он опрокидывает тебя на постель, кладет руки на твои бедра.       — Можно? — ты киваешь. — Не испугаешься?       Его забота, безусловно, лестна, но в данную секунду тебе меньше всего хочется, чтобы муж вел себя, как джентльмен. Ты задираешь юбку, демонстрируя влажное белье. Более вопросов Хакуджи не задает. Осторожно раздвигает твои ноги, избавляет от трусов, обводит пальцем нижние губы, прежде чем приникнуть ртом к клитору. Ты охаешь от неожиданности, стонешь, когда муж начинает облизывать тебя.       Он не спешит, наслаждаясь тем, как беззаветно ты отдаешься ему, как доверяешь всю себя. И он готов боготворить тебя всю жизнь.       — Хакуджи… Хакуджи… — шепот его имени на пике твоего оргазма звучит как самая сладкая музыка.       Хакуджи отстраняется, лишь когда ты перестаешь подрагивать от удовольствия. Он кладет голову на твой живот, обнимая тебя за бедра.       — Мне так хорошо, — мечтательно произносишь ты.       — Угу, — урчит Хакуджи, — ты вкусная.       Ты густо краснеешь, хотя после случившегося смущаться нет смысла.       — Ты не кончил, — спохватываешься ты.       — Нестрашно, — отвечает Хакуджи. — Еще чуть-чуть полежу с тобой и схожу в ванную.       — Не надо! — вырывается у тебя возражение. Он вопросительно глядит в твои глаза. — Я… я хочу видеть, как ты… ну… — путаешься в словах ты.       Хакуджи не из тех мужчин, которые будут шутить над смятением возлюбленной. Он прекрасно понимает, чего ты хочешь, настаивать, чтобы ты озвучила свое желание полностью — для него непозволительная грубость и высшее проявление неуважения.       Поэтому Хакуджи, мимолетно чмокнув тебя в губы, садится на колени между твоих ног. Приспускает джинсы вместе с бельем. Ты пялишься на его член — довольно крупный. Представляешь, как он однажды окажется в тебе, это пугает и привлекает одновременно. Вновь чувствуя возбуждение, ты безотчетно облизываешь губы, вызывая у супруга стон.       — Ты так красива, — его голос немного хриплый от вожделения.       Не отрывая взгляд от твоего лица, Хакуджи обхватывает член рукой, получая извращенное удовольствие от того, что ты наблюдаешь за его действиями, затаив дыхание. Он ласкает себя быстро — ему не хватает терпения растянуть процесс, когда ты лежишь перед ним фактически обнаженная, такая любимая, такая желанная.       Его выдержка летит к чертям, едва он чувствует прикосновения твоих пальцев к головке. С твоим именем на губах Хакуджи кончает. Он старается, чтобы сперма не попала на тебя, но меньше всего ты сейчас беспокоишься быть испачканной.       Ты тянешь мужа в свои объятия, и он, отбросив идею смыть семя с ладоней, ложится сверху.       — Я люблю тебя, — он расцеловывает твои щеки, ты жмуришься от удовольствия.       — И я люблю тебя, — отзываешься ты, — очень люблю.              День летнего солнцестояния выдается жарким. По этому случаю ты и другие женщины из клуба организуете на городской площади праздник — выставку разнообразных сувениров ручной работы, конкурсы для детей, угощения и танцы. В длинном пестром платье ты радостно кружишься вместе с подругами, чувствуя на себе любящий взгляд Хакуджи. Ты улыбаешься супругу и подмигиваешь, прежде чем хоровод уносит тебя дальше.       Вы воссоединяетесь только к сумеркам. Недолго поболтав с другими парами, вы решаете отправиться домой. Видя, что ты устала, Хакуджи подхватывает тебя на руки, ты устраиваешь голову на его плече и целуешь в шею.       — Шалунья, — усмехается он, за это ты легонько кусаешь его.       — Доиграешься, — предупреждает тебя Хакуджи.       Ты невинно улыбаешься ему и утыкаешься носом в его рубашку, не шелохнувшись до конца пути.              Вечер нынче хорош, и вы сидите в обнимку на крыльце, провожая последние лучи уходящего солнца. Между вами уютная тишина. Все так правильно, как и должно быть. Теплые объятия любимого мужчины после насыщенного событиями дня убаюкивают тебя. Это то самое умиротворение, к которому вы оба так долго стремились.       Невесомые касания вырывают тебя из приятной дремы.       — Хакуджи, — успеваешь выдохнуть ты любимое имя перед тем, как он накрывает твои губы своими.       Его поцелуй сладкий, как и всегда, но теперь еще и жадный, обещающий большее. Ты непроизвольно стонешь, и Хакуджи срывается, дорога до вашей спальни занимает считанные секунды.       — Ты готова к тому, что сегодня мы не ограничимся нашими обычными ласками? — на всякий случай уточняет он, хотя вы заранее выбрали именно эту ночь для первой настоящей близости.       — Да, моя любовь, — без колебаний отвечаешь ты, вновь оказываясь в объятиях мужа.       Он бережно раздевает тебя, будто опасаясь, что ты исчезнешь, и от такой заботы твое сердце пропускает удар. Свою же одежду Хакуджи практически срывает. Он стоит перед тобой, не пытаясь прикрыться, чтобы ты могла как следует разглядеть его всего. Конечно, ты уже видела его голым, однако не собираешься упускать возможность в очередной раз восхититься потрясающим телом. От его красоты у тебя перехватывает дыхание. Литые мышцы манят дотронуться, и ты медленно очерчиваешь грудь, спускаешься к прессу.       — Ты прекрасен, — твои прикосновения становятся более уверенными.       — Мне далеко до тебя, — возражает Хакуджи, беря твою руку и целуя каждый палец.       Супруг укладывает тебя на постель, устраивается сверху. Ласки очень нежные. Вы оба хотите сполна насладиться друг другом. Горячие губы обжигают твою кожу, язык едва касается соска, сначала одного, потом и другого.       Ты выгибаешься, когда Хакуджи накрывает ладонью твою промежность, оглаживает нижние губы, проскальзывая пальцем в уже влажное от возбуждения лоно.       — Еще, — всхлипываешь ты, жаждая большего.       — Сейчас, моя дорогая, — обещает Хакуджи, отрываясь от твоей груди и переключаясь на клитор.       Ты подрагиваешь от с недавних пор привычного удовольствия. Вскоре одного пальца оказывается недостаточно, и Хакуджи добавляет второй, аккуратно подготавливая тебя. На пике оргазма ты безотчетно вцепляешься в волосы мужа.       Ты осознаешь, что в тебя проникает член, лишь когда чувствуешь сбившееся дыхание супруга на своей шее.       Растяжение болезненное, но ты честно расслабляешь мышцы. Он предусмотрительно замирает внутри.       — Все нормально? — встревоженно спрашивает Хакуджи, глядя в твои глаза.       — Да, — киваешь ты, вовлекая его в очередной поцелуй, на который он тут же отвечает.       Это помогает тебе вновь возбудиться, как и прикосновения к груди. Хакуджи не скупится на них, мягко сдавливает соски, скользит ниже, погладив живот, дотрагивается до клитора, зная, как ты любишь, когда он ласкает его.       Спустя несколько минут ты понимаешь, что неприятные ощущения прошли, и чуть сжимаешь внутри член, намекая супругу, что пора продолжить.       Хакуджи двигается медленно, чтобы ты привыкла к нему, шепчет тебе в губы слова любви. Ты извиваешься под мужем, чувствовать его в себе так восхитительно, что безвольно лежать просто невозможно.       Твое тело содрогается от второго оргазма, куда более сильного, чем ты получила от пальцев и языка. Хакуджи, низко простонав, едва успевает выйти и кончает тебе на живот.       Через мгновение он переворачивает вас, ты устраиваешься на его груди.       — Ты в порядке? — волнуется он.       — Лучше, чем в порядке, — отвечаешь ты, переводя дыхание. — Уместно ли сейчас поздравить нас с первой брачной ночью?       Запрокинув голову, Хакуджи громко смеется, крепче прижимая тебя к себе.       — Давай устроим свадьбу, — успокоившись, говорит он, — как положено: ты в белом платье, я в костюме. В церкви и с цветами.       — По документам мы уже женаты, — замечаешь ты.       — Да, но это как-то не то, — вздыхает Хакуджи. — Я хочу стоять у алтаря и смотреть, как ты идешь ко мне, вся такая прекрасная, — объясняет он, — в пышном платье и фате. Хочу услышать, как ты скажешь мне «да», а потом расцеловать тебя, — твои глаза сверкают от слез.       — Хорошо, — коротко соглашаешься ты, опасаясь, что сейчас позорно разрыдаешься от умиления.       — Правда? — приободряется Хакуджи. — Ты согласна на настоящую свадьбу?       Разве можно отклонить предложение такого мужчины? Ради него ты отказалась от несметного богатства, не побоялась жизнью рискнуть. Поэтому если для него чрезвычайно важно соблюсти все формальности бракосочетания, ты не будешь возражать.       А местным жителям вы преподнесете все так, будто в свое время у вас не нашлось денег на торжество и вы просто расписались.       — Да, любовь моя. — отвлекаешься от мыслей ты. — Свадьба — это отличная идея.       Хакуджи мягко целует тебя, довольный твоим ответом. Ты купаешься в нежности, на которую столь щедр твой жених-муж.       — Люблю, люблю тебя, — шепчет он, возбуждая тебя горячим шепотом и прикосновениями.       Ты отзываешься с не меньшей пылкостью, благодарная судьбе за то, что послала тебе его.