adoration

"–Могу я заглянуть к тебе в гости?" Именно такое сообщение получил Чарльз Эйлер уже парой часов позже окончания занятий, отчего знатно растерялся. Дорогой друг, ранее и шага в его подъезд сделать не решавшийся, вот так просто предлагает заглянуть к нему? "–конечно." Кратко и лаконично. Ни на что большее искренне поражённого таким жестом невиданной щедрости юноши не хватило. Свет солнца золотыми пятнами играет на плитке подъезда, обнажая зависшее в воздухе количество пыли. Пахнет сыростью и чем-то жареным: вероятно, кто-то из жильцов решил заняться готовкой. Винсент Феннел задумчиво рассматривает дверь перед собой, а после изящным движением руки нажимает на кнопку рядом с ней. Из-за преграды раздаётся тихое щебетание звонка, а после - поспешные шаги. Наконец жилец распахивает дверцу, глядя на гостя с нотками неловкости. Ровно с секунду эта парочка переглядывается, пока Феннел не натягивает привычную улыбку. – Доброго дня. Я помешал? Он указывает взглядом на жёлтую резиновую перчатку, в которую облачена ладонь Чарльза. Темноволосый же отрицательно мотает головой, спеша разубедить друга в этом. – О, совсем нет. Я лишь думал, что ты придёшь позже, вот и решил убраться... Проходи. – В таком случае, извините за вторжение. Фигура писателя проскальзывает в квартиру, стягивая с плеч толстовку и опуская её на крючок вешалки. Вдыхает воздух, пропитанный незнакомым запахом чужого жилища. Его заполняет аромат моющего средства, ткани, совсем немного - старых обоев и пыли. Свежий воздух проникает сюда из распахнутого окна на кухне. Туда же его приглашает жестом хозяин, намекая, что ему нужно закончить ещё пару дел. Пепельноволосый опускается на стул с мягкой сидушкой. Откидывается на спинку и задумчиво глядит по сторонам. Здесь царит поразительная чистота: плита вымыта, ни жира, ни следов гари. На столе идеальный порядок, скатерть выглажена, а поверх неё лежат небольшие сервировочные салфетки, по всей видимости, чтобы горячее не испортило дерево. Настоящий рай перфекциониста. Интересно, вымыл ли тут всё Чарльз к его приходу, или это часть его рутины? Зная Эйлера, второй вариант кажется более правдоподобным. Совсем скоро и причина такого эталонного порядка заявляется в комнату. Уже без жёлтых перчаток, укрывающих руки, с которых стекают капли воды. Кажется, он только что их помыл. – Прости за ожидание. Могу угостить тебя чаем? Мать не столь давно привезла чудесный молочный улун, так что... – Конечно. С удовольствием попробую. На самом деле, Винсента мало волнуют сорта чая. Он выпил бы его, будь это и самый обыкновенный индийский в пакетиках, с каким-то слоном на упаковке. Но если Чарли так принципиально заваривать его в глиняном чайничке, который тот сейчас достаёт с полки, так тому и быть. Винсент подпирает подбородок рукой, прожигая чужую спину взглядом. Поглощённый процессом приготовления горячего напитка, одноклассник едва ли замечает такой бессовестный акт слежки. Ему же лучше. Пару минут они проводят в тишине, а затем перед носом опускается кружка с горячим чаем. Пар от напитка ласково обволакивает лицо, а запах трав щекочет рецепторы. Эйлер присаживается на стул прямо напротив, пару секунд скользит взглядом по поверхности жидкости в своей посуде и наконец проговаривает: – Так... С чего бы всё же нашему занятому мистеру Феннелу заглядывать ко мне в гости? – Я принёс твою рукопись. И хотел бы обсудить её, но побоялся за выходные растерять все свои мысли о том, что хотел бы высказать. Потому решил прийти сегодня. Надеюсь, не затруднил тебя этим. Он вынимает потрёпанную тетрадь из сумки, кладя её на стол и открывая на странице с вложенной закладкой. На лице Чарльза виднеется неясная помесь из смущения, волнения и предвкушения, пока он поспешно мотает головой в знак отрицания. – Должен сказать: ты делаешь успехи. Персонажи кажутся всё более живыми, несмотря на достаточно неловкие диалоги. И история затягивает. Однако у меня есть пара вопросов. – Я с радостью постараюсь ответить на них, в таком случае. Винсент улыбается, явно удовлетворённый ответом. Поднося к губам кружку, он делает маленький глоток горячего напитка, пару секунд смакуя его на языке. Смочив же горло, он с удивлением обнаруживает, что Чарльз смотрит на него с лёгким недоверием, очевидно поражённый тем, что друг вообще в состоянии пить кипяток. «Чёртов маньяк» — ясно читается в золоте его глаз, вызывая у писателя почти искренний смешок, прежде чем он начинает говорить: – Мне нравятся твои представления об устройстве мира. Они нетипичны, оригинальны и вызывают любопытство. Особенно метафора «душевных ран». Проста как мир, однако есть в ней нечто... Поэтичное. Чарльз напрягается. Он цепляется взглядом за черты лица Феннела, который улыбается также беззаботно, как и прежде. Почему же из всех идей именно эта отозвалась в его душе? – Не стоит. Её я тоже «позаимствовал» у популярного у художников явления, так что... Нет смысла хвалить меня за это. – Однако, суть, какую ты заложил в неё, отлична от изначальной. Разве считается это воровством? Тёмноволосый замолкает. Кипяток вновь обжигает и без того настрадавшиеся губы Винсента, а затем он продолжает говорить: – Душевные раны — то, с чем сталкивался, должно быть, почти каждый. Но ты ненавязчиво подаёшь их в том формате, в котором изначальный смысл не кажется таким очевидным. Я поражён твоим умением подвести к такой деликатной теме, сделав это так, чтобы оно не казалось навязчивой попыткой разжалобить зрителя. Ведь в некоторой мере это и есть то отношение, которого эта проблема заслуживает. Ты не думаешь? Спокойствие теплится в глубине его радужек, пока он рассуждает о таких двойственных вещах. О, мистер Феннел, кому как не вам знать, какого отношения заслуживает эта деликатная проблема? В горле встаёт противный ком. И Эйлер находит в себе силы только чтобы сдавленно кивнуть, слишком растерявшись в собственных мыслях о сказанном только что гостем. Видно, как сходит с лица Феннела интерес, когда он не видит ответной инициативы. Пару минут просидев в молчании, он произносит: – К слову, я также видел твои наброски на последних страницах. Тут лёгкий укол смущения задевает тонкий душевный уклад автора. Эйлер рисовал их скорее для себя, чтобы отвлечься от букв и сложить в голове картину, визуализировав образы. Но позорно забыл вырвать лист прежде, чем вручать рукопись Винсенту. Ох. Однако, отказываться смысла нет. Потому он кивает, прикрывая лицо кружкой. – Мгм. Иногда я... Отвлекаюсь таким образом, когда текст начинает плыть, но потерять нить повествования я не могу. – Мне нравится твой стиль, Эйлер. Приятно видеть персонажей такими, какими их представляет сам автор. Почему ты не показывал мне раньше? Темноволосый уверен, что ему послышалось. И только чужой мягкий взор, кажущийся сейчас самым нежным и чутким, что ему доводилось видеть, позволяет понять, что сказанное не было слуховой галлюцинацией. Автор творений неловко приставляет ладонь к лицу, прикрывая подрагивающие от волнения губы. – Ох, ну. Я был уверен, что мои рисунки будут мало чем интересны. Да и карандаш я беру в руки редко... И впрямь. Несчастный блокнот пылился на полке уже долгие месяцы, за которые до него не то что не дотронулись: даже не взглянули. Покинула ли автора его муза, или разочарование в своих возможностях вдруг взяло своё — неясно. Но суть оставалась прежней. Стремительно заплывающее неясной помесью смущения и стыда лицо собеседника вызывало в начинающем критике неясное довольство плодами собственных сладких речей. Порой Эйлер забавлял его своими реакциями настолько, что даже Винсент не мог удержаться от желания посмотреть на него такого подольше. Но так или иначе, это следовало прекращать. – Что же, я сделал пару пометок, если тебе будет любопытно взглянуть. Спасибо, чтение твоего произведения действительно смогло увлечь меня. Так что я с нетерпением жду новых свершений. Когда его ладонь уже протягивает тетрадь через стол законному владельцу, что-то идёт не так. Кружка опрокидывается, и ещё не успевший остыть напиток тут же выливается прямо на одежду юноши, вынуждая его вздрогнуть от неожиданности, в единственном рефлекторном жесте приподняв чужое чтиво высоко над головой, дабы не дай бог, чтобы оно пострадало от кипятка. Кожу обжигает жидкость, медленно пробирающаяся к ней вместе с мокнущими насквозь рубашкой и свитером. Но, несмотря на это, Винсент даже не жмурится. Лишь смотрит растерянно на свою одежду, а затем — на испуганное лицо приятеля. То, как скоро его поспешно просят снять с себя насквозь промокшую одежду и любезно предлагают одну из своих чистых футболок на смену, даже не вызывает вопросов. Минуты хватает Феннелу, чтобы переодеться, и пяти — чтобы принять мысль о том, что придётся показаться Чарльзу в том виде, в котором он бы желал предстать перед ним меньше всего. Но выбора будто и не остаётся. Да и если быть честным... Почему-то он кажется тем, кому Вин мог бы доверить это. – Эйлер. Чужой спокойный голос выдёргивает обладателя фамилии из глубоких раздумий. Его взгляд наконец отрывается от столешницы, какую парень старательно вытирал сухой тряпкой. Скатерть уже лежала сложенная на свободном стуле. Её тоже предстоит постирать и высушить... Но сначала нужно... Ох. На секунду Чарльзу кажется, будто пол уходит у него из-под ног. Шестерёнки в голове неустанно крутятся, пытаясь привести хозяина в чувства. Сделать выражение его лица менее отсутствующим и пустым. Разогнать болезненную бледность кожи. Но всё без толку. Ведь картина, предстающая перед ним, воистину самое жестокое полотно, что ему доводилось видеть. Ни одно хаотичное сочетание красок, объединённое порывом самоненависти, не сравнится с тем, что он наблюдает сейчас. Руки Феннела напоминают собой произведение гротескного искусства. Такого, какое призвано отталкивать зрителя и привлекать одновременно, вызывая чувство паники и непонимания на подкорке сознания. Чарльзу едва удаётся сдержать рвотный порыв в момент, когда он начинает всматриваться чересчур близко. Белоснежная кожа Винсента в секунду становится алой, как если бы ту вывернули наизнанку. Голая плоть покрывается язвами, кажется, в ней копошатся личинки. Движимые лишь отвратительным голодом, они множатся с каждой секундой. Плесенью расплываются пятна синяков, тошнотно-красным окрашиваются ладони. Его руки дрожат в агонии, а пальцы впиваются в плоть так, будто хотят оторвать её от кости. Только бы не чувствовать. Не видеть этого больше. Ком в горле становится невыносимым и отдаёт желчью. Но больше всего на свете Чарльз боится оторвать взгляд от его рук, обратившись к лицу Винсента. Только бы не обнаружить там картину ещё хуже. "Нужно взять себя в руки" "Давай, Чарльз, тебе следует поддержать его" "Скажи хоть что-нибудь, Эйлер. Скажи это." – Винсент, я- Он не узнаёт свой голос, когда его имя срывается с губ. Липкий пот струится по спине, а конечности мелко дрожат и немеют. Воздух вокруг вдруг становится удушающе-густым, распирая лёгкие и прилипая к задней стенке глотки. Стук собственного сердца отдаётся в ушах неестественно-громко, почти оглушая. Юноша смотрит перед собой невидящим взглядом, в попытке выровнять дыхание. – Чарльз. Всё вокруг замолкает в момент, когда чужая ладонь сжимает его руку. Прохлада бледной кожи отрезвляет. Золото его глаз встречается с теми, что напротив. Лицо Винсента... Выглядит так же, как и всегда. Все шумы в секунду исчезают. Лишь чужой голос звучит так нежно и мягко, обволакивая испуганное сознание. – Ты не обязан ничего говорить. Феннел держит его за руку. И хаос вокруг успокаивается. На бледном запястье, теперь укрытом пластырями, распускаются алые цветы. Ещё с секунду Эйлер мнётся, рассматривая его руки. Словно в попытке самого себя убедить в том, что это нереально. Паника в груди медленно затихает, как гроза сменяется слабым дождём. Наконец хозяин квартиры находит в себе силы успокоиться. Он выдыхает, и Вин выпускает его ладонь, вновь расплываясь в нежной улыбке. Пусть и притворно-сладкая, но она позволяет камню упасть с души темноволосого. –Извини, я... И подумать не мог.. –Всё в порядке. Правда, не уделяй этому слишком много внимания. "Не уделять слишком много внимания?" Даже звучит парадоксально. Особенно для кого-то такого, как Чарльз. Он уже было хмурится, желая возразить, однако тут же закрывает рот. Разве он имеет хоть какое-то моральное право на то, чтобы поучать Винсента? Определённо нет. Если так его дорогому другу будет спокойнее... Он не станет допытывать его вопросами. Быть может, Феннел не готов рассказывать. Или, ему нужно немного времени?? Разве это нельзя назвать проявлением доверия? Винсент показал ему что-то настолько личное... Почти интимное. Это ведь... Повод для гордости, разве нет? Они стали ближе. Ещё ближе, чем были. –...как пожелаешь. Эйлер произносит это с плохо скрываемой неуверенностью. В глубине серо-зелёных глаз напротив проскальзывает намёк на усмешку. В комнате на минуту повисла тишина. –Я заварю нам ещё чаю. И их обоих это устроило. Когда дверь перед лицом Чарльза закрывается, скрывая за собой фигуру Винсента, он ещё пару секунд вглядывается в тёмную древесину, словно не может поверить в то, что всё случившееся — не его глупый сон. В голове — белый шум из полного отсутствия мыслей, а на кончиках пальцах — остатки текстуры чужой кожи. Скрывшийся за дверью Феннел будто всё ещё с ним, держит его за руку и улыбается также, неясной дымкой стоя рядом. Это ощущается пугающе-знакомо. К горлу невольно подступает тошнота. Пусть вечер проходит как всегда, что-то не даёт Эйлеру покоя. Он встречает мать с работы, заканчивает уборку. Делает уроки и вновь оказывается перед экраном компьютера. Взгляд бегает по полкам. Цепляется за чёрный корешок блокнота. Того самого, что пылится уже долгое время без дела, ожидая, пока муза посетит его владельца вновь. Похоже, сегодня она наконец почтила его присутствием. Он берёт в руку карандаш. Затачивает его долго, почти трепетно, пока прокручивает в голове Его черты лица. Это неловко. Даже постыдно. Но он ничего не может с собой поделать. Словно запечатлеть Феннела на бумаге поможет справиться с роем мыслей в голове. Поэтому Чарльз Эйлер рисует. Он выводит Его черты с дотошностью, присущей ювелиру. Вспоминает каждый изгиб лица, едва заметный шрам на щеке. Синяки под глазами, тонкие губы, вечно изогнутые в улыбке. О Боги, он точно близок к безумию в своей одержимости. Лишь сейчас юноша понимает, о чём тогда говорила Анри. Почему она придавала такое значение его лицу, почему трепетно подбирала косметику в магазине, почему собиралась на прогулки долгие часы. Потому что красота и вправду имеет значение. И Винсент красив так, как никто другой на земле. Цветки маков распускаются рядом с Его лицом, пока Чарльз сдувает шкурки ластика с белоснежного полотна. Лицо Винсента на нём выглядит так уместно, будто он был создан, чтобы оставаться таким. Чистым и незапятнанным, как лист бумаги. Совсем как... Божество.