Перемены и константы

      Я нажимаю на иконку окончания межпространственного видеозвонка на коммуникационной панели и в задумчивости откидываюсь на спинку стула, прикрыв глаза и осознанно пытаясь дать телу расслабиться. Тишину каюты сейчас нарушают только привычный мерный гул двигателей “Энтерпрайз”, слабые шумы из коридора, так как на звездолете всегда кто-то куда-то спешит во время любой из смен, и мое собственное дыхание.        Как я и предполагал, моя мать была очень рада незапланированному выходу на связь. Сообщение с запросом о видеозвонке, по её словам, застало маму за работой в разбитом ею у дома садике с земными растениями, часть из которых была высажена еще до моего рождения.  Но она отложила все дела и переместилась внутрь, чтобы поговорить со мной, благо статус посла позволяет отцу иметь качественную коммуникационную станцию у себя дома.        С каждым годом я всё сильнее понимаю, насколько время более безжалостно к землянам, чем к вулканцам. Годы оставляют на маминой внешности гораздо большие следы, чем на отцовской, хотя, возможно, мне так кажется из-за того, что с отцом я общаюсь реже. Единственное, что не меняется — её светлые, полные любви глаза, глаза земной женщины, живущей на планете, где эмоции, в том числе и любовь, не являются социально одобряемыми.       И сегодня, глядя в эти внимательнейшим образом изучающие меня нестареющие глаза, я рассказал гораздо больше, чем планировал изначально. Я обычно предпочитаю не тревожить её упоминанием опасностей, которым мы все подвергаемся иногда по ходу миссий, выполняемых экипажем “Энтерпрайз”, но почему-то не смог обойти сегодняшний инцидент на Азоргу и опасную травму капитана в своем рассказе о произошедших с момента нашего последнего разговора событиях. Я затрудняюсь сформулировать, какой реакции на эти новости я от неё ожидал. Возможно, предсказуемы были бы выражение страха за мою жизнь, предостережение от избыточных рисков, просьба быть осторожным. Но ответом стали полный искренних сочувствия и понимания взгляд и фраза о том, что тяжелее всего для нас не собственные травмы, а страдания кого-то, кто нам по-настоящему дорог, особенно когда мы ничем не можем облегчить эту боль.        Я не говорил маме раньше о том, что капитан, нет, Джим, постепенно занимает всё более важное место в моей жизни. Упоминания Кирка, конечно, были едва ли не в каждом нашем разговоре, поскольку он капитан корабля, к тому же мы часто работаем бок о бок, а иногда проводим вместе и свободное время. Мама неоднократно выражала радость, что у меня на звездолете есть друзья, но я не предполагал, что она осознаёт, насколько я заинтересован в укреплении отношений с Джимом. Вероятно, как и когда-то в детстве, некоторые мои реакции и чувства она понимает быстрее, чем я сам.        Также я поделился с матерью тем, что в критический момент вспомнил о ней и об отце и смог благодаря этому на некоторое время помочь Джиму, использовав знания, полученные мной в детстве. Она была очень впечатлена тем, что даже без Уз я сумел снизить уровень боли капитана, и предположила, что наши с ним разумы, возможно, обладают хорошей совместимостью. Мне могло показаться, но, скорее всего, она вкладывала в эти слова более чем один смысл.        Еще я рассказал, что капитан, как и в свое время она сама, даже испытывая сильную боль, в первую очередь был обеспокоен тем, чтобы не причинить вред тому, кто предлагает помощь. С характерной для неё мягкой полуулыбкой мама ответила, что, с учетом моих прежних рассказов о Джиме, она не удивлена, но очень рада, что мое благополучие является предметом не только лишь её беспокойства. Позже мы с ней поднимали еще несколько вопросов, уже никак не связанных с Кирком, но сейчас, когда разговор завершен, мои мысли снова возвращаются к той его части, в которой мы обсуждали произошедшее на Азоргу.       Возможно, мне стоило бы воспользоваться случаем и попросить у матери совета о том, как не ограниченные вулканским контролем эмоций земляне справляются с ситуациями, схожими с моей, но я на текущий момент не уверен, смог ли бы корректно сформулировать такой запрос или нет. К тому же очевидно, что земные решения с высокой долей вероятности окажутся неподходящими для меня.        Но после проговаривания вслух событий сегодняшнего дня я еще более четко осознал, насколько иначе стало для меня ощущаться наше взаимодействие с Джимом. Мои собственные мысли о вулканских поцелуях, возникшие не то чтобы неожиданно при контакте рук, искушение опустить мысленную защиту при соприкосновении, давно принятая мной как данность притягательность разума Кирка, наша возможная ментальная совместимость: всё это — определенно звенья одной логической цепочки, и не надо быть гением, чтобы понимать, что она ведет в область чрезвычайно сильных эмоций, контроль над которыми определенно станет для меня нетривиальной задачей. И мой разум не может не терзать вопрос: симметричны ли эти эмоции для нас обоих?       Мне не дают покоя непроизнесенные слова, которые Джим хотел сказать мне перед транспортацией. У меня есть предположение, но я не осмеливаюсь озвучить его даже самому себе, поскольку оно во многом выглядит как попытка выдать желаемое за действительное. Хотя и та фраза, которую капитан тогда всё-таки произнес напоследок, тоже заставила мой сердечный ритм ускориться. И я надеюсь, что Джим правильно истолковал за не самой привычной для землян формулировкой моего ответа его истинный смысл — зеркальный отклик на его слова.       После того как я принял командование на мостике у лейтенант-коммандера Скотта, который с явным удовольствием направился в инженерный отсек, я, разумеется, до конца дежурства несколько раз справлялся по внутренней связи о состоянии капитана. Так что я был в курсе, что угроза его жизни и здоровью миновала и полное выздоровление Кирка займет, по оценке доктора Маккоя, всего несколько дней. Но я прекрасно понимаю земную идиому “лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать”, так что, завершив смену, сразу направился в медотсек навестить Джима. Там я успел лишь коротко доложить ему о текущих процессах на “Энтерпрайз” и убедиться воочию, что после квалифицированного медицинского вмешательства его состояние уже не вызывает опасений. В скором времени, впрочем, в палате капитана появились доктор Маккой и сестра Чапел для очередной проверки пациента, попросив меня удалиться на время осмотра и, если я желаю продолжить общение с капитаном, зайти позже.        Поэтому сейчас я, завершив анализ нашего с матерью разговора и событий, ему предшествовавших, направляюсь в медотсек. Капитан располагается в одной из наиболее удаленных палат, доктор Маккой часто размещает Кирка именно в ней, и я не погрешу против истины, сказав, что путь до этого помещения, как и его не самая привычная геометрия планировки, и гораздо более стандартная обстановка, мне очень хорошо знакомы. Дежурная медсестра коротко уточняет, направляюсь ли я к капитану и нужно ли меня проводить, и моментально возвращается к своим делам, услышав, соответственно, подтверждение и отрицание.       Встретив и поприветствовав по пути нескольких коллег, я без каких-то неожиданностей подхожу к нужной палате. Сенсор реагирует на мое присутствие, дверь открывается абсолютно бесшумно, я захожу и, прежде чем делаю еще шаг, она столь же бесшумно закрывается. А я понимаю, что в палате находится не только капитан. Биокровать Кирка расположена за углом вне зоны моей видимости, но в отражении в открытой на тридцать два градуса стеклянной дверце стоящего прямо напротив меня стенного шкафа я вижу её часть, а также встающего со стула для посетителей доктора Маккоя. Одновременно с этим я слышу его голос:       — …пора. Но уверен, что ты тут скучать не будешь. Готов поспорить, скоро к тебе сюда заявится Спок, я и так удивлен, что он не остался ждать у двери окончания осмотра.       Я замираю на ходу, впечатленный точностью предсказания Маккоя и упоминанием себя, а в разговоре возникает пауза.       — Джим, — судя по отражению и шороху одежды, доктор снова садится, теперь я не вижу его лица, но голос его звучит обеспокоенно и непривычно мягко, — что случилось? — и я не решаюсь начать свой путь до поворота, за которым находятся Кирк и Маккой, скрытые от меня из-за формы помещения, напоминающей перевернутую букву “L” на стандарте.        Я должен незамедлительно либо продемонстрировать своё присутствие, либо покинуть палату, пока Леонард и Джим не завершат личный разговор. Но, несмотря на это, я стою недвижимо, наблюдая за отражением в дверце, в котором сейчас виден лишь еще один стоящий у стены шкаф с медицинскими принадлежностями. Очевидная тревога доктора передается и мне, и крайне важно узнать, что вызвало такую его реакцию. Возможно, самочувствие Джима всё-таки не столь хорошее, как он демонстрирует, и в таком случае эта информация является критически значимой для меня и как для старшего помощника, и как для друга.        — Знаешь, я почти признался ему сегодня, — тихо произносит Джим, и я абсолютно уверен в своем понимании, о чем и о ком он ведет сейчас речь, а также, что с вероятностью, лишь несколькими сотыми долями отличающейся от единицы, был прав в своих чрезвычайно оптимистичных предположениях касательно не произнесенных ранее Кирком слов. Я едва успеваю взять под контроль дыхание, чтобы не выдать свое присутствие резким вдохом, в висках стучит учащенный пульс. Значит, Джим действительно хотел сказать…       — Почти? — уточняет Маккой, и я, даже не видя, могу предположить, как он характерным жестом изгибает бровь. Голос доктора немного отрезвляет меня. Судя по всему, ему тоже не нужны уточнения, какого рода признание имеет в виду Джим и кому оно адресовано. Этот факт несколько меня тревожит. Хотя неудивительно, что друг капитана в курсе его личных дел, ведь разделение значимой с эмоциональной точки зрения информации среди духовно близких индивидуумов характерно для землян.       — Да, я в последний момент отступил, сказал про то, что очень его ценю или что-то в этом роде, — в голосе Джима мне слышится оттенок досады.       — Отступать — это совсем непохоже на тебя, — замечает Маккой, и я различаю беззлобную усмешку в его словах.       — Я подумал, что это слишком напоминает прощание. Мне не хотелось быть пессимистом, — Джим, наоборот, задумчив и серьезен. — Да и было бы неправильно в тот момент отягощать Спока правдой.       — Насколько я знаю, вулканцы в целом и наш остроухий друг в частности как раз очень ценят правду, — замечает доктор, и я не могу с ним мысленно не согласиться.       — Да, но отвлекать его излиянием чувств в момент смертельной опасности вряд ли было бы логично, — при этих словах Кирка я пытаюсь проанализировать, что именно мог ощутить в тот момент, если бы он действительно признался в чем-то большем, чем было озвучено. В его тезисе есть доля истины. Даже сейчас, когда я слышу его слова, адресованные не мне, ряд физиологических признаков выдает мою неконтролируемую реакцию, и концентрация на чем-то, не связанном с Джимом, вызывает определенные сложности.        Возможно, именно поэтому мне так трудно повернуться и уйти отсюда, хотя я и так услышал больше, чем следовало, нарушив приватность разговора. Мои действия определенно неэтичны, даже с учетом того, что разговор прямо меня касается. Особенно с учетом того, что он прямо меня касается. Но какая-то часть меня ещё не верит в услышанное до конца и жаждет дополнительного подтверждения того, что я не истолковал всё неправильно из-за предвзятости восприятия. Да, вероятность этого — лишь сотые доли, но она не нулевая. Разочаровать Джима, предположив, что испытываемые им чувства глубже и многограннее тех, которые есть на самом деле, было бы неприемлемо. Мне нужна еще информация.        — “...было бы логично”, — эхом повторяет за капитаном Маккой. — От кого же еще я это мог слышать? — более чем прозрачный намек доктора вызывает у меня раздражение, но Джим в ответ лишь фыркает:       — Прекрати.       — Прости, не удержался, — и в словах Маккоя я слышу искреннее извинение. Спустя пару мгновений он продолжает: — В любом случае это тебе решать, Джим, что и когда говорить. Но, ты же понимаешь, шансы того, что всё равно ты рано или поздно себя непреднамеренно выдашь, высоки. Возникнет очередная какая-нибудь инопланетная неожиданность — и всё.       — Какая, например? — интересуется Кирк, и мне тоже любопытно, что подразумевает доктор под инопланетной неожиданностью. Учитывая нашу работу, практически всё, с чем мы сталкиваемся при исследовании новых миров, является чрезвычайно слабо предсказуемым.        — Да хоть какая-нибудь пыльца, срабатывающая как сыворотка правды, — я слышу, как Маккой сам усмехается после озвучивания столь маловероятного предположения. — Вдохнешь — и всё наболевшее выложишь сразу.        — Звучит как завязка в любовном романе сомнительного качества, — голос Джима теперь кажется гораздо менее напряженным. Скорее всего, Маккой осознанно пытался добиться такого эффекта, и я в который раз поражаюсь тому, как хорошо он знает капитана.        — Ну из нас двоих ты лучше разбираешься в литературе, так что тебе видней, — подытоживает доктор, а затем снова серьезнеет: — Но, скорее всего, Спок и так уже все понимает, он далеко не так плохо ориентируется в эмоциях землян, как хочет показать.       — Возможно. Ты же знаешь, он касался моего разума сегодня, — негромко признается Джим, и я замираю в нервном напряжении. — Я полностью доверяю ему, — после этих слов я делаю вдох и одновременно осознаю, что задерживал дыхание. Тем временем Джим продолжает: — Спок вряд ли позволил бы себе лишнего, особенно после того давнего случая, когда он стер мне память, чтобы избавить от боли потери, а потом всё всплыло, и у нас с ним был очень непростой разговор. Он не из тех, кто совершает одну ошибку дважды. Но он мог невольно понять моё отношение в целом.       — Господи, Джим, — вздыхает Маккой, — да на тебя достаточно иногда просто посмотреть, чтобы всё понять, и никакого дополнительного ковыряния в мозгах не надо. Но, кстати, то, как он тебя обезболил при такой травме, — это практически чудо, жаль, что вот такие вулканские практики недоступны обычным земным врачам. Но, если что, — и доктор делает многозначительную паузу, — я этого не говорил!       — Думаешь, он знает? — я не могу в точности разобрать, какая эмоция окрашивает эту фразу Джима, но что-то снова сбоит в моем самоконтроле, и мне приходится осознанно регулировать реакции своего организма.        — Ответ на этот вопрос может дать только он, ты же понимаешь. Нет смысла гадать. Но я знал… — на этих словах доктор снова встает, и я не успеваю отойти назад, когда вижу в отражении, как он поворачивается в сторону прохода. В какой-то момент я вижу его резко распахнувшиеся глаза, а это значит, что он тоже видит меня в отражении. Я ожидаю, что он немедленно выдаст, что застал меня за подслушиванием, и готовлюсь к неприятным объяснениям, но доктор просто на пару секунд замолкает. Конечно, Кирк не оставляет это незамеченным, и я слышу его изменившийся тон:       — Что-то случилось?       Но еще до того, как я успеваю набрать воздух в легкие, чтобы озвучить наиболее приемлемую для текущей ситуации формулировку извинений, доктор снова поворачивается к капитану и отвечает как ни в чем не бывало:       — Да просто внезапно вспомнил, что забыл кое-что передать дежурной медсестре. Что я там говорил?       Кирк принимает ответ Маккоя без каких бы то ни было подозрений и повторяет начало его последней фразы, а затем доктор подхватывает:       — Но я знал еще до того, как ты пришел ко мне со своими сомнениями, а Спок совсем не глуп.       На этих словах Маккоя я поворачиваюсь к выходу из палаты. Причина, по которой доктор меня не выдал, мне неизвестна. Несмотря на то что отражение в дверце шкафа не имело идеальной четкости, я уверен, что Маккой, даже с учетом несовершенного зрения уроженцев Земли, меня узнал. Возможно, он решил, что моя ошибка, а сейчас я прекрасно понимаю, что это действительно была весомая этическая ошибка, которую не оправдать жаждой новой информации, присущей подавляющему большинству представителей моей расы, еще сильнее усложнит нашу с Джимом коммуникацию.       — С этим никто не рискнет поспорить, — тем временем отвечает Джим, и мне становится почти физически тошно от того, что он столь высоко оценивает мой интеллект, хотя я прямо сейчас совершил явную глупость.       — Ладно, Джим, у меня есть еще и другие пациенты, мне и правда пора, — и пока Маккой прощается, я выхожу из палаты так же бесшумно, как и зашел, делаю четыре шага влево по коридору и останавливаюсь, поворачиваясь лицом ко входу в палату Кирка. Я чувствую желание максимально незаметно прислониться к стенке коридора плечом, но делаю над собой усилие и выпрямляюсь в свою привычную стойку. Хорошо, что мимо не проходил никто из коллег и не видел этот момент слабости. Хотя сейчас из палаты выйдет Маккой — и все попытки объяснить своё неприемлемое поведение застревают у меня в горле. Мне нечего сказать, кроме правды. Но бежать от последствий я точно не буду.       Когда дверь снова беззвучно отворяется, и в ней появляется доктор, я смотрю на него, ожидая эмоционального разноса, но он выходит, делает пару шагов в мою сторону, прослеживает взглядом, что дверь в палату закрылась, потом оценивающе смотрит на меня, с какой-то долей обреченности вздыхает, а затем указывает на дверь, коротко бросив:       — Иди к нему.       Мне кажется, что я слышу сочувствие в его негромком голосе.       И я повинуюсь.