Записки бывшего октябрёнка

— Дедаааа, ну не надо в милииицию… Ну я не бууууду так бооольше!!! — Ничо, ничо! Вот тебе тама пояснит товарищ старшина, как на двор чужой залазить! А Витька и не хотел лезть-то! Ему эти яблоки зелёные даром не сдались! Они и твёрдые, и кислые, и живот после них болит! И вообще, у тёть Тани своих полно, сладких и спелых! Но ребятам откажешь разве? И без того заучкой городским обзывают, в футбол играть не берут! Васька Сидоров сегодня подошёл, смотрит так насмешливо. — А что, — говорит, — слабо́ тебе с нами у деда Митяя яблок натырить? Или забоишься, тётке под юбку спрячешься? Тут и Колька с Петькой подошли, а главное — Настёнка. При ней как трусом назваться? У неё глаза зеленючие, веснушки мелкие на носике вздёрнутом, а когда улыбается — между передних зубов щербинка. Вот Витька и согласился. Поначалу-то всё нормально шло. Через забор перемахнули бесшумно, начали яблоки рвать с веток. А потом Настёнка как чихнёт! Дед Митяй как на крыльцо выскочит! Ружьё как поднимет! Деревенские зигзагами бежать и обратно через ограду, а Витька замер, заворожённо глядя в дула двустволки, как кролик удаву в глаза. Мог ли он подумать, что смерть явится к нему так рано, да ещё в облике ворчливого старика? Дед Митяй, однако, стрелять не стал. Подшкандыбал к Витьке, за ухо его схватил и в хату поволок. — Вот ужо я тебе сейчас, — приговаривает, — негодник ты этакий! Вот кто у меня все яблони обобрал и свёклу повыдергал! Тут уж Витька сообразил, что дело керосином пахнет, заверещал, как заяц подстреленный. — Дедааа, я свёклу-то не дёргал! И яблоки ещё не оббирал, честное пионерское! — Так ты ещё и пионер? — сердито дед Митяй смотрит, недобро. — Это, стало быть, галстук свой красный позоришь воровством? А он ведь с нашем знаменем цвета одного! Ну ничего, из милиции всяко в школу сообщат, там тебя и пропесочат! Не место такому негоднику среди орлят Ильича! Тут Витька совсем перепугался. Это ж его и правда из дружины исключить могут! Позору ведь не оберёшься! А папа как расстроится! Надо ж такому быть, чтоб сына председателя партийной ячейки Кировского завода из пионеров выгнали, да ещё за воровство! — Дедааа! — ревёт он уже всерьёз. — Не нааадо! Что хошь делай, хоть из ружья стреляй, а не сдавай! — Тьфу на тебя! — ещё пуще старик ярится. — Что несёшь-то, дурья твоя башка? Ух, был бы ты моим внучком, так выпорол — неделю бы присесть не мог! Витьку никогда никто не порол. Родители его не только коммунисты, но и гуманисты убеждённые, папа сам так говорит. Но сейчас он цепляется за это слово, как утопающий за соломинку последнюю. — Выпори, деда! — с жаром кивает, глаза вытаращив. — Как нужно выпори, только в милицию не сдавай! — А вот и выпорю! — шумит дед. — А ну скидава́й портки! Витька не спорит, страх старшины сейчас куда сильнее гипотетического стыда. Быстро стягивает спортивные штаны к щиколоткам вместе с трусами, благо, что в дом успели зайти. А у деда Митяя в руках уже невесть откуда взявшиеся вожжи — не иначе в сенях висели. Он Витьку наклоняет, голову коленями зажимает и давай стегать! И так это больно, оказывается! Визжит воришка незадачливый, извивается, но вырваться не пытается, понимает, что тогда ещё хуже будет. — Ай! Ай, деда! Миленький! Не буду, не буду больше! Ай, больно! Прости-прости-простиииии! — Ясное дело — больно! — приговаривает дед. — А кто тебя в сад забираться просил? А? Вот тебе за яблоки! Вот тебе за свёклу! Вот за галстук! Витька не спорит уже, в рыданиях заходится. Зад его не просто горит — пылает, как пламя пионерского костра. Но вот прекращаются удары, и ноги разжимаются, выпуская его из своего плена. Витька так и стоит на коленях, одной рукой слёзы по лицу размазывая, а второй за побитое место держась. Повторяет сквозь всхлипывания: — Д-деда! Я п-правда не буду больше! П-прости меня, не сдавай в мил… милицию! — Да не сдам уж, — голос старого Митяя мягчеет. Видит он, что Витька мальчишка не злой, и раскаивается искренне. Может и правда не нарочно в сад залез? Может, подговорил кто? — Ты дружкам своим передай, что тру́сы они, раз товарища в беде бросили! — говорит он уже спокойнее. — Кто таковы — спрашивать не стану, не боись. Хоть и паразиты, а своих сдавать — последнее дело. Умойся вон из ведра и домой ступай. Да помни мой урок! Дед Митяй разворачивается и на улицу идёт, чтоб калитку закрыть. Тут только Витька понимает, что старик хромой, причём изрядно. А проходя мимо окон, замечает в комнате фотографию молодого танкиста, сидящего на броне Т-34 и замирает, как громом поражённый. Так стыдно Витьке становится за глупый свой поступок, что хоть снова под вожжи просись. — Это я в сорок третьем, — говорит дед, заметив, как Витька на фотографию смотрит. — Через месяц после этого наш танк фашисты подбили, мы с механиком еле к своим пробрались. Долго потом в госпиталях провалялся. Доктор сначала ногу отнять хотел, но сжалился. Хромать будешь, говорит, Дмитрий Дмитрич, но хоть на обеих. — Деда… Прости… — Витька снова не может сдержать слёз, но теперь они почему-то приносят облегчение. Может, оттого, что старик не сердится больше? Даже по голове гладит, ворчит беззлобно. — Да что уж… Прощаю… Иди себе, и больше таким не занимайся… Спит в эту ночь Витька на животе и за завтраком ёрзает на жёсткой табуретке. А потом в дверь вдруг стучат. — Витя, это к тебе! — говорит тётя Таня. И за миг до того, как Витькино сердце ухает в пятки, добавляет: — Ребята пришли! Сегодня Васька, Колька и Петька серьёзны как никогда. А у Настёнки глаза красные, заплаканные. — Ты это… Не обижайся, Витька! — говорит Васька смущённо. — Мы ведь тебя бросать не хотели, думали, ты тоже смыться успеешь. А потом… В общем, это… Мир, а? Он протягивает руку. Витька медлит ровно секунду, а потом пожимает его ладошку. — Мир! — говорит. — Но только чур на воротах я стоять не буду! — Идёт! — облегчённо вздыхает Васька и улыбается до ушей. Уже вечером, когда солнце прячется за горизонт, к Витьке вдруг подходит Настёнка и, опустив свои зеленючие глаза в землю, протягивает ему браслетик из бисера. — Это я тебе сплела, — говорит тихо. — Проводишь меня до двора? Их путь лежит мимо дома деда Митяя. Витька не видит старого танкиста, но отчего-то знает, что тот сейчас сидит у окна и улыбается в усы, глядя на них. И от этого у мальчишки так тепло на душе становится, что хочется смеяться и плакать одновременно. А впереди ещё полтора месяца лета, которое, как известно, маленькая жизнь.