Записки бывшего октябрёнка

Свинцовые октябрьские облака, наползающие с севера, плотной пеленой закрыли горизонт. Тёмные, грозные, они, казалось, вот-вот готовы были упасть на землю, раздавить её своей тяжестью. Дмитрий вздохнул, тщательнее укутываясь в тёплый плед, заботливо предложенный старым слугой, сидящим напротив. — Долго ли нам ещё ехать, Кузьмич? — спросил он. — В бурю бы не попасть, вон как потемнело. — Не извольте беспокоиться, барин, совсем рядом уже! — обнадёжил старик. — Вот сейчас через рощицу промчим — и, почитай, на месте. И правда, стоило карете проскочить почти облетевшие берёзки, как впереди показался большой усадебный дом. Колёса простучали по мостику через овраг и экипаж, мягко качнувшись, остановился у высокого крыльца. К нему тут же бросился проходивший мимо мужик, открыл дверцу и склонился в поклоне: — Доброго здоровьечка, молодой барин! Хорошо ли доехали? Пётр Мефодьевич вас ждут, уже трижды спрашивали. Вы в дом ступайте, тут сейчас задует, захвораете ещё! Дмитрий благодарно кивнул крепостному, легко взбежал по ступенькам, вошёл в просторный холл и тут же наткнулся на хозяина усадбы, своего родного дядюшку, который был занят крайне важным делом — отчитывал испуганно замершую перед ним светлокосую сероглазую девчушку лет шестнадцати в грязном сарафане. — Вот сколько раз тебе говорено было — не появляться в таком виде в господском доме! У меня тут ковры персидские, диваны, бархатом обитые, блестит всё! А ты чумазая, как чушка из хлева! Нет, Глашка, на сей раз не миновать тебе розог! Пойди к конюху Федьке, пущай всыпет тебе дюжину горячих! Девчонка вздрогнула и зашмыгала носом, явно намереваясь разреветься. Дмитрию вдруг стало её ужасно жалко. — Ох и строги вы, дядюшка! — с улыбкой покачал он головой. — Неужто столь велика вина этой неряшки, что вы её аж на конюшню отправляете? Пётр Мефодьевич обернулся и расплылся в улыбке. — Митька, ты ли это? Ишь, вырос-то как! Вылитый Афанасий! А ну иди сюда, я тебя как следует обниму! Он крепко сжал племянника в медвежьих объятиях. — Ты надолго ли? Твою любимую комнату уже приготовили, перину взбили, простынки белые постелили. Баньку я приказал истопить, попаришься с дорожки. Что до Глашки — дурная девка! Я уж с ней и по-хорошему говорил, и в чулан сажал, и у́хи драл — всё бестолку! Неисправимая! Ежели и опосля розог за ум не возьмётся — продам Луке Матвеичу, у него вечно прачек не хватает. — Оно и понятно, что не хватает… — поморщился Дмитрий. — Он же их заставляет зимой в проруби бельё полоскать. Да ещё на одежду тёплую скупится. Вот что, дядюшка, а позволь мне самому Глашку повоспитывать, по столичной мето́де. Вдруг получится? — Что это за такая мето́да у тебя новомодная? — хмыкнул Пётр Мефодьевич. — Опять что-то заграничное переняли? Ох, не доведёт это до добра… Впрочем, ежели желание есть — развлекайся. Слышишь, Глашка? Спас тебя Дмитрий Афанасьевич от правежа Федькиного! Благодари его! Девчонка, не веря своему счастью, бухнулась на колени и попыталась поцеловать руку избавителя. — Барин, миленький, век вашей доброты не забуду! — выпалила искренне. А потом, повернувшись к Петру Мефодьевичу, истово забожилась: — Я никогда более, барин! Шагу на порог в грязном не ступлю! Не извольте сомневаться! — Увидим! — буркнул помещик. — Уйди с глаз долой! Вымойся, чтоб вечером к Дмитрию Афанасьевичу чистенькой явилась! Глашка часто-часто закивала, потом с колен вскочила и выбежала из дома. — Ох, шибутная… — покачал головой Пётр Мефодьевич. — Ну-с, племянничек, прошу к столу. Ты ж старика анекдотами столичными порадуешь? Мы люди провинциальные, тёмные, больно уж интересно, как вы там живёте, в просвещении и блеске. — Так уж и тёмные? — улыбнулся Дмитрий. — Давно ли князь Бобринский охмурял первых красавиц? А вторых и третьих даже улыбкой не жаловал? — Были времена… — мечтательно улыбнулся дядюшка. — Эх, не в ту я дверь вошёл… Причудливы перипетии судьбы. И десяти лет не прошло с того злосчастного момента, когда Пётр Бобринский, повеса и балагур, завсегдатай балов, приёмов, раутов, неожиданно для себя оказался впутан в декабрьское восстание. На самой Сенатской его не было, да и участие оказалось номинальным, потому вместо Сибири его сослали в родовое имение без права появляться в Петербурге и Москве. Со временем Пётр Мефодьевич смирился с новым положением и даже стал находить тихую сельскую жизнь весьма приятной, хотя, положа руку на сердце, скучал порой по столичной суете. И теперь намеревался хорошенько порасспросить племянника о последних новостях и слухах, прежде чем предоставить его самому себе. Ужин, таким образом, затянулся едва ли не до полуночи. Наконец, распрощавшись с дядюшкой и клятвенно заверив, что назавтра без утайки расскажет историю несостоявшегося романа княгини Милютиной и её конюха, Дмитрий поднялся к себе на второй этаж. И чуть не вскрикнул — возле входа в его комнату стояло привидение, все в белом. А ещё оно, кажется, спало. — Глашка! Фу, напугала! — Дмитрий облегчённо рассмеялся. — Ты чего тут? — Ой, барин, простите глупость мою несусветную! — девушка подскочила от неожиданности и тут же бросилась на колени. — Не хотела я напугать вас! Не посылайте на конюшню, будьте добреньки! — Да не собираюсь я тебя никуда посылать! — юный князь помотал головой. — Я ведь и запамятовал, что ты явиться должна. Ну проходи, давай побеседуем! При свете он, наконец, рассмотрел крепостную как следует. Невысокая, светловолосая, с серебристо-серыми глазами и внезапной россыпью веснушек на носике, она обладала той природной красотой, какую не сыщешь среди девиц благородного сословия. Послушная приказу Бобринского, она начисто вымылась — волосы были чуть влажными, а ещё переоделась в сарафанчик поновее. Пройдя в середину комнаты, она замерла, потупившись, и приготовилась слушать своего спасителя. — Ты мне вот что скажи, Глашка, — Дмитрий уселся в кресло, закинув ногу на ногу и уставился на девушку. — Ведь дядюшка тебя не единожды отлавливал и наказывал. И говорил, наверняка, что дальше хуже будет. Зачем же ты снова и снова терпение его испытываешь? — Ох, барин, — Глашка вздохнула. — Так ведь красивишно как в доме господском. Куда не глянь — и рисунки чудесные, и фигуры каменные, и ковры расписные! Я ж это всё как увижу — мне смеяться и плакать хочется. А что сарафан грязный — так я ж всё больше по двору, в дом редко зовут. Дядька Фрол меня блаженной кличет, говорит, что наше дело в земле ковыряться да за скотиной ухаживать. А все эти искусства — господская забава. — А ты, стало быть, красоту любишь? — удивлённо поинтересовался Дмитрий. — И какая ж из картин тебе особо нравится? — А вот та, где град столичный, — девчонка ни секунды не раздумывала. — Дом большущий с колоннами и два столба по краям. Барин сказывал, что это тоже колонны, только называются чудно́ как-то, я не запомнила. — Ростральные, — машинально кивнул юный князь. — У них украшения в виде носов кораблей, которые по латыни рострами значатся. — Вот-вот! — обрадовалась Глашка. И тут же вновь погрустнела. — Увидеть бы их хоть раз… За такое ничего б было не жаль, хоть даже и в прачки потом! Дмитрий изумлённо покачал головой. Вон оно как выходило. Ишь ты, ценительница выискалась… Провинности это, впрочем, не отменяло. Как и необходимости наказания. — Вот что, Глашка! — решительно сказал он. — Ты при мне останешься. Усадьбу покажешь, в ягодные места отведёшь. Ну и картины вместе посмотрим. Пока же — скидывай сарафан. Буду тебя уму-разуму учить! На лице девчонки отобразился испуг. — Ой, барин, а сильно сечь будете? Вы б мне тогда рот заткнули чем? А то ж я кричать начну, не стерплю. Весь дом перебудится! — Не думаю, что настолько сильно, — не сдержал улыбку князь. — Но на всякий случай… Он взял с кровати подушку и протянул уже стягивающей нижнюю рубашку Глашке. — Вот, держи. Ежели закричать захочется — прямо в неё вопи. Но я, честно говоря, сомневаюсь… А дальше для Глашки очень необычные вещи начались. Обычно-то её на лавку клали и розгами стегали так, что мечты лишь об одном были — скорей бы всё это закончилось! А тут молодой барин приказал животом на его коленки улечься, по попе погладил легонечко и стал ладошкой шлёпать. И настолько это у него по-доброму получалось, ласково даже, что вовсе даже и больно не было, так, пощипывало слегка. А вот подушка очень даже пригодилась. От этой ласки необычной слёзы у Глашки ручьём хлынули. Вроде и хорошо ей, и на душе легко-легко, а всё одно плач не унимается. — Неужто так больно? Глашка не сразу поняла, что это барин к ней обращается. А, осознав, зашептала горячо: — Нет-нет, барин, миленький! Я это не знаю, что со мной творится! Вы только не останавливайтесь! Я вытерплю, я сколько надо вытерплю! Хоть всю ночь! — Всю ночь — звучит соблазнительно! — рассмеялся Дмитрий. — Но у меня есть ещё пара идей, как её провести! Заснули они лишь под утро, счастливые и опустошённые. Глашка, правда, порывалась уйти, поскольку работу по двору и хлеву никто не отменял, но Дмитрий посмотрел на неё строго и заявил, что никаких отлыниваний от прямых обязанностей не потерпит. А единственная её обязанность отныне — заботиться о хорошем настроении Его Светлости! Остальное, дескать, несущественные мелочи. За попытку же побега на скотный двор вечером она снова получит по попе. Уж он-то ей покажет! А то ишь! Глашка слушала барина, затаив дыхание и всё не веря, что это происходит с нею. А потом уснула, прижимаясь к нему, впервые в жизни ощущая себя нужной.

***

— Ты уверен? Девка-то деревенская, куда ей в столицу? Позорище сплошное выйдет! — А вот и нет, дядюшка! Через год ты Глашку не узнаешь, держу пари! — Пари, говоришь? Идёт! Ежели через год предъявишь мне достойную княжеского дома прислугу — дам ей вольную. Нет — вернётся быкам хвосты крутить! Принимаешь условия? — Принимаю! Глашка! Эй, Глашкаааа! Собирай вещи! Ростральные колонны смотреть поедем!