Девятый кошмар

Руппи открывает глаза под протяжный вой и стук. В первое мгновение он думает, что оказался прямо в Закате, и теперь целые полчища закатных тварей пытаются добраться до него, устранив на своём пути хлипкую помеху в виде дребезжащего окна. Впрочем, когда он осознаёт, что дребезжит именно окно, а воет, соответственно, ветер за этим окном, заставляя ветки деревьев биться о стекло, иррациональный страх отступает. Он обнаруживает себя полулежащим в кресле и укутанным в тёплое стёганое одеяло в небольшой, но неплохо обставленной комнате, где жарко пылает камин. Несмотря на это, всё равно почему-то холодно – влажная одежда липнет к телу, в сапогах ощутимо похлюпывает, горло противно саднит и лёгкие жжёт на каждом вдохе, будто Руппи наглотался солёной воды… Точно! Он же… Он тонул, разве нет? Была буря… Корабль… Что с кораблём? А что с адмиралом?! Где я? И как здесь оказался? Руппи подскакивает, как ужаленный, сбрасывая на пол одеяло, и первым делом кидается к окну, чтобы разглядеть за чёрными тучами и хлещущими струями дождя проблески рассвета: так и не ставший победным день канул в небытие. Если отвлечься от шума беснующейся снаружи бури, то можно услышать, что дом, чьим бы он ни был, полон жизни: слышны шаги, хлопают двери, разговаривают люди – хотя слов не разобрать, лишь отдалённый гул голосов, – а в комнате потрескивают сгорающие дрова. Лейтенант успевает сделать лишь полшага к двери, как та распахивается, чтобы пропустить хмурую просто одетую пожилую женщину со свечой в руке – прислуга? – и высокого черноглазого мужчину в матросской куртке поверх измызганной шелковой рубахи. Мужчина проходит мимо Руппи к креслу, с размаху плюхается в него, закидывает ногу на ногу и, кивнув в сторону лейтенанта головой, спрашивает у женщины: – Ещё гости? Ещё… Есть кто-то ещё?! – Разместили, где смогли, господин. Как было приказано, – отчего-то Руперту кажется, что женщина поглядывает на него недобро, будто бы с осуждением, хотя он не успел ни нагрубить ей, ни как-то ещё плохо себя зарекомендовать. Быть может, просто всё дело в том, что он здесь чужой. Или это потому, что я – враг, вторгшийся в их дом? – Вместе так вместе, – пожимает плечами хозяин дома и лишь после этого поворачивается у Руппи, чтобы с усталыми любопытством поинтересоваться: – С кем имею честь? – Руперт фок Фельсенбург, – вероятно, Руппи в плену, хотя и не может вспомнить, как сюда попал. Но скрывать своё имя он всё равно не считает нужным – может быть, оно принесёт ему в этой ситуации пользу, а может – один лишь вред, но предугадать заранее невозможно, только узнать на собственном опыте. – Этот день становится всё более интересным, – внезапно скалится незнакомец, от сонливости и усталости на его лице не остаётся ни следа, – неужто я разжился родичем его величества кесаря? Интересный набор гостей в моём доме. Больше всего на свете Фельсенбург хочет спросить, кто же второй, хочет и отчаянно боится, сам не зная, какой ответ принёс бы ему сейчас облегчение. Хотя бы кто-то. Неважно, кто. Но хотя бы кто-то ещё спасся. – Кстати, разрешите представиться: Ротгер Вальдес, – не оставляет ему времени на размышления фрошер. Бешеный! Собственной персоной. Тот самый Вальдес, которого адмирал утром хотел отпустить… Он, значит, в налетевшем на них шторме не пострадал – везение или… Что "или" – Руппи не знает, потому что, конечно, нелепо предполагать, будто бушующая стихия может быть делом рук человека – пусть даже он и Бешеный. Но продолжать стоять и молча таращиться на адмирала вражеского флота – глупо, поэтому Фельсенбург, выпрямив спину, тщательно выверенным голосом спрашивает: – Господин адмирал, к чему я должен быть готов? Вальдес, с отсутствующим видом и отстранённой улыбкой глядящий в окно, отзывается: – Я бы сказал, что пока – к подушке и кровати, но ночь, как видите, подходит к концу, так что, возможно, предложить вам завтрак было бы уместнее. Это всё звучит так, словно Руперт и правда гость, пусть и незванный. Так, будто у него на самом деле есть выбор. Это странный день, и Бешеный тоже странный, поэтому Руппи рискует: – Благодарю вас. Могу я остаться с моим... с моим товарищем? – он очень старается не загадывать имя, чтобы не испытать потом мучительного стыда за своё облегчение или разочарование, когда узнает наверняка. Адмирал хмыкает и откидывается на спинку кресла, изучающе глядя на Фельсенбурга, который невольно начинает держать спину ещё ровнее, нервно сжимая руки в кулаки за спиной. – Что ж, было бы глупо держать двух гостей в одном доме и в секрете друг от друга, – наконец, выносит вердикт Вальдес, широко улыбаясь, будто радушный хозяин. – Маура вас проводит, у меня ещё полно дел. Женщина кивает и тут же выходит из комнаты, так что Руппи приходится ускорить шаг. чтобы поспеть за ней. Руки невольно трясутся, он нервно теребит рукав всё ещё влажной рубашки и шагает в такт биению собственного сердца, повторяя про себя: "Кто же, кто?" Его провожают до двери дальше по коридору, жестом указывая, что он может войти, и Руперт не медлит, делая два шага в комнату, прежде чем остановиться, чтобы в полумраке раннего утра разглядеть лежащего на постели человека, но тот успевает узнать Фельсенбурга первым: – Руппи? Руппи, это ты? Голос тихий, слабый, но лейтенант всё равно узнаёт его и одним прыжком оказывается возле кровати: – Мой адмирал! Вы живы! – Вроде как, – усмехается в ответ Олаф Кальдмеер. Он бледен почти до синевы, его голова перевязана, из-под прикрывающего грудь одеяла тоже виднеются бинты – ранен, вероятно, серьёзно, но жив, хвала Создателю, жив! – Где мы? И чем всё закончилось? – Мы в Хексберг. В плену, – слова даются тяжело, Руппи произносит их отрывисто, и от этого они звучат ещё весомее, почти как приговор, особенно последнее: – У Вальдеса. Ледяной усмехается и едва заметно кивает – должно быть, двигать головой ему больно, – но молчит, явно ожидая ответа на свой второй вопрос, и Фельсенбург начинает мучительно подбирать слова: – Там… Была буря, и смерч… Я видел, как ломало мачты, а людей смывало за борт. И… В доме Вальдеса нас только двое. – Меня ударило чем-то по голове, так что сам я мало что помню, но начало бури я застал, – отвечает Кальдмеер. Его лицо совсем серое на фоне подушек, и даже эта не слишком длинная фраза явно даётся адмиралу с трудом. – "Верная звезда" ушла, – мрачно заканчивает свой не слишком содержательный отчёт Фельсенбург, обеспокоенно оглядывая своего адмирала. Тот в ответ лишь криво усмехается, ничуть, кажется, не удивлённый. Руппи смотрит на него нерешительно, и наконец произносит: – Этот шторм… Как-то очень вовремя начался. И ещё… – он добавляет совсем уж тихо: – Мне показалось, я слышал, как кто-то смеётся. Он говорит это и тут же осекается, сам понимая, насколько нелепо звучит. Кого он собирается обвинить в случившемся? Кто вообще способен сделать что-то подобное? Однако Ледяной не спешит отчитывать его за глупость, лишь задумчиво глядит перед собой, сжимая здоровой рукой висящую на шее эсперу. Руппи внезапно чувствует, что во рту всё пересохло, и шумно сглатывает. Он остаётся в комнате Кальдмеера до самого вечера – еду им приносят, – прежде чем за ним приходят, чтобы проводить куда-то, где он сможет лечь спать. Фельсенбург предпочёл бы остаться при адмирале, самочувствие которого с течением дня становится всё хуже, но пленникам выбирать не приходится.

***

Он успевает сделать один шаг, а когда начинает следующий, понимает, что нога не опускается ни на какую поверхность, а просто машет по воздуху. Резко дёрнувшись назад, чтобы вернуть равновесие, он смотрит перед собой и понимает, что стоит на узенькой, в одну ступню шириной, тропинке, а с двух сторон от него – пропасть: где-то там, далеко-далеко внизу, видны макушки деревьев, зелёная трава, блестит вода пробегающей реки. Будь пропасть тёмной и непроглядной, было бы, наверное, проще, но на небе нет ни облачка, ярко сверкает солнце, и в его безжалостных лучах эта невообразимая высота слишком очевидна. Он не может понять, как здесь оказался, но откуда-то точно знает, что ему нужно вперёд: там, вдалеке, виднеется окончание смертельной тропы. Позади не видно вовсе ничего, только вьющаяся узкая дорожка, поэтому возвращаться тоже нет смысла, идти надо вперёд, это очевидно. Проблема в том, что он не может. Он отчётливо помнит, как забирался на самые высокие мачты, карабкался на деревья, на скалы, перепрыгивал с борта одного корабля на борт другого, и никогда не оглядывался, ни разу не дрогнул, а от открывающегося перед ним вида у него захватывало дух – теперь же ему кажется, что какая-то незнакомая сила захватила его тело. Потому что при попытке сделать шаг вперёд он обнаруживает, что не может не только сдвинуться в места, но даже пошевелиться: тело замерло, скованное непреодолимой тяжестью, и сдвинуть ногу кажется задачей ничуть не проще, чем сдвинуть с места всю эту гору, на которой он неизвестно как оказался. Он смеётся сам над собой – потому что, право же, это просто смешно! – и заставляет себя двигаться. Медленно-медленно, так, что это ощущается пыткой, он делает насколько только может широкий шаг вперёд – выходит совсем мало, будто у него ноги связаны вместе, или он вдруг разучился ходить вовсе. Внезапно привлекательной кажется идея проделать дальнейший путь ползком, но он тут же её отметает и слышит рядом лёгкий, как звон колокольчиков, смех: – Попробовать стоило. Ничего, ещё поползёшь. Следующие три с половиной шага даются с таким же трудом – легче не становится, никакой привычки к высоте не возникает, скорее даже наоборот. А на четвёртом шаге казавшаяся до этого, по крайней мере, твёрдой, земля уходит из-под ног. Мир переворачивается вверх тормашками. Падает, кажется, не только он сам: падает что-то глубоко внутри него, о существовании чего он раньше не подозревал, и падает стремительно, увлекая за собой беспомощное тело. – В следующий раз будь послушнее, – шепчет в ухо всё тот же хихикающий голос. Земля встречает его безжалостной болью и хрустом костей. Падение с кровати после пробуждения длится всего мгновение, но кажется вечностью.