Девятый кошмар

Утром ещё более хмурая, чем накануне, Маура провожает Руппи обратно в комнату адмирала, где их ждёт завтрак. К которому Кальдмеер, впрочем, едва притрагивается, и Фельсенбургу остаётся только с беспокойством вглядываться в бледное, покрытое испариной лицо и гадать: обойдётся или нет. Он не знает, согласится ли Бешеный позвать для пленного адмирала врача, или им следует быть благодарными за то, что его раны хотя бы перебинтовали, но уже готовится пойти и выяснить это лично, когда Вальдес приходит сам. Он стучится перед тем, как войти, но ответа не дожидается – входит почти сразу после стука: вежливый хозяин дома, в котором они тем не менее пленники, а не гости. Бешеный стоит на пороге и щурится, как кот. Он выглядит чище и старше, чем при первой встрече: вчера Руппи забыл, что фрошеру хорошо за тридцать, сегодня об этом напоминают ввалившиеся глаза и складки у рта, словно он ночь напролет работал и совсем не спал. – Добрый день, господин вице-адмирал Талига, – Олаф Кальдмеер начинает разговор, не дожидаясь, пока это сделает Вальдес, словно это следующий этап их сражения, и важно перехватить инициативу первым. – К сожалению, я не могу говорить с вами стоя. – Сможете ещё, – Ротгер Вальдес выдвигает стул и усаживается, расслабленно вытянув ноги и с какой-то нарочитой небрежностью принимаясь рассматривать ногти на своих руках. – Должен вам заметить, что погода сегодня отвратная. – Господин Вальдес, – говорить Олафу трудно, и это, к сожалению, сразу слышно по голосу и заметно по лицу – хорошо хотя бы, что фрошер на него не смотрит. – Я рад, что могу сам назвать свое имя. Я – Олаф Кальдмеер. Вальдес перестаёт делать вид, будто увлечён зрелищем собственных ладоней, и медленно поднимает глаза. Руперт, стоящий чуть в стороне, попадает под их прицел лишь искоса, но всё равно чувствует себя так, словно его пригвоздили к месту одним лишь этим жгучим, полным невысказанных слов взглядом. Ледяной, которому этот взгляд, собственно, и предназначается, держится куда достойней своего адъютанта и смотрит Бешеному прямо в глаза, не опуская голову, хотя это простое действие и требует от него слишком много сил. – А мне казалось, я вас так хорошо не узнал! Что ж, яйца разбиты, молоко пролито, и выбора больше нет. Мне это не нравится, я люблю свободу маневра. – Я бы тоже предпочел другой исход, – натянуто улыбается Олаф, – уверяю вас. – Нет уж, пусть все остается как есть, – фрошер зеркалит улыбку Кальдмеера, но выходит у него не в пример шире – и почему-то злее. – Могу я попросить вас рассказать о конце сражения? – адмирал пытается подняться на здоровой руке – зря, конечно же, но разве ему запретишь? Вальдес выразительно кивает на окно, за окнами которого всё ещё бушует непогода – хотя здесь, рядом с адмиралом, Руппи почему-то кажется, что бушует она не так громко, как в "его" комнате, но это, конечно, обманчивые ощущения. – Ваш флот покоится на дне залива, – говорит тем временем вице-адмирал совершенно будничным тоном, не пытаясь ни сгладить сказанное, ни придать ему большей значимости. От этого его слова почему-то звучат лишь более весомо. Окончательно, как приговор. – Разумеется, кроме тех, кто внял моему предупреждению и благоразумно ушёл, – неожиданно зло добавляет Бешеный. – У меня не было желания становиться по вашей милости самым массовым убийцей в истории. Он-то почему злится? Это же мы проиграли. Это кажется несправедливым: попутный ветер, обернувшийся штормом; беззащитный город, оказавшийся им не по зубам из-за странной погодной прихоти; гостеприимный с виду хозяин, от которого неизвестно, чего ожидать. Фельсенбург видит, как щека Кальдмеера дёргается, но адмирал отвечает не сразу: он пристально, изучающе смотрит на Вальдеса, будто выискивая в нём что-то, чего Руппи никак не может понять – и, по всей видимости, находит, потому что Олаф слегка улыбается, когда отвечает: – Разве вы ушли бы на моём месте? – Я не на вашем месте, – ощетинивается фрошер, а затем вдруг смеётся, разом сбрасывая с себя всё напряжение, и добавляет почти миролюбиво: – Нет, не ушёл бы. – Что бы вы ни сделали ради того, чтобы перевернуть исход сражения, но у вас получилось: вы защитили своих людей, – Руппи, честно говоря, уже мало что понимает, потому что теперь голос Кальдмеера звучит так, будто успокаивает Бешеного. – А я лишь хочу узнать, выжил ли ещё кто-нибудь из моих. Теперь очередь Вальдеса рассматривать Ледяного, и Руппи, честно говоря, уже порядком устал от этих бесконечных гляделок и этого разговора, в котором он понимает едва ли половину, будто говорят на языке, понятном всем присутствующим, кроме Фельсенбурга. И неужто Бешеный не замечает, что Кальдмеер из последних сил остаётся в сознании? – Вы не слышали легенды о хексбергских ведьмах? – вдруг спрашивает Вальдес и невпопад продолжает: – Спасти ваших людей от этого шторма могло бы только чудо. Руппи потрясённо отступает на шаг и садится – почти падает – прямо в стоящее за спиной кресло. Надо же, оказывается, до этого момента у него ещё оставалась какая-то надежда. Здоровая рука адмирала невольно тянется к груди, где, как известно Фельсенбургу, под рубашкой спрятана эспера. От внимательных глаз фрошера этот жест тоже не укрывается, но он никак его не комментирует, лишь криво усмехается. – Мне нужно знать, как… – адмирал ещё держится, видимо, не желая проявлять слабость перед лицом победившего врага, но Бешеный, снова внимательно вглядываясь в лицо пленника, перебивает: – Что вам нужно, так это врач. Причём немедленно. Уже гораздо позже, лёжа в кровати, Руппи перебирает в голове показавшиеся ему особенно странными реплики из их разговора и только теперь вдруг понимает: Кальдмеер напрямую возложил на Вальдеса ответственность за исход неудавшейся битвы. И Вальдес эту ответственность молча принял.

***

Улица перед ним такая длинная, что кажется бесконечной. Она уходит куда-то вдаль и тонет в темноте, едва освещённая редкими фонарями, которые почему-то тихонько раскачиваются, хотя никакого ветра нет, и их дрожащие отсветы заставляют тени вокруг выглядеть движущимися… Почти живыми. За спиной слышится смех, он оборачивается – но там никого нет. Там пусто: только непроглядная тьма, такая плотная, что, кажется, её можно потрогать – но делать это ни в коем случае нельзя. Он не знает, откуда приходит это знание, но если прикоснуться к чёрным сгусткам, наползающим на дорогу, как гигантские щупальца, точно случится что-то ужасное. Он отступает от тьмы и разворачивается обратно, только чтобы увидеть, как несколько фонарей погасли, и в неверном свете остальных тени от окружающих дорогу кустов стали длиннее. Хмыкнув с досадой на самого себя, он решительно делает широкий шаг вперёд – тёмных улиц он не боялся даже в раннем детстве, и не собирается начинать сейчас. Однако стоит его ноге коснуться какой-то слишком уж зыбкой и нетвёрдой мостовой, как фонарь над его головой гаснет, рядом снова раздаётся смех, а щупальце тьмы тянется схватить его за лодыжку… Или нет, это просто фонари качаются сильнее, заставляя тени колыхаться, там, во тьме, на самом деле никого нет, не может быть… Если только не считать "кем-то" внезапно проступившие из непроглядной черноты пары глаз: одна, вторая, ещё несколько, вот их уже с десяток – горят, будто отражая какой-то невидимый светильник, разного размера, на разной высоте, и не поймёшь, кому принадлежат: людям или зверям. Смех раздаётся снова, ближе и громче, а вслед за ним – протяжный вой и чей-то душераздирающий крик, прерывающийся на середине. Почему-то кажется очень важным пройти по дороге раньше, чем погаснут все фонари, и он заставляет себя идти вперёд, не глядя по сторонам, но всё равно отмечает, как по бокам исчезают и снова появляются внимательные глаза. Он точно знает, что они следят за каждым его движением, но не останавливается, не замечая, как ускоряет шаг, пока не обнаруживает себя бегущим со всех ног по дороге, которая и не думает заканчиваться, а фонари становятся всё более редкими, и света от них всё меньше, и вот ему уже приходится перепрыгивать через оплетающие дорогу тёмные сгустки. Их много, слишком много, и становится всё больше, пока он не понимает – слишком поздно – но не может перепрыгнуть следующий, и чёрные щупальца хватают его за лодыжку – и он был прав, не стоило им попадаться, это действительно больно! Кажется, он кричит, пытаясь выдернуть свою ногу из загребущих лап темноты, а когда это удаётся, остаётся сидеть на дороге под светом последнего оставшегося фонаря, глядя на остатки конечности, обглоданной ниже колена до кости. Надо встать и идти – бежать – дальше, он сжимает зубы и делает усилие, отталкиваясь руками, чтобы подняться, встаёт, опираясь на целую ногу и, зло ухмыльнувшись кому-то невидимому в темноте, успевает сделать ровно два шага. Фонарь гаснет. Тьма настигает его.