Девятый кошмар

Быть в плену у Вальдеса очень странно. Конечно, у Руперта фок Фельсенбурга, хвала Создателю, нет опыта предыдущих пленений, чтобы с чем-нибудь сравнить, но он совершенно уверен, что Бешеный обращается с ними странно по любым возможным меркам и сравнениям. С того самого дня, когда фрошер привёл пленному адмиралу врача – не какого-нибудь, а своего личного, как понял Руппи из услышанного краем уха разговора, – к ним обоим относятся с невероятным гостеприимством: в полном смысле этого слова, так, будто они гости, а не пленники. Для них открыты почти все двери в доме: столовая, гостиная и библиотека, а также небольшой огороженный сад за задней дверью дома, куда Фельсенбург в конце концов начинает наведываться со скуки, несмотря на подступающие зимние холода. Там, сидя на скамейке в тени деревьев, можно и впрямь поверить, что он всего лишь гостит у каких-нибудь дальних родичей, если на время забыть об утонувших кораблях и мёртвых друзьях. Это обманчивое ощущение злит его и после всегда заставляет чувствовать вину за то, что непозволительно расслабился в доме врага. Безжалостного убийцы – хотя можно ли обвинять защищающего свой дом в убийстве нападавших? Руппи не хочет думать об этом слишком много и решает, что можно, раз уж этот защищающийся убил их всех, оставив лишь двоих по какой-то прихоти. В голове Фельсенбурга до сих пор не укладывается, с помощью каких сил Бешеный мог осуществить что-то подобное, но Кальдмеер, похоже, в его причастности не сомневается, хотя и не объясняет толком, почему. Ледяной и Бешеный, кажется, достигли какого-то молчаливого взаимопонимания и больше к разговору о событиях, приведших одного в дом второго, не говорят, хотя Вальдес регулярно навещает Кальдмеера с бутылкой вина, которую поначалу, пока адмирал прикован к постели, делит с Рупертом, щедро разбавляя вино шутками. Они с Олафом разговаривают обо всём подряд: об истории, искусстве, политике – каким-то чудом обходя войну – и, самое главное, о кораблях, о море и даже о тактике морских сражений. Слушать эти разговоры интересно, особенно когда кто-нибудь из адмиралов начинает вспоминать истории из своего прошлого, но в какой-то момент Руппи всегда начинает чувствовать себя так, будто вторгается в частную беседу двух друзей – это неправда, Кальдмеер с Вальдесом, конечно, никакие не друзья, они себя так и не ведут: не обращаются фамильярно, не говорят о личном, ни о каком близком общении не может идти и речи! Но странное ощущение всё равно порой возникает, и тогда Фельсенбург уходит в сад. За калитку, на улицы Хексберг, ему выходить не позволено – и это даже успокаивает, как единственное, что напоминает о действительном положении вещей. Это – и вечно хмурое при виде них лицо Мауры, которая, кажется, приставлена к пленникам на постоянной основе – по крайней мере, с другой прислугой Руппи почти не пересекается. Он бы подумал, что у этой женщины просто от природы такой скверный характер, если бы своими глазами не видел, как она весело смеётся и шутит с поваром и служанками, а уж Вальдеса Маура и вовсе боготворит – а значит, такое отношение у неё припасено персонально для пленных дриксенцев. Или же просто для всех дриксенцев, но в этот вопрос Фельсенбург благоразумно решает не углубляться. Кальдмееру постепенно становится лучше, вскоре он уже достаточно сносно чувствует себя, чтобы прогуляться по дому до библиотеки, а затем и составить Руппи компанию в саду. Вальдес же, напротив, цветущим видом похвастаться не может: то ли скорый приход холодов действует на него удручающе, то ли он завален какой-то работой, из-за которой не может нормально отдохнуть, то ли Бешеный слишком часто прикладывается к бутылке или вовсе чем-то болен – Фельсенбург, по правде говоря, знает его недостаточно хорошо, чтобы сделать какие-то выводы, кроме самых очевидных: выглядит фрошер с каждым днём всё более уставшим и осунувшимся. Что, впрочем, не мешает ему сверкать беспечными зубастыми улыбками и сыпать шутками разной степени уместности. В любом случае, Вальдес странно ведёт себя, странно обращается с пленниками и странно выглядит для того, кто так легко выиграл заведомо проигрышное сражение, ничего, собственно, для этого не сделав. Но когда Руппи, не выдержав, делится этими соображениями с Кальдмеером, тот отвечает ему долгим и каким-то усталым взглядом, точно вынужден не первый раз объяснять нерадивому ученику простейшие истины, а затем всё же отвечает: – Я ведь уже, кажется, говорил тебе, Руперт: не бывает лёгких побед. Разве ты не видишь? Вице-адмирал Вальдес дорого заплатил за сохранность Хексберг. Возможно, больше, чем мог себе позволить, – слова, которые могли бы звучать злорадно, будь они сказаны кем-то другим, но Ледяной говорит так, что в его голосе слышно только уважение к давнему врагу. – Чем заплатил? – недоумевает Руппи, раздосадованный тем, что, должно быть, выглядит в глазах своего адмирала полнейшим дурнем, которому приходится втолковывать множество раз один и тот же урок, но всё равно не понимающий почти ничего. И, главное, кому? – Не думаю, что он так просто позволит нам это узнать, – Олаф задумчиво прикасается к эспере, висящей теперь не под рубашкой, а поверх неё – привычка, которую он вдруг приобрёл в Хексберг. Если Руппи что и понимает из этого разговора, так это то, что в некоторые вопросы лучше слишком подробно не вдаваться – отчего его любопытство, конечно же, разыгрывается лишь сильнее.

***

Когда он просыпается, ему кажется, что он просто запутался в одеяле: вокруг тесно так, что невозможно толком пошевелиться. Впрочем, осознание ошибки приходит быстро: он поднимает руки вверх – и они сразу упираются во что-то твёрдое, совсем не похожее на его одеяло. В ладонь впивается острое и зазубренное – занозы. Значит, это дерево. Вокруг ничего не видно, поэтому приходится полагаться на прикосновения: сверху и сбоку от него деревянные стенки, а под спиной – что-то мягкое и приятное на ощупь, но это совершенно не улучшает ситуации, лишь подтверждает страшную догадку. Внезапно перестаёт хватать воздуха, он изо всех сил стучит кулаками и пинает крышку, которая на удивление легко поддаётся и сдвигается в сторону – но радоваться рано, потому что в образовавшееся отверстие тут же засыпается сырая рыхлая земля. Должно быть, его закопали – похоронили – совсем недавно. Это осознание приходит вместе с несколько истерическим смехом, который тут же приходится прекратить, потому что земля лезет в рот и нос, залепляет глаза – хотя последнее сейчас и не слишком важно, всё равно здесь, под землёй, ничего не видно. Он начинает двигаться быстрее, сдвигая крышку достаточно, чтобы можно было пролезть, и тут же начинает прокапывать себе путь через не успевшую толком осесть землю. Грязь забивается под ногти, ломает их, но он не останавливается, выбираясь из гроба ползком и пробивая себе путь наружу, пока воздух в лёгких неумолимо заканчивается. Земля давит на него, но недостаточно, чтобы остановить, он знает, что у него получится выбраться – и у него получается: на очередном гребке ладонь хватает пустоту, он рывком вытягивает из-под земли голову и делает судорожный вдох. Ещё чуть-чуть, совсем немного – и вот он уже твёрдо стоит на ногах, но почему-то не на кладбище, как он ожидал, а на каких-то камнях. Здесь не настолько темно: можно видеть очертания своих рук, и если оглядеться – каменную кладку стен, хотя вокруг не видно ни одного источника света, и в стенах этих нет окон. Посмотрев вниз, он понимает, что и могилы, из которой он только что вылез, тоже больше нет: лишь ровный каменный пол. Над головой – такой же потолок, слишком низкий, едва достаточный для того, чтобы держать голову прямо. Все четыре стены помещения ясно видны в сумрачном сером свете, и, если подумать, это помещение на самом деле гораздо меньше, чем казалось на первый взгляд. Он оборачивается и едва не бьётся о стену позади, а когда взмахивает руками, удерживая равновесие, кончики пальцев касаются холодной каменной кладки по обе стороны от него. Нет, не показалось. Стены действительно сужаются. Стоит только это заметить – и они начинают приближаться уже в открытую, не дожидаясь, пока он отведёт взгляд, словно до этого пытались обмануть его, а теперь необходимость в притворстве отпала. Потолок опускается тоже – или это поднимается пол? Неважно. Ему приходится сесть, прижав согнутые в коленях ноги к груди, но это не помогает – как чуть раньше не помогли расставленные в стороны руки. Первой ломается выставленная чуть дальше второй ступня. Хруст звучит просто оглушительно. Потом в ушах начинает звенеть достаточно сильно, чтобы больше не слышать другие звуки, и это воспринимается, как благословение. Когда он просыпается на самом деле, он и впрямь просто запутался в одеяле. Но кажется ему совсем не это.