Девятый кошмар

Утро начинается с шума, гула голосов и топота ног – ничего подобного за всё время в доме Вальдеса Руппи пока ещё не наблюдал, и любопытство мгновенно выгоняет его из-под одеяла. В окно видно только часть двора, но этого хватает: люди в форме талигойского флота, высокая широкоплечая фигура с адмиральской перевязью – Фельсенбург торопливо одевается и спешит в комнату Кальдмеера. Тот уже не спит: полностью одетый, стоит у окна, сложив руки за спиной и выпрямив спину, и наблюдает за тем, что происходит во дворе. – Это Альмейда, да? – позабыв поздороваться, выпаливает Руппи с порога. – Похоже, наше с тобой пребывание в гостях у вице-адмирала Вальдеса подошло к концу, – кивает Ледяной, не отводя взгляда от окна. Руппи подходит, чтобы встать рядом со своим адмиралом, плечом к плечу. Вместе они наблюдают, как во дворе появляется Вальдес. Руперту, по правде говоря, немного любопытно, как вице-адмирал ведёт себя в присутствии начальства, хотя он и не может толком объяснить, что ожидает увидеть: внезапно присмиревшего Бешеного или же, напротив, какую-нибудь дикую выходку. Вальдес не демонстрирует ни того, ни другого: Альмейда быстрыми шагами идёт ему навстречу, как только видит, но посреди двора почему-то замирает на месте, и Вальдес, повинуясь его поднятой руке, замирает тоже. Лицо талигойского адмирала искажает гримаса то ли гнева, то ли отвращения, то ли ещё чего-то, чему Фельсенбург не может толком дать определение, но ничего из этого не похоже на то, как следовало бы встречать победителя битвы при Хексберг – если эту катастрофу вообще можно называть битвой. Бешеный стоит к ним спиной, поэтому оценить его реакцию сложно, но они видят, как он разводит руками и пожимает плечами, и Руппи очень отчётливо может представить себе, как сейчас выглядит его выразительное лицо: "Что ещё я мог поделать?" Альмейда что-то яростно говорит – отсюда им не слышно, что именно, – и шагает вперёд, размахивая руками так резко и стремительно, что Руперт успевает лишь охнуть от мысли, что сейчас Вальдеса, который даже не думает уклоняться, точно ударят по лицу… Распахнутые руки со сжатыми кулаками смыкаются за спиной Бешеного и сминают его в объятиях, по сокрушительности вполне соответствующих сердитой резкости адмирала. Руппи успевает увидеть, как ладонь Вальдеса медленно поднимается, чтобы неловко похлопать Альмейду по плечу, прежде чем его самого берут за плечо и отводят от окна. – Это не для наших глаз, – говорит Кальдмеер.

***

Если предыдущее зрелище было не для их глаз, то, что они слышат сейчас – совершенно точно не для их ушей, но поделать с этим ничего нельзя: Альмейда бушует так, что слышно, должно быть, даже в порту, не то что в комнате, выделенной пленному адмиралу цур зее, которая находится всего через коридор от библиотеки, где талигойский адмирал распекает за что-то талигойского же вице-адмирала. Кричит, он, правда, на кэналлийском, но судя по проявляемой экспрессии, использует родной язык, не задумываясь, ведомый эмоциями – вряд ли даже в расчёте на то, чтобы посторонние, коих в этом доме всего двое, не смогли разобрать ни слова. Руппи, впрочем, и не разбирает: он вполне сносно говорит на талиг, но, насколько известно Олафу, не на кэналлийском – сказывается неопытность, потому что каждый дриксенский моряк после участия в битвах с талигойским флотом со временем обзаводится некоторым запасом кэналлийских слов – преимущественно нецензурных, но Кальдмеер знает некоторые общие выражения, пусть и совсем немного. Не настолько, чтобы суметь поддержать разговор. Вполне достаточно, чтобы уловить в речи не стесняющегося в выражениях Альмейды ключевые фразы, даже не имея намерения подслушивать. "Похож на труп" звучит несколько раз и кажется вполне справедливым, учитывая, что с каждым днём Бешеный выглядит всё хуже, будто какая-то стремительно развивающаяся болезнь подтачивает его изнутри. Болезнь или проклятие. Он разбирает ещё несколько отдельных слов: "пленники", "плата", "сделка", "слишком много" – кажется, речь идёт о выкупе военнопленных, хотя и не совсем понятно, чего именно "слишком много": вряд ли родня Руперта посчитала бы любую плату за его жизнь чрезмерной. Ответов Вальдеса почти не слышно – несколько неразборчивых фраз и только громкий смех, словно его отчитывают за какой-то пустяк. – Почему Альмейда ругается? – неуверенно спрашивает Руппи. – Разве он не должен… похвалить Бешеного? Олаф со вздохом качает головой и не отвечает, не настроенный сейчас растолковывать адъютанту тонкости морального выбора между преданностью долгу и друзьям, тем более что он и сам мало что понимает в сложившейся ситуации, довольствуясь лишь догадками и случайными наблюдениями. Следующие услышанные слова заставляют его и вовсе позабыть о посторонних мыслях, мгновенно выбивая весь воздух из груди. "Слишком много". вдох "Пленников". выдох

***

– Кажется, ваша рана уже достаточно затянулась, чтобы вы могли позволить себе небольшую прогулку, – очень любезно говорит Бешеный, улыбаясь как ни в чём не бывало, как будто это не его только что костерил на весь дом адмирал Альмейда. Который, к слову, после этого просто ушёл, хотя Руппи всерьёз ожидал, что их ждёт допрос, а затем и перевод куда-то в более подходящее для военнопленных место. – Насколько небольшую? – ровным голосом интересуется Кальдмеер, пришедший, видимо, к тому же выводу. – О, не волнуйтесь, устать вы не успеете, – обещает Вальдес, – вернёмся как раз к обеду. "Значит, вернёмся", – Руперт старается выдохнуть незаметно, но не уверен, что это у него получилось, потому что глаза Бешеного искрятся весельем, когда он приглашающим жестом пропускает пленников-гостей вперёд. Прогулка и в самом деле выходит не особо долгой: Фельсенбург крутит головой по сторонам, разглядывая незнакомые улицы, но либо Хексберг вся состоит из чрезмерно узких проулков, зажатых с двух сторон заборами и стенами, либо Вальдес целенаправленно ведёт их куда-то через самые безлюдные места – а может, просто самым коротким путём. Задумавшись об этом, Руппи пропускает вопрос Ледяного, но успевает услышать ответ Вальдеса: – Нет, боюсь, вам придётся погостить у меня ещё немного. Я должен буду сопроводить вас к Ноймаринену, но не раньше Излома. Значит, их судьбу будет решать Рудольф Ноймаринен, а не Альмейда. Зачем же он тогда приехал? Вряд ли только ради того, чтобы накричать на Вальдеса. Они неожиданно выныривают из переулка ко входу на что-то вроде постоялого двора, где Вальдес, войдя в главную дверь, на ходу бросает: – Луис, мне нужен выход на задний двор. – Как прикажете, альмиранте! – тут же салютует пожилой трактирщик, расторопно открывая перед ними несколько дверей, пока они не оказываются на высоком крыльце. – Альмейда пришёл не за вами, а за другими пленными, – говорит Вальдес, будто отвечая на предыдущий невысказанный вопрос Фельсенбурга. Руппи смотрит во все глаза и никак не может им поверить. Люди во фрошерских мундирах перекрывают поле зрения, строят пленных, наводят порядок, а Руперт смотрит, смотрит… Вон там – бледный, кажется, раненый, но вполне себе живой Бюнц весело переругивается с фрошерским офицером. А вон кок с "Ноордкроне", и тут же парочка матросов, чьих имён Фельсенбург не помнит, – держатся вместе… – Вы сказали, что больше никто не выжил! – он и сам не ожидал, что это прозвучит настолько обвинительно, но слов обратно брать не собирается. – Разве? – Бешеный с видом оскорблённой невинности прижимает ладонь к груди. – По-моему, я сказал, что выжить при таком шторме было бы настоящим чудом. Руппи оглядывается и начинает подсчитывать своих: выходит много, даже очень много, а ведь это далеко не все… Их здесь явно больше, чем гарнизона в Хексберг, даже без учёта раненых. Эх, если бы они знали раньше! Можно ведь было что-то предпринять, придумать план… Он осекается, заметив насмешливо прищуренный взгляд Вальдеса и лёгкую улыбку собственного адмирала, и запоздало понимает, что именно поэтому их и держали в неведении до прихода более крупных сил: Бешеный может быть сколь угодно сумасшедшим, но дураком он никогда не был. – Как? – спрашивает Кальдмеер, милосердно игнорируя подпрыгивающего на месте от возбуждения адъютанта. – И почему? – Где одна сделка, там и две, – непонятно объясняет Вальдес, пожимая плечами. – А что касается причин… Вам не кажется, что есть разница между сражением, пусть даже неравным, и утоплением слепых котят в ведре с водой? Ледяной кивает, как будто этого объяснения и впрямь достаточно, и добавляет только: – Могу я увидеть списки? – Вы можете пойти поздороваться, если хотите. Списки вам предоставят позже. Хотя они не такие длинные, как вам, верятно, хотелось бы. Сами понимаете: злые ведьмы, холодная вода… – Уверяю вас, эти списки в любом случае окажутся длиннее, чем я мог надеяться, – Кальдмеер задумчиво поглаживает шрам, разглядывая людей внизу. – По крайней мере, моих людей оказалось достаточно много, чтобы вы были вынуждены поселить нас в своём доме и вызвать подкрепление. Фельсенбург, именно в этот момент наконец заметивший Зеппа, дожидается разрешающего кивка адмирала и тут же срывается с места, через несколько шагов обернувшись, чтобы увидеть, как Вальдес помогает Кальдмееру спуститься по ступенькам.

***

Должно быть, его будит запах. Воняет дымом и горелым мясом, будто кто-то на кухне не уследил за готовящимся ужином. Он открывает глаза, но вокруг почему-то очень светло – слишком светло, слишком ярко, так что он невольно зажмуривается. Запах становится хуже, поэтому приходится встать: он делает это вслепую, пытаясь проморгаться, и это ошибка – ступня, едва опустившись на пол, касается чего-то обжигающе горячего. Он отдёргивает ногу обратно на кровать и распахивает глаза, чтобы в свете ярко-красных всполохов увидеть, как обожжённая кожа на подошве вздувается кровавыми пузырями. Всё вокруг горит: каждая стена его комнаты объята ярко полыхающим пламенем, языки которого жадно облизывают комод, подоконник, кресла, пол, потолок… Постепенно подбираясь к кровати, почему-то оставшейся последним нетронутым островком – это, впрочем, нанадолго. Через дым и огонь сложно что-то разглядеть, но дверной проём должен быть прямо напротив. Запах обгорелого мяса становится ближе, теперь исходя от его собственной ступни, которую он, как может крепко, обматывает наволочкой, а затем повторяет то же самое со второй, потому что обуви нигде поблизости не видно. Наступать на докрасна раскалённый пол всё равно больно, и накинутое на плечи одеяло спасает от жара только до поры: наконец отыскавшаяся в дыму дверь, разумеется, тоже горит, и её приходится высаживать плечом. Не помня как, он оказывается не лестнице и уже там понимает, что стало лишь горячее: за ним тянется длинный огненный шлейф, одеяло на нём горит, как бумага, и он не успевает сбросить его с себя: оно прикипает к спине и плечам, обжигает, прожигает насквозь, куски ткани перемешиваются с кусками плоти, всё горит и дымится, кровь не льётся – загустевает сразу же, сворачиваясь чёрной жижей, а он бежит вниз по лестнице, слишком поздно понимая, что последних ступенек нет – они уже сгорели, а теперь и он летит куда-то вниз, где уже не осталось ничего, только слепяще-яркое пламя… Пробуждение не приносит облегчения.