Девятый кошмар

– Расскажите мне, – просит Олаф, глядя в камин и не глядя на Вальдеса. Тот сидит на подоконнике, поджав под себя одну ногу и болтая в воздухе другой, руки закинуты за голову, вся поза кажется расслабленной и легкомысленной – если бы только не его взгляд, полный безбашенного, сумасшедшего веселья. Как веселятся смертники на краю гибели. Этот взгляд танцует по комнате, кидается на стены, на мебель, на самого Олафа – только камин почему-то обходит по широкой дуге. Кальдмеер хотел бы этого не замечать, но он заметил и теперь не смотрит на Бешеного, чтобы ненароком себя не выдать: почему-то ему кажется, что вице-адмирал предпочёл бы скрыть своё странное поведение от посторонних глаз. – О чём? – в голосе Вальдеса слышна улыбка; она, впрочем, всегда там слышна, Олаф, наверное, и не узнал бы его голос без этой дополнительной интонации. Но попытка отвлечь внимание слабая. – О том, какую цену вы заплатили за жизни моих людей, – прямо отвечает он, невольно расправляя плечи и поднимая голову: ему не хочется играть в игры или юлить. – Или вернее будет сказать "платите"? Бешеный усмехается и тянет руки над головой, разминая спину, затем устало опускает плечи, прячет зевок в ладонь – и вдруг перестаёт выглядеть готовым броситься в безрассудное сумасбродство помешанным. – К чему вам эти грязные подробности, адмирал цур зее? Доброму эсператисту вряд ли к лицу знать, как заключаются сделки с ведьмами и чего они требуют за свою помощь. – Вы, кажется, мало спите, – Кальдмеер задумчиво поглаживает висящую на груди эсперу, видимо, послужившую причиной язвительной реплики Вальдеса. – Эти ваши… ведьмы забрали ваш сон? – О нет, я всё ещё могу спать, – Бешеный смеётся в голос, а затем уже тише добавляет: – Просто мне это больше не нравится. Он вскоре уходит к себе, так ничего и не поведав о природе своих взаимоотношений с местными ведьмами, но Олаф так просто сдаваться не намерен.

***

Вальдес не появляется дома несколько дней: то ли избегает вопросов Кальдмеера – думать так немного смешно, кто убегает из собственного дома, чтобы не разговаривать с собственным пленником? – то ли просто слишком занят отправкой групп пленных моряков и солдат в неизвестных направлениях. Когда Бешеный всё же приходит, в руках его – неизменная бутылка вина, под глазами – глубокие тени, а на губах – улыбка, такая же легкомысленная, как и разговор, который он заводит. Это, кажется, совершенно обычный вечер. До тех пор, пока Вальдес не засыпает прямо в кресле, сделав едва ли пару глотков из своего бокала. "Хорошо, что Руперт сегодня к нам не присоединился", – почему-то приходит в голову мысль, пока Олаф озадаченно разглядывает мирно спящего вражеского адмирала. Уснуть в комнате никак не ограниченного в своих действиях пленника можно было бы только при ужасающей степени беспечности уснувшего – либо же при не менее ужасающей степени истощения. Кальдмеер не обманывается насчёт показательно расслабленного поведения Вальдеса: случись что – и тот перейдёт от расслабленности к боевым действиям раньше, чем любой нарушитель спокойствия успеет осознать, что натворил. Преспокойный сон в кресле с этой чертой характера Бешеного как-то не вяжется, зато заметно осунувшееся усталое лицо и порой подрагивающие, как бы сильно тот ни пытался это скрыть, руки – вполне. В который раз за время пребывания в Хексберг Кальдмееру чудится, будто странная, опасная сила толпится где-то за окнами его комнаты – как в самый первый день, когда ещё бушевал шторм. В который раз он, не задумываясь, хватается за эсперу, произнося короткую молитву, а затем задумчиво разглядывает лицо Вальдеса, памятуя о его обмолвке насчёт новоявленной нелюбви ко сну. Но спит вице-адмирал на удивление мирно, и Олаф, пожав плечами, решает оставить его в покое. Проспав едва ли пару часов, Вальдес просыпается ближе к закату: Кальдмеер понимает это по его слегка содрогнувшимся плечам, смотри он в этот момент в другую сторону – пропустил бы, потому что в остальном Бешеного ничего не выдаёт, и уже одно это представляет собой весьма любопытное зрелище. Вальдес медлит около минуты, не меняя позы и ровно дыша, и только пристально всмотревшись, можно заметить, как напрягаются, а затем медленно расслабляются мышцы в плечах и ногах: готовый к броску хищник оценивает обстановку, решает, что атаковать пока что некого, и медленно открывает глаза. – Выспались? – не удерживается Олаф от иронии. – Почти, – на какое-то мгновение Вальдес выглядит по-настоящему удивлённым, прежде чем прячет все прочие эмоции за обычной усмешкой. – Расскажите мне, – снова говорит Кальдмеер, пользуясь тем, что оборона Бешеного слегка ослабла: Олаф знает, что это так, даже если Вальдес так не выглядит. Ротгер откидывается в кресле назад, наливает себе вина и, глядя сквозь бокал на заходящее солнце, предлагает: – Я расскажу вам страшную сказку, если хотите. Время как раз к закату. – Пусть будет сказка, – легко соглашается Кальдмеер. – В Хексберг есть гора, а на горе живут девять ведьм. Люди зовут их кэцхен и привыкли бояться и уважать их силу, поэтому здесь не носят эспер и не молятся Создателю: ведьмам это не нравится, – Вальдес скользит взглядом по эспере Кальдмеера, – и теперь я начинаю понимать, почему. – Как вы заставили их выступить против моего флота? Или они просто защищают это место, потому что живут здесь? – Ведьмам надо чем-то питаться. Не скажу за всю нечисть, но кэцхен питаются страхами. Они заключают сделку с людьми: пища в обмен на желание. Одна ведьма – одна сделка. – И как много пищи они могут получить от кого-то вроде вас? Не проще питаться страхами тех, кого легче напугать? – скептически изгибает бровь Олаф. – О, это самое интересное. Обычные человеческие страхи, должно быть, не дают им умереть с голоду за отсутствием удачных сделок, не более того. Но заключая сделку, человек впускает кэцхен в свои сны, а там любой храбрец будет беспомощен и беззащитен, – Вальдес говорит драматичным шёпотом, чрезмерно играя лицом, будто и впрямь рассказывает ребёнку страшную сказку, а не делится личной историей. – Заставить человека бояться того, чего он никогда не боялся, того, что он всегда любил. Заставить его наяву страшиться того, чем напугали во сне – вот их любимое лакомство. – И какой срок исполнения этой сделки? – Желание ведьмы выполняют немедленно, как только сделка заключена. Каким образом она подписывается – этого вам знать не нужно. – Я имел в виду, как долго вас будут преследовать кошмары в плату за ваше желание? – Ах, это... – Вальдес беспечно пожимает плечами и отворачивается к окну. – Срока давности нет. Каждая ведьма будет получать свою плату, покуда жив должник. Либо пока он не заключит девять сделок, по одной с каждой ведьмой – говорят, плата за последнюю сделку покрывает долг полностью, одной-единственной ночью. Если только он сумеет её пережить. – Почему? Чем она отличается? – Восемь первых, как я и сказал, будут пугать должника тем, что наяву его не пугает. Но девятая... – Вальдес чуть поворачивает голову, и в свете бьющего в окно закатного солнца его глаза кажутся горящими углями. – Девятая заберётся в твою душу и заставит пережить как наяву то, чего ты на самом деле боишься больше всего на свете. Быстро моргнув, Бешеный будто сбрасывает с себя невидимый мистический покров и беспечно смеётся: – По крайней мере, так мне в детстве говорила прабабка. – Если одна сделка – это одна ведьма, насылающая кошмары до конца жизни... – Олафу совсем не смешно. – Ваше желание было довольно... объёмным. Сколько... Сколько сделок вы заключили, чтобы оно исполнилось? В этот раз Вальдес не юлит и не отшучивается, но на Кальдмеера он не смотрит, когда отвечает, вновь отвернувшись к окну: – Восемь. Олаф не уточняет, сколько из них заключалась ради утопления кораблей, а сколько – для спасения жизней. Его, кажется, и без этих подробностей достаточно мутит.

***

Он просыпается – и всё в порядке. Он просыпается, открывает глаза, и пол не обваливается, стены не сжимаются, потолок не норовит рухнуть прямо на голову, ничего вокруг не заполнено водой – всё действительно в порядке. Кровать под ним удивительно мягкая, чёрное шерстяное одеяло укрывает до самого подбородка, скользя по телу, бугрясь и перекатываясь мелкими волнами, почему-то совсем не в такт его дыханию. Это выглядит неправильно, и складки одеяла какие-то слишком уж мелкие и подвижные, а изнанка ощущается щекоткой, а затем и вовсе странными царапающими прикосновениями, будто сотни, тысячи маленьких, но жёстких ниток торчат с обратной стороны. Он пытается разгладить одеяло, но оно рассыпается под его руками, и в следующее мгновение он вскакивает на ноги, пытаясь стряхнуть с себя продолжающих отчаянно цепляться за него всеми лапками пушистых восьминогих созданий с безумно горящими в полумраке глазами. Он идёт и чувствует под босыми ногами их мохнатые тела, слышит хруст, ощущает, как растекается по подошвам что-то тёплое и склизкое, затекает меж пальцев, заставляя их слипаться, но он всё равно шагает вперёд, пока не понимает, что двери нет, и идёт он в никуда, в непроглядную тьму… Не в непроглядную, нет, тьма зажигается глазами – снова, но теперь их в тысячи раз больше, они везде, и следующий его шаг заканчивается не хрустом паучьего тельца: нога вязнет в липких нитях паутины, они оплетают его, врезаются в кожу, под кожу, разрезая ступню до кости, и жадные, голодные чёрные твари устремляются туда. Вскрывают жвалами беззащитную плоть, кромсают, рвут, протискиваются глубже, пробираются вверх по ноге изнутри, пока другие их собратья облепляют всё его тело снаружи. Он дёргает ногой – но это бесполезно, взмах рукой – и вот уже и она накрепко застряла в паутине, не давая дотянуться ладонью до затылка, чтобы стряхнуть ползущего по нему паука. Тот перелезает через голову, путаясь в волосах, утягивая их за собой, выползает на лоб – и вот его передние лапы можно увидеть свисающими над глазами, слишком, слишком близко! Он мотает головой из стороны в стороны, но паук цепляется только сильнее: за волосы, за брови, за… Резкий тычок, брызги крови – ему кажется, он может услышать звук, с которым лопается глазница, прежде чем почувствовать, как внутрь пробираются мохнатые лапки. Он просыпается и первым делом сбрасывает на пол одеяло, прежде чем с облегчением вспоминает, что оно стёганое. Не шерстяное.