Девятый кошмар

Их время в доме Вальдеса и впрямь подходит к концу: сразу после Излома они отправятся в Ноймар, а оттуда – Руппи пока не знает наверняка, но думает, что, наверное, всё-таки домой, если только Ноймаринен по какой-то причине не решит отказаться от обмена пленными. Излом в Хексберг празднуют на площади, шумно и весело, с музыкой и обязательно танцами. Вальдес зовёт Фельсенбурга и Кальдмеера присоединиться, и последний соглашается за них обоих – хотя Руперт подозревает, что делает он это лишь ради того, чтобы смог пойти Руппи, иначе, конечно, оставшийся бы составлять компанию своему адмиралу. Даже если и так – жаловаться Руппи, конечно, не будет: посмотреть на местные изломные обычаи ему гораздо интереснее, чем сидеть в четырёх стенах, пусть даже и с обожаемым адмиралом. Он успевает выучить два с половиной местных танца (в последнем слишком много запутанных движений ногами), перепробовать почти все местные блюда и половину напитков (совсем по чуть-чуть, чтобы не свалиться с ног раньше времени, но, возможно, это всё же сказалось на его способности запоминать движения танца) и познакомиться с компанией своих ровесников, прежде чем понимает, что давно не видел Кальдмеера. После получаса скитаний по площади и окрестным улицам приходится признать, что его, похоже, обвели вокруг пальца: адмирал и впрямь явился на празднование только для того, чтобы привести сюда Руперта. Как ребёнка. А сам при первой же возможности ушёл. Вообще Ледяной дружеских посиделок и разного рода праздников в компании своих моряков обычно не чурался, но тут, конечно, случай особый: может быть, адмирал не хочет праздновать с врагами, может быть, вновь разболелась не до конца зажившая голова, а может, местные обычаи чем-то ему претят. Поразмыслив, Руппи приходит к выводу, что раз уж его привели сюда – чуть ли не за руку, – то, значит, Кальдмеер точно не будет против, если он задержится. Так что Фельсенбург с чистой совестью учится танцевать ещё несколько танцев – с переменным успехом, заводит новые знакомства, пробует новые блюда, новые напитки – всё вокруг новое, необычное, и хотя бы на эту ночь можно забыть о своём незавидном – вроде бы – положении пленника, с чистой совестью отпраздновать жизнь своих всё-таки не погибших в шторме друзей и товарищей, и просто быть, не думая о лишнем и серьёзном. К дому Вальдеса его, изрядно захмелевшего, провожают, когда ночь уже переваливает за середину, и люд на площади начинает потихоньку расходиться на отдельные компании: Руперта тоже зовут сразу в несколько, но он решает, что на сегодня достаточно. Он смутно припоминает, что и Вальдес в толпе не мелькал уже давненько, но не может сообразить, когда именно видел его в последний раз, и решает, что это, в конце концов, не его ума дело – где и как вице-адмирал Талига проводит изломную ночь. Внутри темно и тихо: похоже, Вальдес отпустил всю прислугу на празднование, так что до утра – или скорее до полудня – они тут предоставлены самим себе. В каком-то смысле это даже злит: как будто их не воспринимают всерьёз, как будто они не могут представлять из себя никакой опасности, так что не обязательно беспокоиться о том, чтобы над пленниками был хотя бы какой-то надзор. С другой стороны – разве это не признак того, что Руперт фок Фельсенбург и Олаф Кальдмеер – безукоризненно благородные люди, не заслуживающие проявления недоверия? И вообще – Руппи спотыкается о свои ноги и останавливается, не дойдя двух шагов до лестницы, – кто сказал, что за ними никто не присматривает? Может, Бешеный расставил везде тайных соглядатаев, на случай, если пленники, почувствовав свободу, решат вытворить что-нибудь – и тут-то он их, конечно, сразу поймает, и… Что "и" – пьяный разум Фельсенбурга не додумывает, но, не без труда развернувшись, Руппи возвращается к входной двери, чтобы внимательно посмотреть вслед своим провожающим. Те уже скрылись за поворотом, поэтому он на всякий случай всматривается в близлежащие кусты и, не найдя там ничего подозрительного, всё же заходит внутрь, где поднимается по лестнице, стараясь не шуметь – без особого, впрочем, успеха, – и на каждом шагу останавливаясь, чтобы оглядеться вокруг. Уже почти пройдя мимо комнаты адмирала, он вдруг видит тонкую полоску света под дверью – значит, Кальдмеер ещё не спит. Может быть, потому, что ждёт возвращения своего лейтенанта, чтобы убедиться, что он безопасно добрался назад? Растроганный, Руппи решает, что нужно немедленно показаться адмиралу на глаза, чтобы успокоить его, и поэтому быстро открывает дверь. Спохватившись уже на пороге, он запоздало стучит в дверной косяк, а затем поднимает глаза. Кальмеер сидит в кресле и читает книгу, пользуясь светом от камина и стоящих на столе свечей. Он удивлённо поднимает голову на шум, а затем спокойно кивает: – А, ты вернулся. Хорошо, – после чего снова опускает голову к недочитанной странице. Как будто ничего особенного не происходит. Как будто его адъютант не застыл столбом на пороге его комнаты глубокой ночью, ошеломлённо глядя на кровать в углу. Как будто на этой кровати прямо поверх покрывала не спит преспокойным сном Ротгер Вальдес, свесив на пол одну ногу в неснятом сапоге и прикрыв глаза рукой. – А… – Руппи, по правде говоря, не может придумать, что конкретно сказать. – Ты что-то хотел? – Олаф недоумевающе приподнимает одну бровь и выжидательно смотрит. Будто и впрямь ничего такого уж из ряда вон здесь нет. Может быть, это просто Руппи слишком пьян? Да, должно быть, так оно и есть. Ему, пожалуй, лучше скорее пойти и прилечь. – Н-ничего, – не без труда произносит он, – я… Спать пойду. – Иди, – всё так же невозмутимо отвечает Кальдмеер. – Доброй ночи. Фельсенбург несколько раз кивает – не нарочно, просто слишком тяжёлая голова никак не хочет подниматься обратно после первого кивка – и уходит к себе. Утром – наступившим для него ближе к ужину – он лишь смеётся над самим собой и своими пьяными ночными бреднями. К счастью, адмирал милосердно не упоминает о произошедшем.

***

Он лежит неподвижно и смотрит на стену. Не то чтобы зрелище было таким уж захватывающим, просто почему-то невозможно ни пошевелиться, ни отвести глаза, даже если смотреть не хочется. Там, в стене, что-то есть. Или кто-то. Деревянные панели вздымаются буграми, будто они сделаны из ткани, и эти бугры проползают то вверх, то вниз, увеличиваются в размерах и количестве, затем уменьшаются снова, ускоряются, замедляются, а он всё смотрит и ждёт: выползет ли этот "кто-то" наружу, чтобы его можно было увидеть. Но никто пока что до сих пор не выполз – или он этого просто не заметил, потому что возле самой своей ноги он вдруг чувствует шевеление: прогибается матрас под весом чего-то не слишком большого, в одном месте, во втором, вот уже в пяти местах – а он всё ещё не может даже повернуть голову, чтобы посмотреть, что там. Просто лежит неподвижно. Смотрит в стену. Чувствует, как нечто передвигается по кровати ближе. Чувствует, как оно касается его ноги. Прикосновение мерзкое: холодное, липкое, будто чья-то потная ладонь – хотя это и есть ладонь, он может сосчитать пальцы, обхватывающие его лодыжку. Ладонь больше ничего не делает, просто держит, и больше всего на свете её хочется сбросить. Но он всё ещё не может двигаться, и всё ещё вынужден смотреть в стену, под покрытием которой ползучее нечто продолжает выписывать свои узоры, пока чьи-то невидимые руки хватают его уже за обе ноги: на лодыжках, икрах, под коленями, они двигаются, бесцеремонно оглаживают его бёдра, оставляя за собой склизкий след. Их всё больше, они подкрадываются от изголовья, скользят по плечам, по ключицам, вкладывают свои влажные пальцы в его ладони, оборачиваются вокруг его шеи, сжимая её – а перед его глазами только неестественно изгибающиеся изнутри деревянные панели, и он вынужден терпеть эти нежеланные, отвратительные прикосновения, не в силах даже открыть рот, чтобы закричать. Первое, что он делает, проснувшись, – идёт – почти бежит, если уж говорить честно, – к морю, чтобы отмыться, наплевав на холод.