Недосягаемость

Учеба всегда была отдушиной, доступным способом сбежать от суровой реальности, пропитанной осознанием неизбежности смерти, запахом табака и спиртного. Дома он был тенью. Необязательной переменной в формуле собственной семьи. Ребенком, который был, но которого никто не хотел. В школьных стенах, однако, ситуация обстояла иначе. Там он сиял ярко, подобно полярной звезде. Учителя, окрестившие его гением, божились, что Джон со своим пытливым умом и феноменальной памятью обязательно окажется в науке. Все задания он выполнял с такой легкостью, будто проживал свою вторую жизнь. Вместо игрушек у него были потрепанные энциклопедии и сборники задач по математике для одаренных и высокомотивированных детей, взятые в местной библиотеке. Будучи совсем ребенком, Джон мог часами сидеть над учебниками, погружаясь в материал с головой. Когда он осваивал программу и самостоятельно проходил годовой материал за квартал, на лицах преподавателей неизменно появлялось удивленное выражение. Слетавшее с их уст робкое «Ты действительно разобрался со всем этим сам?» заставляло Джона по-настоящему ощутить свою значимость. В такие моменты он переставал быть призраком, убиенным равнодушием. Он становился личностью, полноценным человеком, чей интеллект заслуживал признания. И только этот мимолетный миг блаженства позволял Джону отмахнуться от насущных проблем и не застрять на мертвой точке развития. Джону льстило внимание, но его родители никогда не закрывали эту потребность. Их мир, пропахший перегаром и бедностью, был герметичен, в нем не было щели для детских амбиций или боли. Поэтому мальчишке приходилось стараться изо всех сил, чтобы сполна восполнить то, чем он оказался обделен дома. Расправив плечи в лучах чужого восхищения, дорвавшись до простого человеческого признания, он уже не мог остановиться. Это чувство стало подобно эйфоретику: чем больше он получал, тем больше ему не доставало, и вскоре все существование юного Харриса свелось к единственной цели — воссиять так ярко и пылко, чтобы окружающим выжгло сетчатку. И ведь действительно выжигало! Вот только не всем... Заполучить признание родителей оказалось задачей за гранью его возможностей: как бы Джон ни старался, он не мог заслужить даже неаккуратно брошенного взгляда. Возвращаясь домой к рваным обоям, пожелтевшему от никотинового дыма потолку, застоявшейся в вазе воде с давно почахшим цветком и безразличному лику матери, что всегда без исключения выглядел безжизненным и уставшим, он забивался в угол самой далекой от кухни комнаты и, поддавшись чувству всеобъемлющей тоски, назло всему миру неприлично громко всхлипывал и утыкался носом в дрожащие колени. Отец, если был дома, давал ему за это оплеухи, и это была единственная возможность получить подтверждение того, что его все же видят и слышат. Острый, развитый не по годам детский ум не был готов к тяжелому, гниющему под самым черепом, осознанию — ему нет места в этом доме, и, вполне возможно, во всем этом чертовом мире. Джон человек. Человек со своими чувствами, страхами и обидами. Но его характер не позволяет ему плакать на публике. «Стальной стержень!» — восклицали на его феноменальную стойкость многие, но этим «многим» Джон лишь фыркал в лицо. Знали бы они, чего стоит его выдержка — несомненно бы поразились собственной узколобости. Но признаться в истинной причине принципиальности позиции «держать все в себе» он не мог, а потому кусал губы и предпочитал ретироваться, скрываясь от неудобных вопросов. В социуме честные ответы никому не нужны. Разговоры о прошлом неудобны, неприятны и унылы. Была ли хоть одна веская причина вплести в спор рассказ о детстве и трудных отношениях с отцом? Точно нет. Жаль только, что от воспоминаний это понимание не спасало. В тот погожий день Джон получил травму. Из натурального любопытства полез на пожарную лестницу. Залез-то без проблем, зато, когда по-дурости решил спрыгнуть с небольшой высоты вниз, не рассчитал расстояние и угол и вот — растяжение. Казалось бы — мелочь, но к вечеру мальчишка, проведший на ногах порядка десяти часов, помогая матери по дому, уже не мог сдержать слез. Мышцы изнывали от навязчивой боли, и соленая влага с тихим шмыганием скатилась по щекам. Входная дверь закрылась с дребезжащим хлопком, и без того пошарпанная шпаклевка упала на покрытую темными пятнами тряпку, заменявшую коврик. Отец был в бешенстве. Позже выяснится, что его в очередной раз уволили с мелкой подработки. О причине догадываться не приходилось — «нахождение на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения» привычная для их семьи ситуация. Тяжелые шаги то удалялись, то приближались. Джон ежился. Сердце неистово колотилось, а мальчишка всем своим нутром предчувствовал приближающуюся взбучку. Мужчина нашел сына за комодом в дальней комнате. Лишь по прошествии годов детская наивность перестала мыслить взор, а Джон понял, что это отнюдь не было случайностью, — отец искал его намеренно. Отца не вело к нему магическое чутье, как маленький Джон себе придумывал, пытаясь вообразить, будто они хоть как-то связаны. Застав мальчишку за «непозволительным» актом слабости, Харрис-старший сплюнул на пол возле дрожащего от всхлипов тела и раздраженно заявил: — Вместо сына вырастил бабу на свою голову! Какой позор... Настоящий мужик никогда не плачет. Джон до сих пор не знает, что на него нашло в тот момент. Он ощутил такой порыв бессилия и злости, что слова сорвались с губ сами. И вероятно, парировать кратким: «Тебе-то откуда знать?» — было не лучшим решением в жизни Джона. Эту теорию подтверждал надолго запечатленный в памяти вид собственного обезображенного от плача лица, обрамляемого разбитой губой. Этот эпизод отпечатался в памяти горьким напоминанием: слабость губительна. Он был истинным сыном своих родителей, поэтому губительному самобичеванию выбирал иной способ справляться с зияющей дырой в сердце — насилие. Не беспочвенную и слепую жажду крови, а подавление слабейшего большинства. Школа — единственное место, в котором Джон не чувствовал себя загнанным в угол, поэтому там он стремился занять наиболее выгодное положение в неустойчивой детской иерархии. Детьми управлять легко. Стоит лишь приноровиться и от пары ненароком брошенных слов разразится ссора. Он знал заядлых сплетников, знал, как распространить информацию, — ложную иль правдивую было совершенно неважно. От этого Джон ощущал себя значимым, власть сладким медом разливалась по его душе. Он никогда не рассматривал людей как отдельных личностей. Было это особенностью его мозга, выстраданным личным механизмом защиты или ему действительно было все равно, сказать теперь сложно. Джон четко осознавал свое превосходство над другими. Его ум — весомое преимущество, хотя славился Харрис далеко не только поразительными успехами в учебе. Удивительный талант строить старшим глазки не раз спасал ему шкуру. А шкура овечья, одновременно с этим, сидела на нем как влитая. К тому моменту, когда благоговеющие перед ним учителя начинали понимать, что Харрис не жертва чудовищной несправедливости, а расчетливый хищник и по совместительству зачинщик практически каждой вспыхивающей в стенах учебного заведения драки, сверстники уже опасались смотреть ему в глаза. Без опаски дышал в сторону Харриса только один человек. Прозвище «вездесущая» подошло бы надоедливой Молли как нельзя лучше. Была девчушка напрочь лишена инстинкта самосохранения или дело крылось в чем-то ином, Харрис в то время не понимал, да и волновало его это меньше, чем раздражение, которое закипало в венах каждый раз, когда эта неугомонная особа открывала свой рот. Впрочем, в свете последних событий, это больше не казалось чем-то важным. Прошлое определяет личность. Но перебирать в памяти воспоминания о нем для Джона всегда было сродни акту мазохизма, и он прекрасно знал причину, по которой возвращался к этому с упорством наркозависимого. Действо это, в общем смысле, было бессмысленным, но каждый раз, когда Джон находил очередную тонкую ниточку, связывающую его настоящее с временами далекими, это давило ему на глотку и заставляло продолжать искать. Он каждый без исключения раз внутренне содрогался, ведь стоило раскрыть глаза и посмотреть внимательнее, становилось ясно видно, что одно незначительное событие повлияло на другое, то — на третье, и в конце этой мучительно долгой цепочки стоял он — нынешний Джон. Излишняя саморефлексия никогда не упрощала его жизнь. Но Джон привык делать все назло, — даже себе. Все же, он помнил слишком многое, и совладать с этим проклятьем в обличии дара ему придется хотя бы ради того, чтобы в итоге понять себя по-настоящему. Мысли становились все мрачнее, пока прохладный ветер резво дул в спину и с мурашками забирался под белоснежную футболку. Дышать влажным воздухом было тяжело, а за ребрами осело какое-то скверное и тягостное чувство. Парень потер предплечья и приподнял плечи, пытаясь сохранить немного тепла. Он пожалел, что не накинул хотя бы ветровку, хоть и не мог понять, от чего ему холоднее: от мыслей или от непогоды. Джон шагал вдоль едва освещенной улицы, почти не разбирая дорогу. Когда воспоминания будоражили нервную систему с особым упорством, а кровь начинала бурлить, он глушил приступы легкой агрессии, пиная ни в чем не повинные камни. На смену вспыхнувшей злости слишком быстро приходила тревога и Джон, шумно вбирая в легкие воздух, пытался отвлечься от странного зудящего предчувствия. Легкая пелена мылила взор, а израненные губы дрожали, но он не мог позволить себе эту слабость. Джон настырно смахивал с глаз мешающую влагу и, еле перебирая ногами, продолжал свой путь. На половине пути Джон замедлил шаг. Не намеренно. Его не радовала перспектива провести наедине с собственными мыслями на несколько минут дольше необходимого, но силы внезапно покинули его тело. Кто-то будто щелкнул невидимый переключатель и перевел его в режим энергосбережения. Ноги стали ватными. Колени подкашивались, а веки отяжелели и начали закрываться сами собой. Джон вновь глубоко вдохнул прохладный воздух. Его не хватало, словно кислород не доходил до легких. Горло отозвалось мимолетной вспышкой ненавязчивой боли, неубедительно угрожая воспалением. Сразу после этого Джон вновь подался вперед. Физических сил не прибавилось, ноги шаркали по земле и грязи, но привычка, выработанная с годами, толкала его в спину — останавливаться нельзя. До перегруженного мозга не сразу дошло, что конечная цель маршрута достигнута. Джон не менее минуты втыкал в никуда, пока не понял, что разглядывает раму знакомого окна. Долгожданное облегчение накрыло с головой — всего через пару минут эти гадкие мысли исчезнут. А исчезнут ли? Внезапно, Джон опешил и замер, немигающим взглядом уставившись на слабый свет от настольной лампы, просачивающийся сквозь приоткрытые шторы. Откуда в нем эта слепая уверенность в том, что где-то там, за кирпичной стеной, близь синеглазого юноши ютится умиротворение и покой, которого Харрис так отчаянно ищет? Почему в какой-то момент своей жизни он взял на веру, что переменная «Лололошка» обязательно равна сумме констант «стабильность» и «безопасность»? Если смахнуть с глаз предательскую пелену слез и взглянуть на ситуацию трезво, то это не имеет никакого смысла. Джону нужна стабильность, но Джону не нужен никто. Зависимость — это риск, неоправданная плата за незначительные вещи вроде чужого присутствия рядом, мимолетных проявлений заботы и обжигающих касаний. Любовь — бред. Она значит не больше, чем кофе по утрам, — просто привычка. Лололошка тоже «просто привычка». «Просто слишком удобный», «просто слишком прилипчивый», «просто слишком приелся», — но боль, с кровью разливающаяся по телу, оседающая на ребрах и вызывающая спазмы в желудке, говорит иначе. Джон не хочет привязываться. Не хочет, потому что стоит Лололошке узнать хотя бы о десятой доли скелетов в потайном шкафу, — он сбежит, сверкая пятками, и парень вновь останется один на один с всепоглощающей Пустотой. Так уже происходило прежде. Парень не хочет зацикливаться на этих событиях давно минувших лет, но неприятная горечь за годы так и не растворилась в желудке окончательно. Хотелось вцепиться в свои виски, вдавить внутрь, забыть навсегда. Но невозможное возможно только в сказках. Может, поэтому запах сигарет все еще ассоциируется с вечерним закатом и видом на город, заставляя его незаметно трясти головой, прогоняя образ чужого презренного лика. Слова, слетевшие тогда с опротивевших уст, до сих пор звоном стоят в ушах. Джон сознательно закрывает глаза, ведь отсутствие жгучей необходимости встречаться лицом к лицу с правдой дает какое-никакое успокоение. Притворяться, будто держишь все и всегда под контролем, непросто, но это единственный способ избежать рваных ранений. Он не обязан приходить. Не обязан отвечать на сообщения, не обязан противиться своей природе, чтобы увидеться с раздражающим синеглазым юношей. Харрис мог бы просто махнуть рукой и сбежать, мог бы на ходу придумать ленивую и совершенно несуразную отмазку, в которую его несмышленный приятель обязательно бы поверил, но что-то заставляло его — уверенного и непоколебимого — сомневаться. Развернуться и уйти сейчас — все равно, что без боя принять поражение перед ликом собственного беспочвенного страха. Поражение. На вкус, как сажа, на деле — еще одно проявление слабости. Поэтому Джон судорожно вбирает влажный воздух в легкие и делает шаг вперед. «Если будешь сомневаться, то потеряешь не частичку себя, ты потеряешься сам», — незамысловатая фраза, как-то раз брошенная Джоном мимоходом. С тех пор, как Лололошка до отвратного плотно вошел в его жизнь, парень не раз убеждался в правдивости этой мысли на собственном горьком опыте. Убеждался, но продолжал наступать на грабли, расположение которых успел выучить наизусть. Почему так происходило — ему было непонятно, а диссонанс между чувствами и действиями только усугублял ситуацию. Открытое окно манило, но не так сильно, как мысль сдаться, закрыться в темной ванной и, вопреки всем патетичным речам о победе над собственным страхом, вжаться в холодную плитку спиной и закрыть уши руками. Что-то внутри болезненно скреблось и, в попытке защититься от этого навязчивого чувства, парню хотелось вновь спрятать лицо в коленях. Однако Джон уже не маленький, поэтому он не может идти на поводу у каждого импульсивного желания. Ведь кто, если не он, пойдет наперекор всему? Кто бросит самоуверенный вызов этой отвратительной жизни? И кто спасет его от той же ничтожной участи, что постигла когда-то отца? Для того, чья личность годами строилась на борьбе с внутренними демонами и стремлении приблизиться к недостижимому идеалу, стать примером совершенного человека, «сдаться» — никогда не было рассматриваемым вариантом. И, пусть его представления об идеале несколько расходились с принятыми в обществе, он продолжал следовать своей цели, успешно создавая образ волевого и недосягаемого парня. Заткнув бессмысленную тревогу и иррациональный страх, Джон наконец сдвинулся с места. Ухватившись за карниз, он подтянул себя и толкнул плечом приоткрытое пластиковое окно. Вывалившись на подоконник, он, переворачиваясь, задел коленом керамический горшок. Тот с грохотом ударился о паркет и разбился. Сердце замерло. Харрис тупо уставился на последствия своего неаккуратного вторжения. Фиалка, с трепетом взрощенная его другом, казалось, смотрела на него с укоризной. Сцена походила на настоящее место преступления, где жертвой чудовищного убийства оказалось... растение. Чертов Ло заразил его идиотизмом. Эмпатия к какой-то траве? Бред. — Сам виноват, — буркнул парень и неловко отвел взгляд, спрыгивая с подоконника. Ботинки оставили грязные следы на белоснежной поверхности, добавив колорита и без того «очаровательной» картине. Недолго думая, Джон аккуратно вытер подошву о цветастый ковер — хуже все равно уже не будет. — Это всего лишь цветок... Джон поджал губы и осмотрелся. Спальня оказалась пуста. Он прикусил язык, сдерживая себя от разочарованного вздоха. Чувство странной детской потерянности заскреблось за ребрами. Джон чувствовал себя совершенно нелепо. Все эти сомнения, вся эта внутренняя борьба, оказались... напрасными. Он ждал столкновения, напряженных разговоров, навязчивых прикосновений, но получил лишь пустоту. Не ту тягучую и липкую, которая ждала его в съемной квартире, но от того не более приятную. Парень колебался. Он редко чувствовал себя не в своей тарелке в этой квартире, но в этот раз все ощущалось как-то... неправильно. Единственный источник света — настольная лампа — выглядел одиноко, а вокруг царила звенящая тишина. Никто не встречал, не вешался ему на шею, и от этого стало не по себе. Успокоиться. Нужно успокоиться. Найти Ло, услышать его голос и... что делать дальше — Джон не решил, но без промедления юркнул в коридор, лишившись прежней нерешимости. Парень не вдавался в семейную подноготную лучшего друга. Знал, что Лололошка живет с дядей по отцовской линии, но по-необыкновенному совпадению ни разу не встречался с ним лично. Может, оно и к лучшему — характер Харриса терпеть готов был не каждый, а лишиться безопасного пристанища хотелось мало. Отсутствие Лололошки, который мог бы подтвердить, что жилплощадь действительно пуста, напрягло. Знакомиться с его родственником с глазу на глаз без присутствия друга желания не было. Объяснять, как Харрис появился посреди ночи в чужой квартире, было бы, определенно, неловко. Не издавать шума при передвижении оказалось нетрудно — все же, нежелание загреметь в СИЗО за вторжение в частную собственность неплохой мотиватор. Вполне возможно, подобная дотошливая осторожность была излишней. Но мог ли предполагать Джон, что стоит ему подойти к кухне, как из дверного проема с криком умирающего лебедя и метлой в руках вывалится взъерошенное нечто, измазанное чем-то белым? Едва ли. Джону кричать не пристало по статусу. Безмолвно отшатнуться — верх того, что он мог себе позволить, но молчание не помогло ему избежать небрежно брошенной на проходе обуви, чуть не ставшей причиной его бесславного падения. Попятившись, Джон врезался в гардероб и непроизвольно зашипел, когда с коротких крючков на голову свалились осенние вещи. Ориентация в пространстве была потеряна, однако худшей частью циркового представления оказалась не одежда, неприятно ударившая по макушке, а чертов веник, всего через мгновение прилетевший парню прямо по лицу. Что за вздор?! — Придурок, это я! — тут же взвыл Джон. Отфыркиваясь от пыли, он легко поморщился и попытался оттолкнуть от себя деревянные прутья. Мысленно парень уже представлял, как открутит другу голову за эту нелепую попытку экранизации сцены из дешевого комедийного комикса. Видимо, распознав в голосе знакомые нотки, Ло остановился и, тяжело дыша, с трудом нащупал выключатель. Коридор озарился ярким светом. Джон не сразу осознал, что таращится на Лололошку с несвойственным ему нескрываемым удивлением. Белый осадок на внешних прядях шатеновых волос, напудренные щеки, белесый нос, белеющий потрепанный кухонный фартук... Подозрительный порошок осел даже на кончиках длинных ресниц — чего уж там? Ситуации, видимо, не хватало комичности. Ло, как по команде, чихнул, и пыль тут же полетела в Джона. Харрис драматично опустил взгляд вниз, осматривая себя, стряхнул малую часть приставучей пыли на пол и, сделав глубокий вдох, попытался совладать с растущим раздражением. — У тебя есть ровно пять секунд, чтобы убедить меня отказаться от идеи придушить тебя. — Подожди! Дай мне объясниться, — Лололошка энергично замотал головой и поднял руки вверх, капитулируя. — Ты вел себя подозрительно, я перепутал тебя с домушником... — Объясниться? — Джон раздраженно хмыкнул. — Ты настучал мне пыльным веником по голове, испачкал одежду. По твоей вине я чуть не убился о твои ботинки — сколько раз я говорил тебе не оставлять их на проходе? Тот факт, что ты все еще в состоянии извлекать из себя членораздельные звуки — величайшая милость, — он на мгновение прикрыл глаза, подавляя нахлынувшую злость. — Какой к черту домушник, Ло? Ты сам пригласил меня. — Ты меня игнорировал, вот я и подумал, что не явишься! — чересчур громко проговорил юноша. — Я написал, что приду, идиот, — Джон на половину минуты снял очки и потер переносицу, маскируя раздражение под усталость. — Почаще вырубай свой гребаный беззвучный режим, — он хотел было по привычке толкнуть Ло в плечо, но вовремя отдернул руку, пренебрежительно вытирая ее о ближайшую висящую кофту. — А теперь серьезно, что стряслось? Какого хрена ты выглядишь так, будто сбежал из наркокартеля? Ло смущенно улыбнулся и потер затылок. Шестеренки в его голове крутились с трудом, и он, кажется, так и не придумал ничего лучше, чем застыть в проходе. Такое очевидное нежелание пропускать его на кухню, лишь усилило подозрения Джона. Харрис терпеть не мог, когда ему что-либо запрещают, и едва ли Ло обладал карт-бланшем в этом вопросе, поэтому парень, недовольно цокнув языком, стремительно выхватил из чужих рук метелку и стукнул ей по шатеновой макушке. Юноша рефлекторно отшатнулся и закрыл голову руками. Джон без промедления воспользоваться минутным смятением друга и, проигнорировав возмущенный возглас, ступил в темное помещение. Щелкнул выключатель, и помещение залило теплым светом. Глаза Джона округлились, а он сам невольно задергал ногой — то ли отстукивая ритм какой-то навязчивой мелодии, то ли используя азбуку Морзе в тщетной попытке сыскать помощи у подвальных крыс. Лицезрение сия ужаса наталкивало Джона лишь на одну мысль: некогда уютная кухня теперь напоминала место преступления. Но больше всего сбивал с толку даже не порошок, заслонивший собой паркет, и не лежащие на столе конверты, по-странному гармонично соседствующие с неопознанными брусками, а метающийся по комнате неловкий, практически виноватый взгляд Лололошки. Различив на одном из брусков след от зубов, Харрис нахмурился. Загадок становилось все больше, но тайны только подстегивали внутреннее природное любопытство. Неоднозначные выводы напрашивались сами собой. Осмотревшись еще раз, он многозначительно кивнул в сторону беспорядка и уверенно заявил: — Я не собираюсь покрывать тебя, если ты додумался держать у себя наркоту. — Все не так! — Лололошка активно замахал руками, и Джон мысленно иронично заметил — вот-вот, и взлетит птенчик. — Просто выслушай меня, ладно? — В темпе. — В общем... Я проголодался и решил пожарить блинчиков. Уже начал замешивать сыпучие ингредиенты, но как ни кстати приехал курьер. Ну, я и оставил миску на столе, а сам пошел принимать заказ. Притащился с коробкой сюда, а там... — Героин? Ло обреченно вздохнул. — Мел. Харрис сконфуженно моргнул. А потом еще раз. И еще один. Для пущего эффекта он даже снял очки, чтобы внимательно уставиться на своего друга, пытаясь по ментальному Bluetooth'у передать сигнал о том, что тот облажался. Под пристальным взглядом янтарных глаз, юноша на мгновение ссутулился и не нашел иного способа привести аргументы к тому, что его мозг еще не иссох, кроме как указать пальцем на уже примеченный Харрисом надкушенный брусок. Неловкую тишину это так и не прервало, потому что никаких дополнительных объяснений или выводов за этим действом не последовало. Тогда Ло хватило наглости расправить плечи, поднять подбородок и гордо добавить: «Чтобы есть». Взгляд Харриса, колкий и неприятный заставил невольно съежиться. Юноша почувствовал себя неуютно, мгновенно потупил взгляд и насупился. — Ты что животное? — то ли укоризненно, то ли устало выплюнул Джон. — Ты скажи мне, если что, могу тебя и козлом кличить. — В интернете сказали, что вкусно, — вяло попытался оправдаться Лололошка, но не поверил сам себе. — И как оно? — Это уже вторая часть истории, — юноша томно вздохнул и вновь переключился на режим страстного рассказчика: — Вытаскиваю я эту херню, чтобы попробовать... Там еще и разные вкусы есть, кстати, — проигнорировав красноречивый взгляд друга, Ло продолжил: — Ну, откусываю от одного бруска, жую и еле сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть прямо на пол, такая мерзость! Ощущение, словно наелся грязи, вот честно, — Ло показательно сморщился. — Ринулся я, значит, к раковине — рот промыть, и задел случайно боком стол. Миска с мукой, стоявшая на краю, тут же улетела на пол, и я, подскользнувшись, рухнул следом. Весь, блин, перемазался и исчихался. Джон на мгновение зажмурился, пытаясь мысленно визуализировать произошедшее. Выглядело убого. Но... черт, Харрису бы точно не хотелось этого признавать, но он привык. Привык к странным выходкам своего друга, привык к нелепым ситуациям, в которые тот попадал, привык к беззлобным словесным перепалкам и этому смущенно-виноватому взгляду, который Лололошка бросал на него. Это было по-своему мило, но сама мысль об этом казалась Джону чертовски сентиментальной. — Допустим, — парень кивнул, складывая последние кусочки пазла, но не удержался, чтобы не поинтересоваться: — И каким же образом мука оказалась не только на полу? — Да вот, окно решил открыть... — С таким сильным ветром сквозняка не миновать. — Ну, вот и я подумал об этом... когда все разлетелось, — Ло глупо всплеснул руками, застенчиво улыбаясь. Джон не ответил. Ло всегда был таким: сначала поступает, как вздумается, а потом разгребает последствия собственноручно созданных неприятностей. Тяжелый вздох не заставил себя ждать. Харрис на мгновение возвел взгляд к потолку, готовый чуть ли не взмолиться, взывая к несуществующему Богу адекватности, покровительство которого явно не стало бы лишним дополнением к его другу. Скрестив руки на груди, он вновь воззрился на Лололошку, а затем строгим и бескомпромиссным тоном произнес: — Я — в душ. Ты — остаешься здесь, убираешь все до последней пылинки, да так, чтобы кухня сияла. И чтоб, когда я вернусь, она больше не напоминала склад стройматериалов. Потом можешь умыться и сам, но не перепутай последовательность, а то, зная тебя, опять перепачкаешься. План действий понятен? Вопрос был скорее риторическим, но Лололошка все равно согласно закивал, предпочитая не вступать в бесполезную полемику. На крики никто так и не вышел. Отсутствие посторонних людей в доме (особенно, если под «посторонним» подразумевался юридический хозяин помещения) обнадеживало. Хозяйничать в такие моменты в квартире было для Джона делом привычным. Отрицать деградировавшую совесть как возможную причину такого поведения было нельзя, но, скорее всего, проблема лежала глубже. По какой-то причине Харрис был свято убежден, что все принадлежащее Ло обязательно должно принадлежать и ему тоже. Это эгоистично, излишне самоуверенно и неправильно, но из всех этих «эгоистично», «самоуверенно» и «неправильно» формировалась личность Джона. Брать желаемое без задней мысли — ключевой принцип его философии. Дают — бери, бьют — отбери. Эта внешняя бесцеремонность, ставшая его визитной карточкой, странным образом придавала фигуре Джона статусность и помогала в поддержании авторитета. Ведь кто захочет вступать в открытую конфронтацию с парнем, который по ленивому щелчку пальцев может лишить тебя всего: уверенности в себе, преданных или не слишком друзей, смысла жизни и желания вставать по утрам? Переступив порог родной комнаты, Джон без промедления направился к высокому шкафу и широко распахнул его. Он не испытывал ни толики стыда, роясь в чужих вещах. Напрочь игнорируя комплект собственной одежды, оставленный «на всякий случай» и ни разу с тех пор не использованный, он имел наглость недовольно цокать и отбрасывать в сторону вещи, которые по какой-либо причине не приходились ему по душе. В оправданиях не было нужды, ведь Лололошка, в итоге, никогда не акцентировал на подобном внимание, просто позволяя другу брать, что тот пожелает. На редкое, скорее, формальное недовольство со стороны синеглазого юноши парень, однако, фыркал и отмахивался. Признаться в том, что запах дешевого одеколона с небезызвестного маркетплейса заставляет его ощущать прилив по-странному дурманящего умиротворения, все равно, что признаться в убийстве, — совершенно нелепо и нерационально. Даже спустя годы он не мог классифицировать то необъяснимое тепло, которое разливалось внутри грудной клетки подобно горячему чаю с медом, вроде того, что Лололошка не редко предлагал Джону во время легкой простуды. Заимствование одежды — не просто чудная привычка. Это смесь осознания близости и кислотного запаха цитруса, но Джон ни за что не произнесет этого вслух. Даже наедине с самим собой парень будет продолжать вторить, что поступает так, как поступает, просто потому что может, а Ло практически никогда не говорит ему «нет». Стянув с деревянной дверцы белоснежную хлопковую толстовку с безвкусными черными вставками, которая безо всякой здравой причины полюбилась Лололошке, и выудив из груды вещей похожие по цветовому сочетанию спортивные шорты, он направился в ванную. Мгновение, — и едва испачканная в муке одежда летит в стирку, а Джон, чуть помешкав, оказывается под теплыми струями воды. «Дом», — навязчиво крутится в голове, пока парень слегка ежится от приятно растекающегося по телу вместе с жидкостью чувства. Свою съемную квартиру Джон никогда не воспринимал домом — просто место, в котором он иногда ночует. Справедливости ради, для парня это жилище, безликое и пустующее, действительно являлось неплохим убежищем, пока мрачные мысли не начали захлестывать с головой. Но, если оглянуться назад, то можно отследить неприятную тенденцию: за последний год интервалы между срывами с каждым месяцем стабильно становились все короче, пока нахождение в одиночестве не превратилось в совершенно болезненное действо. Джон нервно сглатывает, провожая взглядом струящиеся водные потоки, что стремительно скрываются в незримых глубинах водопровода, а потом крючится и, зажмурив глаза, прячет голову в коленях. Слабость непозволительна, слабость губительна, слабость — слово, которое он мысленно повторяет по десятку раз на дню, но истина в том, что у Джона остается все меньше сил быть «сильным». Ничего глобального не происходит, но пресные воды мешаются с солеными и парень, едва слышно всхлипывая, дрожит в плечах. Замок на двери защищает от иссиня-черных глаз, но ударяющие по макушке капли не помогают спрятаться от мыслей, которые упорно нашептывают на ухо уже опротивевшее имя... Джон не может вспомнить и дня, когда Молли бы не мозолила глаз своим существованием. Стоит украдкой зацепить ее взглядом, как что-то в глубинах грудной клетки начинает истошно вопить и рваться наружу. При виде нее резкие замечания и язвительные оскорбления слетают с кончика языка сами собой, а жажда вновь лицезреть ее униженное зареванное лицо пересиливает здравый смысл. Этот феномен — не что-то интересное, и тема эта явно недостойна рассуждений; но отделаться от мыслей невозможно. С точки зрения морали поступки Джона можно назвать жестокими, однако чувства, которые он испытывает по этому поводу, далеки от сожаления. «Дурной характер»? — Джон, вероятно, издевательски рассмеется в лицо тому, кто посмеет произнести это сочетание слов, бросая снисходительный взгляд на его стан. Общественные стандарты условны, а характер Харриса — одна из основных причин, по которым он до сих пор никогда не терял лицо. Легко оставаться на вершине социальной лестницы, если все твое нутро кричит, что навязанные нормы морали не имеют над тобой власти. Джон не привык слушать жалобные отголоски собственной совести, сравнивая зудящее чувство с назойливой, но безвредной мухой. В конце концов, выбор прост: если желание навредить сильно, то нет ничего плохого в том, чтобы поддаться порыву и сорваться на первом, кто попадет под руку. Так не придется сомневаться. Проблема заключается лишь в том, что для психики Джона нет разницы, как именно он будет оправдываться перед собой, ведь итог неизменен, — чем больше парень подчиняется импульсивным желаниям и эмоциям, тем труднее становится контролировать свое тело. Когда он перестает задумываться над тем, как поступить, и интуитивно выбирает стратегию «бей, не беги», он самолично лишает себя того немногого, что в обычное время позволяет ему глубоко дышать. Его логика теряет всякий смысл, холодный ум сменяется смесью из горячей злости и страха, а обожженные внутренности превращаются в догорающие угли. На этом пути нет будущего, а дорога, на которую он ступает, давно не опалялась пламенными лучами солнца. Харрис не может обозначить в этом своей вины — слишком уж часто отталкивал Молли. Невидимая грань стерлась одновременно с развитием в парне не беспочвенной убежденности, быстро достигшей своего апогея, — наивная девчонка никуда от него не денется. Джон может делать все, что захочет, предоставив грязную работу Молли, которая по собственной инициативе приползет к нему на коленях и взмолится о прощении. Она в очередной раз найдет несправедливому поступку нелепое оправдание, а парень с радостью примет его за показную истину. Сколько раз он давал ей шанс уйти? И сколько раз лицезрел омерзительную картину: эта дрянь, трясущаяся и глотающая слезы, смотрит на него из-под широко распахнутых ресниц, в смирении опустив плечи? Всегда, без исключения, в ее глазах блестела эта выводящая из себя надежда. Она отказывалась отрекаться от него. И иногда, в особенно спокойные дни, Джон не мог не противиться себе, пока земля уходила из-под ног, а ребра зудели под натиском трудно различимой эмоции. Признавать не хотелось, но от настойчивости Молли сердце едва не выскакивало из груди, а разум вторил о необходимости ринуться прочь, лишь бы убрать из поля зрения чужую неуверенную улыбку. Но Джон не бежал. Он твердо стоял на месте, поджимая губы, и до крови прокусывал щеку изнутри, пытаясь добиться хотя бы мнимого ощущения внутреннего успокоения. После он неизменно выливал накопившуюся горечь на хрупкую фигуру девчонки, возвращая себе остатки контроля. Ведь главным в их отношениях всегда являлся он. Не она. Джон лишь терпит ее присутствие рядом. Потому что лучшей альтернативы пока не нашел. Для Джона Молли словно банка, в которую суеверный человек небрежно складывает все накопившиеся негативные чувства, закрывает крышкой и ставит подальше на пыльную полку ожидать следующей встречи. Другого назначения у такой банки быть не может, а значит и сама Молли вне своей роли эмоционального ведра бесполезна... Или он просто убедил себя в этом? Засыпая уткнувшись носом в стол, Джон время от времени видит сон, основанный на реальном воспоминании. В нем события следуют четкой хронологии. Возможность действовать и мыслить ощущается в нем как плевок в лицо. Сотни переигровок, сотни проигранных ночей наталкивают лишь на одну мысль: все — тлен, и изменить ход сна невозможно. Логика повествования никогда не нарушается: его комната, мирно играющая на кровати Саша, нечленораздельные вопли. Вспоминать об этом тошно, но в то далекое время крики в их доме воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Саша не обратит на происходящее внимание, но Джон ждет — знает, как только длинная стрелка на часах совершит очередной оборот, а на циферблате минует половина десятого, все начнется по-настоящему. Во рту сухо, в ушах звенит. Окружающие звуки приглушены и доносятся словно сквозь толщу воды. Однако даже так мальчишка различает хлопок. Всегда различает. Часы встают, погружая квартиру в мертвенную тишину. Повествование застыло, и Джон знает наверняка, — чтобы выбраться из сна, нужно следовать сюжету. Он не смотрит по сторонам — помнит каждую деталь наизусть. Помнит, что рядом, на кровати, застыв, сидит Саша. Ее алое платье выделяется на фоне серой комнаты, и даже если он попытается заговорить с ней, сестра не ответит. От страха сводит желудок, но он, вопреки всему, вываливает свое тело из комнаты и с трудом волочит ноги вдоль темного коридора. Ковер неприятно хрустит, словно под ногами не слипшийся ворс, а тысячи мелких костей. Сердце колотится так сильно, что начинает казаться, будто стены, подражая его натиску, пульсируют в такт — чем дальше по коридору, тем сильнее они сжимаются вокруг него. Юный Джон мнется в нерешительности. Он знает, что ждет его дальше, но от этого знания легче на душе не становится. Дышать все труднее и труднее. Воздух сгустился и забил дыхательные пути. Если ждать слишком долго — задохнешься. Тело противится гипоксии, а мышцы сами толкают вперед. Стены дрожат все сильнее, штукатурка чуть не сыпется с потолка, и он, сжавшись, осторожно заглядывает на кухню. Страх парализует от лицезрения отвратительной картины, а мышцы лица медленно вытягиваются вниз: его мама стоит, облокотившись о стену и запрокинув голову назад, пока струящаяся из носа вязкая алая жидкость уродует ее лицо. Она остается молчалива, а выражение ее лица подобно лику иконы — такое же безучастное и пустое. Она не обращает на Джона никакого внимания. Он здесь лишний, чужак в собственном семейном кругу. Даже сейчас она исключает его из поля зрения, не предупреждает об опасности, не защищает. Проход узок. Отца не видно — Джон точно знает, что это животное здесь, но его взгляд остается прикован к матери. Та лишь слабо ежится, когда из-за холодильника появляется жилистая рука и тянет ее за волосы. Джон отшатывается. Жар охватывает тело, и в поле зрения медленно вплывает само... существо. Перегоревшая лампочка светит тускло, отбрасывая на его лицо черную тень. Карие глаза безумны, изо рта брызгает слюна. Виновник торжества нависает над матерью, пыхтит и разносит по помещению аромат перегара и крепкого пива. Стоит женщине едва слышно пискнуть, как он швыряет ее на пол, и та оседает, словно безвольная кукла. Лампочка предательски мигает и одутловатое лицо, искаженное в крайнем состоянии ярости, вмиг оказывается перед застывшим мальчишкой, а рука, исчезнув из редких волос матери, тянется к его горлу. Джон не может сдвинуться с места. Сколько бы раз ни повторялся этот сюжет, его тело не переставало дрожать от ужаса. В кульминации он всегда совершал одно и то же действие, от которого по пробуждению в раздражении сводило скулы: прикрывал голову руками и жмурил глаза, считая до десяти. От воспоминаний о том дне каждый раз без исключения становилось дурно. Даже в бодрствовании Джон ни на минуту не забывал, как оторопел и прикусил язык, не в состоянии произнести и слова. Молчать было совершенно ему несвойственно, но в тот раз он инстинктивно уподобился матери и сейчас прекрасно понимал почему. Проявление инстинкта самосохранения во всей его красе: когда ты мал, а перед тобой некто старше, сильнее и злее, все, что ты можешь — застыть и надеяться. Тогда, стоя в паре метров от омерзительного животного в лице собственного отца, Джон, может и неосознанно, но понимал: скидку на то, что Джон — его родной сын, отец не сделает. Ровно в это мгновение в мальчишке зародилось новое чувство — истинное осознание собственной беспомощности, преследующее его по сей день. Рождение беспомощности убило в его глазах отца, из праха которого восстал монстр во плоти: существо с дикими глазами и мощными цепкими лапами. Происходящее не просто напоминало пытку, оно было пыткой в общем смысле этого слова. Царапающим мозг напоминанием о несправедливости жизни и отравляющим душу осознанием того, что сбежать ни от себя самого, ни от тяготящих душу воспоминаний Джон не может. До сих пор, с криком просыпаясь от этого повторяющегося кошмара, он каждый раз сжимает пальцы в кулак, выплевывая проклятия в безмолвную пустоту одинокой квартиры. Харрис проклинает свою мать, слабую и бессильную, равнодушную и эгоистичную. Он проклинает ее за то, что она даже не попыталась защитить себя или, хотя бы, свою драгоценную дочь. О мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды, и всякому, кто использует иную (пусть и верную) трактовку высказывания Хилона, парень лично продемонстрирует очевидные пробелы в моральной составляющей своего нутра. Продолжение воспоминания никогда не проигрывается во сне, но память Джона — одновременно чудеснейший дар и страшнейшее проклятие. Даже если парень сильно постарается, он не сможет стереть из памяти события ни того дня, ни любого другого. Когда синяк на щеке матери зажил, а мальчик смирился с происходящим и перестал непроизвольно вздрагивать, задевая робким взглядом чернеющие на стенах тени, отец приполз к матери на коленях. Он клялся ей в любви, обещал завязать с выпивкой и больше никогда в жизни не поднимать на нее руку, и она без зазрения простила его. Застав за обеденным столом по-барски уплетающего пресный суп отца, рядом с которым подобно юле кружилась мать, то и дело поглаживая сальную лысеющую голову, Джон осознал одну простую истину: родителей у него нет. Он самолично похоронил их, а на воображаемом надгробии выцарапал незамысловатую эпитафию: «Без скорби и жалости». Тогда, в далеком детстве, маленький мальчик пообещал себе стать человеком, который сознательно оставит единственный вялый цветок на дешевой двойной могиле и уйдет — молча, без слез и сожаления, ни разу не обернувшись назад, чтобы никогда больше не почтить недостойных своим присутствием. Таково возмездие. И сейчас Джон нехотя допускает тот факт, что до сих пор пожинает плоды дурного влияния своих прародителей. Его страх перед беспомощностью — есть продукт влияния матери, а проблемы с агрессией и жестокость — прямая вина отца. Возможно, будь он изолирован от них чуть раньше, вырос бы совершенным человеком, но прошлого, как говорится, не воротишь. Оно всегда маячит где-то на горизонте — тихо выжидает в прохладной тени днем, но выползает из-под кровати под покровом ночи и душит, заполняя собой мысли и чувства. Харрис не чувствовал угрызения совести, срываясь на матери. Он не понимал ее, а в этом непонимании рождалась злость. Джон изо всех сил пытался выудить из нее хоть что-либо, но та лишь отводила взгляд и поджимала губы. Почему она не отвечает? Почему не удостоит его хотя бы взглядом? Эта женщина не давала ему ни намека на чувства, но по какой-то странной причине, стоило ему отойти от нее, как навязчивое чувство неправильности происходящего начинало копошиться в его внутренностях, вываливая наружу всю подноготную. Рационально он понимал все. Знал, что любое действие, которое бы он ни предпринял, оказалось бы бесполезным, а мотивация, разгоняющая кровь для продолжения бессмысленных попыток — лишь продукт предсмертной агонии детской надежды. Но Джон в своей юношеской истерии принял бы все: хоть малейшее изменение в мимике лица, хоть пощечину, хоть презрительный плевок. Но, по горькой иронии судьбы, он не мог получить даже этого. Джон не мог смотреть в зеркало. Он проводил параллели между собой и отцом: такие же карие глаза, такие же слегка вьющиеся волосы, до болезненного схожие черты лица. В детстве соседи часто непрошено комментировали: «Мальчик просто копия своего отца!» — но содержали эти слова явно оскорбительный подтекст. Всего мгновение, и беззвучные рыдания сменяются пустотой. Не тягостной, не умиротворяющей, а царапающей ребра и заднюю стенку горла. Порой Джон воображает себе рычажок в мозгу, дернув за который он мог бы отключить голову и предаться приятной тишине, лишенной утомляющих мыслей; но это никогда не помогает. От воспоминаний сбежать невозможно. Жить тяжело. Невообразимо. Но не жить — слишком легко для такого как Джон. Упав, он двадцать раз расшибет лоб, пытаясь подняться, но преодолеет себя. Потому что альтернатива его не устраивает. Потому что утонуть в луже, переплыв перед этим океан, — выбор недостойный его. Вода, практически кипяток, обжигает щеки, пока Джон пытается стереть с кожи соль. В последнее время он позволяет себе слишком многое, и проблема эта требует немедленного решения. Однако Джон подумает над этим позже; сейчас — полотенце, постель и сон. Без кошмаров, без ненужных мыслей. Взгляд неволей падает на зеркало. На запотевшем стекле его силуэт едва различим, но этого хватает, чтобы в неудовольствии хмыкнуть и отвернуться. У Лололошки совершенно нет вкуса, зато в его толстовке, наспех натянутой на голую кожу, тепло. От нее пахнет чистотой, спокойствием и непривычным умиротворением. Джон морщится, отгоняя от себя нахлынувшую сентиментальность. Тепло — и тепло, нет в этом ничего благоговейного. А если и есть, то попытка придать обыкновенным вещам потаенный смысл — удел религиозных фанатиков, к коим Джон не примкнул бы даже под дулом пистолета, брезгуя заразиться посредственностью мышления. В конце концов, теплая одежда должна греть — это аксиома, естественное положение вещей. И знание того, кому тот или иной кусок ткани принадлежит, сути не меняет. Паркет холодил голые ступни. Ощущение это было странное, но Джон, качнувшись, уже двинулся по коридору. Не терпелось запрыгнуть под тяжелое пуховое одеяло и уснуть под теплым боком Ло, пока тот будет привычно сопеть в ухо. Думать об этом не имело смысла, но и отрицать положительное влияние, которое Лололошка оказывал на его сон, было невозможно. В одной постели с ним Харрис неизменно проваливался в негу. Накопившаяся за день тревога сходила на нет, а чужая навязчивая близость начинала граничить с чем-то блаженным и умиротворяющим. Это была единственная форма зависимости, от которой Джона не тошнило. Избавиться от кошмаров хотя бы на ночь, пробыть в приятном забытии хотя бы несколько часов... Оно определенно стоило того. Лишь во время дремы в этой квартире образ Саши вел себя спокойно. Она улыбалась шуткам, искренне радовалась сказкам, заливалась смехом, бросаясь Джону на руки. Эта версия повторяла характер его сестры настолько правдоподобно, что, при желании, можно было запросто представить, словно она никогда не умирала. Но Харрис старался не обманываться, опасаясь дойти до безумия. Одного раза в его истории было достаточно, и по второму кругу переживать смерти хотелось едва ли. Ло был ядом для его независимости, но и лекарством от самой сильной фобии — фобии одиночества. Словно Джон годами ел одно и то же, пожиная плоды чужого равнодушия, а потом совершенно случайно вкусил нечто иное, изысканное, и вдруг осознал, что организм протестует против приевшейся горькой пищи. Ло обращал на него внимание, даже если Джон ничего не делал. Писал первым, заполнял звенящую тишину пустыми разговорами, всюду ходил следом и каждый раз звал с собой, если ему куда-нибудь было нужно. Харрис впервые столкнулся с тем, что может просто... перестать быть громким. Вряд ли Лололошка сам понимал, насколько важную функцию выполняет в реалиях чужого мира. Где бы сейчас находился Джон, если бы четыре года назад в его жизни не появился юноша с озорными иссиня-черными глазками? Даже думать не хотелось. Все не рухнет в одночасье, если Дейвисон однажды уйдет. Джон привык справляться со всем один. Другой вопрос: хотел бы он продолжать справляться? — да и тот, скорее, риторический. Витать в облаках, когда в квартире стоит мертвенная тишина, — решение определенно не из числа лучших. Как минимум по той причине, что Лололошка не умеет существовать в тишине, и если таковая начинает царить в месте его обитания — быть беде. Стоило Джону перешагнуть порог спальни, как в лицо прилетела голубоватая бамбуковая подушка — слишком мягкая, чтобы навредить, слишком большая, чтобы не сбить с толку. Джон ошарашенно отшатнулся, но орудие нападения рефлекторно обхватил обеими руками. Со стороны окна тут же раздался заливистый смех. Джон моргнул. Потом еще раз. Медленно опустил взгляд на вычурную наволочку, потом — перевел его на ухахатывающегося друга. Джон не злился. Не на Лололошку. Но наблюдать, как этот идиот чуть ли не рыдает от безудерного смеха, тыча в него пальцем, мягко говоря, раздражало. — Ты бы... — синеглазый захлебнулся собственной слюной, прокашлялся и засмеялся вновь. — Видел бы ты свое лицо! Джон позволил себе закатить глаза. И как только Лололошке удается превращать любую ситуацию в паршивую комедию? Попытавшись придать своему голосу строгости, он сухо уточнил: — Серьезно? Там точно была мука? Поощрять подобное поведение было нельзя. Но отказать себе в удовольствии проучить этого нахального мальчишку звучало слишком жестоко по отношению к себе. Отмахнуться от возможности развлечься, используя методы Лололошки против него самого? Да ни в жизнь. Покрепче обхватив подушку, он рванул к Ло. Тот с визгом прыгнул на кровать в попытке перекатиться и юркнуть за дверь, но не успел. Джон действовал на опережение: двинулся к кровати быстрее, чем синеглазый юноша успел приземлиться, схватил его за ворот футболки и прижал к матрасу, для уверенности придавив бедра коленом. Как только Ло оказался обездвижен, Харрис с силой приложил подушкой по его лицу и, для наглядности, повторил это действо еще раза два. Юноша фыркнул и выставил предплечья, защищаясь. Его радужка хитро блеснула в свете настольной лампы, а волосы растрепались по покрывалу. Распластавшийся по кровати, с приоткрытыми губами, он выглядел восхитительно. Лололошка заметил блуждающий по нему взгляд. Определенно заметил. И не постеснялся использовать заминку Джона против него самого. Его ладонь плавно поднялась вверх, подушечки пальцев коснулись пульсирующей артерии у основания шеи, и от этого в животе что-то заныло. Всего мгновение промедления — и Ло уже победоносно восседает сверху. Джон смотрит на него внимательно, разглядывает и без того знакомые черты лица, следит за дрогнувшим уголком чужих губ... Взгляд синих глаз жжет. Постель под спиной ощущается мягче обычного. Блядство. Юноша наклоняется к нему — недостаточно близко, чтобы опалить кожу, но достаточно для того, чье дыхание уже сбилось. — Признаешь, что я победил? — он намеренно понижает голос, заискивает. Джон не может отвести взгляд. Искренне пытается, но мысли то и дело забиваются единственным постыдным желанием: схватить этого придурка за волосы и притянуть ближе. И без того малое расстояние дразнит, но Джон, вместо того чтобы поддаться соблазну, фыркает, несильно толкает друга в грудь, напоминая о нарушенных границах личного пространства, и бурчит: — Может, тебе еще похлопать, приговаривая, какой ты молодец? Слезай давай, горилла. — Можешь и похлопать, — хмыкает Лололошка, перебираясь на край кровати, чтобы поднять одеяло, сползшее на пол. Юноша расправляет его, накрывает недовольствующего из-за пыли Джона и устраивается у него под боком. — Зануда. Джон не возникает, когда друг прижимается сбоку и закидывает на него ногу, — смирился. В очередной раз выслушивать получасовые оправдания о том, что Лололошка мерзнет, хочется едва ли, и Харрис выбирает путь наименьшего сопротивления. — Ты не ходил в душ, — устало констатировал парень. — В раковине вымылся, ты не выходил долго. Тишина длилась не долго, Лололошка быстро нашел тему для разговора. — Ты думал, что будешь делать после выпуска? — как бы невзначай прошептал он, и Джону пришлось напрячься, чтобы разобрать его невнятную речь. — Либо поступлю куда-нибудь, либо займусь репетиторством на полный день. — А я хочу попробовать себя в качестве бариста, — заявил юноша, хотя Джон не спрашивал. — Знакомый работал в кофейне неподалеку от парка. С цветастой вывеской, если помнишь. Говорит, условия там неплохие. Персонал дружелюбный, кстати, я лично проверял, — он потерся носом о чужую ключицу, пытаясь отыскать более удобное положение головы. — Даже контакт владельца дали. Душевная женщина, как оказалось. Мы с ней неплохо поговорили. Возможно, летом возьмет меня на стажировку. Посмотрю, что да как, вдруг не понравится. Харрис промолчал. Лололошка не нуждался в ответах, когда дело доходило до вечерних разговоров ни о чем. Слушать поток его мыслей было так же привычно, как ощущать теплую руку, уместившуюся на поясе, или внимать дыханию, странно щекочащему кожу. Пусть говорит, если хочет, прикасается, если удобно, дышит, если нравится. — Дядя говорит, что нужно получить высшее. А мне б до выпуска из школы дотянуть, учиться жутко надоело, — пожаловался он, на что Джон издал непроизвольный смешок. — Эй, не смейся, — юноша повернул голову и легко прикусил чужое плечо, после чего вновь устроился на ключице. — Бедняжка, — не удержался от подкола Харрис, — наверное, утомительно посещать школу раз в неделю. — Если бы кое-кто избавился от привычки дебоширить на уроках, а потом вместо директорского кабинета заявляться в мой класс и уводить меня из школы, я бы посещал чаще, — с охотой ответил Лололошка. — Да, — согласился Джон, — два раза в неделю — тянет на золотую медаль. Юноша ущипнул его за бок — не больно, но неприятно, заставляя зашипеть. — Может и не на золотую. Но шоколадную получить точно удастся. — Если бы ты хоть раз взглянул на состав этого «шоколада»... — Бу-бу-бу, — тут же перебил его Ло, — угомонись со своим составом, мистер Всезнайка. Иначе в следующий раз я узнаю состав твоих излюбленных клубничных коктейлей. — Понял, молчу, — без сопротивления согласился Джон. Во вредности состава сахарной бомбы под кодовым названием «молочный коктейль» он не сомневался. Юноша тоже притих. Тяжесть его тела действовала на кареглазого усыпляюще. Харрис уставился в потолок, оттягивая момент засыпания. Ветер за окном еле слышно завывал, разбитый горшок покоился в мусорном ведре, а потревоженная ранее фиалка вновь красовалась на подоконнике. У Лололошки не было привычки ругать Джона, даже если тот делал что-то не так. Парень привыкал к этому долго. Годами ждал подвоха, опасался, что еще чуть-чуть и друг наконец сорвется. Но он не срывался. Более того, казалось, будто в мировоззрении синеглазого шатена это и вовсе не имело никакого значения. Харрис притих, вслушиваясь в чужое дыхание, — все более глубокое и размеренное. Его друг всегда засыпал быстро, хорошая привычка. Иногда Джон подолгу не смыкал глаз, наблюдая за ним. Поражало, насколько спокойным и безмятежным был сон Ло. Он не ворочался, не бормотал под нос что-то бессвязное, не просыпался. На его лице застывало то блаженное выражение лица, которое Джон изредка улавливал в моменты особенного умиротворения. Удержаться от того, чтобы запустить пальцы в шатеновую шевелюру было сложно, поэтому парень не воспротивился этому позыву. Волосы синеглазого были мягкими и пахли чем-то свежим, мятным. Дейвисон легко тряхнул головой, когда Джон очертил пальцами дорожку от уха до основания шеи, однако сон его остался все таким же безмятежным. Ненароком Харрису подумалось, что его друг напоминает котенка, — маленького, беззащитного, слепо доверяющего этому жестокому миру. Ему не хотелось, чтобы что-то менялось. Пусть доверяет, пусть льнет к нему во сне, пусть ищет тепло в его объятиях. В этой простоте было свое очаровательное притяжение. Глаза сомкнулись сами собой. В этой квартире Пустота не пугала. Тьма не давила на веки, мысли не скребли стенки черепной коробки, желудок не сводило болезненными спазмами. Здесь Джон чувствовал себя так, как ему казалось, люди ощущают себя дома. В безопасности, в принятии, в любви, в... искренности. Даже если искренность строилась на партизанском молчании и попытке сохранить в тайне все, что происходило за пределами мягкой постели и близости прекрасных иссиня-черных глаз. Можно ли обличить преступлением стремление Харриса сохранить между ними это интимное чувство единения? Было ли это хоть на толику неправильно и подсудно? Едва ли. По крайней мере Харрис искренне верил в это. С Лололошкой спокойно. Сон окутывает тело приятной негой и Джон впервые за весь день может позволить себе расслабиться по-настоящему. Веки смыкаются сами собой, шум повседневности перестает волновать мысли. Покой приходит вместе с всеобъемлющим теплом. Шорох справа заставляет вздохнуть в удовольствии и медленно повернуть голову. Сквозь приоткрытые ресницы Джон смотрит на свою сестру, устроившуюся на ковре в компании любимой куклы. Уголки губ непроизвольно ползут вверх, и парень беззлобно выдыхает: — Саш, не сиди на полу, тебе нельзя переохлаждаться. Голос Джона хрипит от сонливости, нагнавшей его даже в мире грез. Парень находит это забавным и позволяет себе слабый смешок. Приподнявшись на локте, он протягивает Саше руку и помогает забраться на кровать. Ее лицо, бледное и исхудалое, выглядит таким... настоящим. Ладонь сама тянется к веснушчатому лицу, пальцы сами касаются прохладной кожи. Легкая тошнота поднимается к горлу. Харрис, неожиданно даже для себя, одергивает руку. На лице сестры он читает смятение и легкую обиду, но мысли забиваются другим. Кожа не должна быть холодной. Не здесь. Никогда здесь. Он опускает неверящий взгляд на свои руки и замирает. Глаза оценивающе бегают по смазанным алым следам, по старым белесым шрамам, внезапно начавшим кровоточить. Так не должно быть. Сестра, мгновение назад живая, безвольной куклой падает ему на грудь. Ее бледная кожа сереет, а в стеклянных глазах нет ни намека на жизнь. В жизни эта картина представляла зрелище куда более ужасное, чем жалкую попытку мозга воспроизвести тот день, но даже сейчас, спустя годы, сердце Джона пропускает удар. Это выглядело не так, но он жмурит глаза и сдерживает крик, идущий из глубин глотки. Почему? Почему это происходит снова? Почему собственная память творит с ним такое? Почему он вынужден из раза в раз вспоминать, каково ему было тогда? Это несправедливо. Все в этом блядском мире несправедливо. Смерть Саши несправедлива. Потеря Джона несправедлива. То, что произошло позже, тоже было несправедливо. Он сжимает ее хрупкие плечи до хруста, трясет бездушное тело, в котором когда-то по венам текла жизнь, наполненная запятнанным светом, смехом и любовью. Любовью столь сильной, что смогла растопить даже сердце их безразличной матери. Это все не по-настоящему; но в мире за пределами его разума это произошло взаправду. И от этого осознания Джона корежит. Он прикусывает язык, считает до десяти... Мир трясется. Джон ощущает это даже сквозь закрытые веки. Стоит ему распахнуть глаза, как очертания комнаты, которую он когда-то иронично называл «своей» расплываются, а взору предстает взлохмаченный и очевидно взволнованный друг. — Все в порядке? — Лололошка шепчет, наклоняясь ближе, чтобы разглядеть чужое лицо и утвердить: — Ты плачешь. Пелена ночной тьмы не спасает Джона от позора, но он все равно смахивает предательские слезы и пытается соврать: — Спросонья слезятся, не нависай так. Он знает, что его ложь звучит неубедительно, — читает по взгляду Ло, по прищуренным внимательным очам, сжатым в тонкую линию губам и дрожащему в напряжении кадыку. Лололошка ничего не отвечает в ответ на предложенное оправдание, лишь падает на Джона и прижимается щекой к его груди. — Да слезь ты, придурок, — шипит Джон, — негромко, подражая прежнему тону Лололошки. На попытки столкнуть себя, Лололошка гортанно смеется и лишь сильнее жмется к Джону. — Ты теплый, — все так же тихо выдыхает он и, щекоча, проводит носом по ключице, — и шумный. Спустя минуту активных попыток, Харрису все же удается чуть ли не за волосы стянуть чужую тушу с себя, но стереть самодовольную нахальную ухмылку с лица друга не выходит. — Тебе стоит больше отдыхать, — твердо заявляет обладатель прекрасных иссиня-черных глаз, и Джон ловит себя на том, что слишком внимательно разглядывает их. — В последнее время нервный какой-то. И колючий, — юноша смеется сам себе, но быстро возвращает серьезное выражение лица и, ущипнув соседа по постели за бок, вопрошает: — Хочешь массаж? Может, расслабишься. Джон дергается как ошпаренный. Ненамеренно. Возможно, дело в том, что Лололошка увидел его в момент слабости, возможно, в чем-то еще, но чужие прикосновения сейчас обжигают подобно раскаленному металлу. Парень практически готов поклясться, что ощущает, как кожа начинает плавиться, и чувство это отнюдь не приятное. Он поспешно поднимается с кровати, цепляет носком край ковра и сбивает его, едва не падая. «Не нужно» — бросает он коротко и, сам не зная от чего бежит, ретируется в ванную комнату. Он не в первый раз просыпается в слезах. Но с Лололошкой... на его глазах он никогда не позволял себе подобного. Спать с ним всегда было спокойно. Джон захлопывает дверь за собой, его пальцы дрожат на ручке, а дыхание сбито, словно он только что пробежал марафон. Что думать — непонятно. Объясняться утром не придется, его друг слишком тактичен, чтобы поднимать эту тему, но теперь он знает: что-то не так. И Джон не уверен, что сердобольный Лололошка сможет выкинуть этот инцидент из головы. Тяжелый вздох превращается во всхлип, и Джон бросается к раковине, чтобы, склонившись над ней, прижаться челом к предплечью и подавить рыдания. Со смерти Саши прошло уже четыре года, воспоминания о ней не должны быть настолько болезненны. Но его все равно выворачивает наизнанку от малейшего напоминания. Перед глазами все еще стоит ее бездыханное тело, а ее могила по-прежнему место, от посещения которого он не может отказаться. Справедливость — ложь, сказка, как одна из тех, что Харрис рассказывал Саше перед сном. Но почему на душе скребутся кошки? Почему он не может перестать думать о том, какое будущее могло бы ее ждать? Даже если будущего она была лишена еще до своего рождения. Джон с трудом открывает глаза, до упора поворачивает смеситель и открывает воду. Он с фанатизмом натирает глаза, ледяная вода жжет, но мысли жгут сильнее. Он не должен думать. Не должен вспоминать. Не должен лить слезы. На кашель пробивает не сразу, но когда это происходит, ненароком начинает казаться, что смерть уже стоит на пороге. Джон складывается пополам, и его выворачивает прямо в раковину. Кровь выходит сгустками, колени подкашиваются. Когда спазмы прекращаются, он медленно поднимает взгляд и исподлобья вглядывается в зеркало: окровавленный подбородок, одутловатое лицо, дрожащая жилистая рука, тянущаяся к лысеющей сальной черепушке... Его бросает в озноб. Становится страшно. По-настоящему страшно. В желудке бурлит, сердце стучит где-то в глотке. Хочется бежать, но как только Джон делает шаг в сторону выхода, он подскальзывается на гладком кафеле и падает. Удар о керамику оказывается болезненным и расходится по черепу с оглушающим звоном. В глазах темнеет, и единственное, что чувствует Джон, — погружение под воду. Он пытается схватиться за бортики, но пальцы соскальзывают. Толща воды давит на грудь, воздух выходит из тела против воли, предплечья и запястья горят невыносимой болью. В нос бьет знакомый не понаслышке запах спирта и медикаментов, и Джон больше всего боится проснуться в той реальности. Легкие заполняются водой, а силы к сопротивлению покидают тело. Снова. Одежда неприятно липнет к телу, глаза открыть не получается, тьма сжимает глотку. Страх постепенно сходит на нет, замещаясь отравляющей Пустотой. Парень готов смириться со своей участью, готов захлебнуться и покинуть бренное тело, но чья-то сильная рука тянет его за ворот футболки и в мир возвращаются краски. Он выплевывает воду, заходится кашлем и практически падает на своего спасителя. В бреду ему чудятся угольные волосы и дешевый парфюм, но минутное помутнение проходит, когда знакомый голос в панике зовет его. — Джон! — Ж-жив я, — выплевывает вместе с очередной порцией воды Джон. Выходит слабо, — Не ори мне на ухо, голова трещит. Лололошка прижимает его к груди так сильно, что Харрис заходится кашлем вновь. Тогда юноша, нервничая, выпускает его из объятий. — Тебя как угораздило-то? Чувствуешь себя нормально? Скорую вызвать? Дейвисон суетится, но успевает подхватить Джона под мышки, когда тот, не в состоянии сохранять равновесие, пытается осесть на пол. — В порядке, — ложь. Джон не в порядке. Никогда не был в порядке, — в порядке я. Харрис не успевает опомниться, когда его подсаживают и размещают на стиральной машинке, а теплые грубоватые ладони опускаются на щеки. — Я здесь, — шепчет Лололошка, соприкасаясь лбами, — я всегда здесь, Джон. Ты можешь довериться мне, если будешь чувствовать себя нехорошо. Ладно? Харрис молчит. Он не знает, что отвечать на подобную откровенность. Лололошка говорил и продолжает говорить подобные вещи постоянно, но Джон... он не уверен, что готов доверять людям. Тем более если доверять — значит рассказать о том, почему он не может дорожить своей жизнью. Дейвисон вздыхает — без злости, без раздражения. И Джону действительно кажется, что его друг понимает все. Будто он способен понять природу любой тревоги, лишь взглянув в его глаза. Это умиротворяет. Это расслабляет. Это заставляет волнение расходиться дрожью по телу. Лололошка чувствует это; точно чувствует — по тому, как изменился ритм чужого дыхания, как дрогнула янтарная радужка, когда он склонился к уху. От ощущения чужих горячих пальцев под сырой хлопчатой тканью хочется взвыть. Мышцы живота напрягаются, а от дыхания, опалившего ушную раковину, в груди становится невероятно полно. Лололошка всегда позволял себе слишком многое, но, блять, Джон бы соврал, если бы хоть раз обмолвился, что ему это не нравится. Потому что нравится. До одурения нравится. — Тебе стоит больше отдыхать, — вновь повторяет юноша, но Харрис вслушивается не в речь, а в биение собственного сердца. Его рука перехватывает чужое запястье, пытаясь остановить непотребство, но Ло лишь хмыкает и стряхивает ненадежную хватку. Харрис позволяет подтянуть себя к краю и не возражает, когда длинные пальцы поддевают резинку шорт. — Такой напряженный, будто кто-то умер. Джон стискивает зубы. Уши горят, во рту становится сухо, а рука, та самая, что не смогла оттолкнуть юношу минутой ранее, плотно сжимается на чужой шее. Сила возвращается к нему с волной жара. Чужие ногти впиваются в бок и в районе бедра. Острая боль оповещает о проколотой коже, но парень игнорирует это ощущение. Его интересует радужка, налитая кровью — буквально кровью. Лик его «друга» нечитаем, и легче от этого становится вряд ли. — Ты чего? — спрашивает тварь, словно действительно не понимает. — Глупый маленький Джон, я ведь люблю тебя. Ладонь сжимается крепче, пытаясь передавить гортань, перекрыть доступ к кислороду. Существо лишь смеется над его попытками. — Это даже мило, — шипит оно, щурясь. Волосы существа чернеют, а радужка начинает сиять невыносимо знакомым темно-голубым блеском. — То, как ты хвастаешься за наивные надежды. И впрямь надеешься, что у тебя есть хоть шанс? Джон кривится. Не слушать. Нельзя слушать, это все бред, плод его больного воображения, отголосок прошлого, который не имеет над ним никакой власти. — Что тогда слабаком был, что сейчас остался, — оно давит. Немудрено, что тварь, рожденная под коркой его мозга, знает, где болит. — Жаль, что ты не подох тогда. Жалкая была бы смерть, под стать такой псине, как ты. Мразь. Потребовался лишь миг, чтобы позвоночник в районе шеи хрустнул, а Джон ощутил триумф, когда лик существа побледнел. — Сколько ни пытайся спорить, но от своей ничтожной сути не убежишь, Дейви. Твоя сестра хотя бы пыталась, — от смеха чудища становилось не по себе, но Харрис продолжал сжимать пальцы. — А ты хоть что-нибудь сделал? Как ты заслужил право на жизнь? Прыгал полжизни по чужим койкам, отравлял кровь кофеином, прятался от зеркал. Кисть ослабла, стоило существу вонзить когти глубже в бок. От боли в глазах потемнело, и Джон не смог воспротивиться, когда его рывком стянули со стиральной машины и уткнули носом в зеркало. — Посмотри на себя, Дейви, — он попытался отвернуть голову, но хватка на затылке оказалась сильнее его ненависти к зеркалам. — Неужто тошно смотреть на собственное безобразие? — когти поцарапали кожу на затылке. — Хоть раз в своей недостойной жизни перестань пытаться убежать от тени. Хотелось закрыть глаза, но взгляд предательски приковался к отражению. Из Зазеркалья на Джона глядел худощавый мальчишка с осунувшимся лицом. Скатавшаяся больничная рубаха висела на нем как на вешалке, а во взгляде не отражалось ничего. — Я не понимаю, — прошипел он сквозь зубы, — сейчас-то ты чего от меня хочешь? Раскаяния? Существо усмехнулось — недобро, но с высокомерным снисхождением. — Каяться поздно. Воздаяния тебе не избежать, Дейви. — Я не верю в судьбу. — А судьба не верит в тебя. Зато верили люди — те самые, чьи старания ты выбросил в мусорку. Рано или поздно они поймут, что ты — всего лишь трус. А когда поймут — придут за отмщением. Джон успел лишь коротко выдохнуть, когда его болезненно дернули за волосы, чтобы посильнее приложить носом к зеркальной поверхности. — Урод. — Взаимно. Существо сильнее. Это злит, ведь Джон — тот, чьему разуму принадлежит это место. Но воспротивиться, когда его с пугающей легкостью швырнули в воду, он не смог. Мир потускнел, а попытка вырваться привела лишь к скорой потере драгоценного кислорода. Всплыть возможности не было, голову держали крепко, прижимая к самому дну ванной. Шансов на спасение не было. Парень захлебнулся, кровь застучала, но, как только силы начали покидать его бренное тело, сквозь толщу воды послышался чей-то голос... — Подъем! — оповестила неприятного вида женщина в халате. От белого света потолочной люминесцентной лампы, ударившего в глаза, Джон зажмурился. Вставать не хотелось совершенно, но он все же открыл глаза. Первые минуты понимание происходящего не приходило. Парень легко ежился, утыкаясь носом в серое одеяло, пока не сдался. С неохотой оторвав голову от твердой подушки, он сел. Медленно перекинув ноги через кровать, Джон свесил их и осторожно коснулся холодного пола. От мгновенного осознания передернуло. По телу прокатилась волна жара, когда взгляд метнулся к решетчатому окну, окинул больничную палату и упал вниз на его собственную одежду. Парня затрясло, как перед особенно сильным приступом панической атаки. Он не должен был просыпаться. Он не хотел больше просыпаться. Не здесь. Пожалуйста, не здесь.... Но Джон уже был здесь. И когда женщина, разбудившая его пятью минутами раннее, заглянула в открытое помещение и заверещала, он не нашелся что ответить. — Тебе особое приглашение надо? На завтрак, бегом!